Лучик солнца

Гермиона осторожно открыла дверь дома, стараясь не потревожить дочь. Роза шла рядом, её лицо было неестественно бледным, под глазами залегли тёмные круги. Каждый шаг дочери отзывался острой болью в сердце Гермионы. В доме царила непривычная тишина. Обычно здесь всегда звучали весёлые голоса и смех, но сейчас воздух казался тяжёлым и напряжённым. Гермиона помогла Розе дойти до дивана и аккуратно усадила её. Девушка сразу же опустила голову, её руки безвольно лежали на коленях. Гермиона села рядом, не зная, с чего начать разговор. Столько вопросов крутилось в её голове. Где она допустила ошибку в воспитании? Как могла не заметить, что дочь страдает? Почему всё зашло так далеко? — Рози… — тихо начала Гермиона, осторожно касаясь руки дочери. — Давай поговорим. Но Роза лишь плотнее сжала губы и отвернулась к окну. Гермиона вздохнула и продолжила: — Я просто хочу понять, как так вышло… Может, я могла что-то сделать раньше? Где я ошиблась? Молчание. Лишь тихое дыхание дочери нарушало тишину. Сердце Гермионы сжималось от боли. Она так хотела обнять Розу, утешить её, но понимала — сейчас дочь должна сама решиться на разговор. — Ты же знаешь, что я всегда готова выслушать тебя, — мягко произнесла Гермиона, стараясь сдержать слёзы. — Ты можешь рассказать мне всё. Я не буду тебя осуждать. Мы справимся с этим вместе. Ты не одна.

Гермиона закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Напряжение стало невыносимым, и она тихо встала, вышла из комнаты. Направилась на кухню, чтобы приготовить успокаивающий травяной чай. Единственная мысль крутилась в голове: «Пожалуйста, Рози, поговори со мной…»

***

Машина Гермионы бесшумно подкатила к чугунным воротам школы. Внутри, в напряженной тишине, разлитой по салону, сидела Роза. Казалось, физически она и правда окрепла: щеки зарумянились, а в глазах, еще недавно потухших, снова мелькали искорки былого огня. Но между матерью и дочерью по-прежнему висела невидимая, но прочная стена. — Рози… — тихо начала Гермиона, ловя ее отражение в стекле. Голос ее дрогнул, выдав неделю сдерживаемой тревоги. — Может, сейчас мы наконец поговорим? Я так за тебя боюсь… Ответом было ледяное, оглушительное молчание. Роза лишь судорожно сжала ремешок своей сумки, уставившись в окно с таким видом, будто за ним разворачивалось самое захватывающее зрелище в мире. Гермиона сглотнула комок в горле. Она так надеялась, что улучшение состояния дочери растопит этот лед. Но нет. Машина замерла у парадного входа. Прежде чем Гермиона успела найти новые слова, Роза резко дернула за ручку двери, выпорхнула наружу и растворилась в толпе учеников, не обернувшись ни разу. Сердце Гермионы сжалось от острой, знакомой боли. Она опустила голову на руль, чувствуя себя абсолютно беспомощной. И в этот момент ее спину пронзило странное, почти физическое ощущение — чей-то пристальный взгляд. Она медленно подняла глаза к школьным воротам. Там, прислонившись к холодному камню ограды, стоял он. Драко Малфой. Его платиновые волосы отсвечивали в утреннем свете, а пронзительно-светлые глаза, суженные, были прикованы к ней. Не к школе, не к ученикам — именно к ней. Время замерло, заставив замолкнуть уличный гул. В ее груди взметнулась буря противоречий: давняя неприязнь, раздражение… и необъяснимая, обманчивая капля спокойствия. Не думая, повинуясь внезапному порыву, Гермиона заглушила мотор и вышла из машины. Ее каблуки отстукивали четкий, нервный ритм по брусчатке, оглушительно громкий в утренней тишине. Драко не шелохнулся. — Доброе утро, — выдохнула Гермиона, вкладывая в эти два слова всю выдержку, на которую была способна. — Грейнджер, — отозвался он сдержанно. Повисла пауза, напряженная и тяжелая. Казалось, они оба взвешивали каждое возможное слово. — Я… — голос Гермионы дрогнул, и она сделала над собой усилие. — Я хотела поговорить о Розе. Она… с ней лучше. Но она не говорит со мной. Совсем. Лицо Драко смягчилось, в его глазах мелькнуло понимание. — Я знаю, — сказал он. — Скорпиус тоже ей писал, но она не отвечает. — Он… Он писал ей? — Грейнджер, я понимаю, о чем ты думаешь, но это не он. Я говорил с ним… — Я тоже думаю, что это не он, — призналась она. С самого начала она не верила, что это мог быть его сын, но паника за дочь затмила разум. — Но мне от этого не легче. Я… Я не знаю, что делать. — Как я могу тебе помочь? — его голос звучал почти мягко. Он понимал её, ведь у него тоже был ребёнок, и это придавало ей сил. Она не была одна. — Не знаю… Правда, не знаю.