Лучик солнца

Приглушенный гул голосов в коридоре казался Розе далеким, как шум прибоя из-за толстого стекла. Она шла, уткнувшись взглядом в крашенный масляной краской пол, не видя ни любопытных взглядов одноклассников, ни приветственных кивков. Внутри все обрывалось. Каждое слово матери, ее заботливый, виноватый тон, отзывалось в ней новой волной ярости. Она сжимала ремешок сумки так, что костяшки пальцев побелели, пытаясь физически сдавить этот комок обид, что стоял в горле. А в виске назойливо стучала одна-единственная мысль, чужая и навязчивая: «Встретимся в спортзале. Жду». Скорпиус. Еще один, с кем ей не хотелось говорить. Еще один, кто будет смотреть на нее с этой жалостью или, что хуже, с попыткой понять. «Нет, — твердила она себе мысленно, сворачивая в пустой боковой коридор, подальше от людей. — Ни за что. Я не пойду». Она собиралась подняться в библиотеку, забиться в самый дальний угол и переждать там все перемены, пока мир не оставит ее в покое. Но ее ноги, будто предатели, обладающие собственной волей, в решающий момент повернули не налево, к лестнице, а направо — в длинный проход, ведущий к спортзалу. Она боролась сама с собой, замедляя шаг, почти упираясь каблуками в линолеум, но все равно продвигаясь вперед. Вот он, тяжелая двустворчатая дверь, из-под которой лился рассеянный свет люминесцентных ламп и пахло мастикой и пылью. Роза толкнула дверь плечом. Гулкое, пустое пространство спортзала поглотило ее. Воздух был прохладным и неподвижным. И посреди гигантской баскетбольной площадки, под одиноко свисающей кольцом корзиной, стоял он. Скорпиус. Он не видел ее входа. Он стоял спиной, мяч в его руке послушно взмывал в воздух и с глухим, эхом отдающимся стуком возвращался обратно на ладонь. Ритмично, почти гипнотически. Тук-тук-тук. Будто секундомер, отсчитывающий тишину. Роза замерла у стены, не в силах сделать ни шаг вперед, ни развернуться и уйти. Она просто смотрела на его спину, на сосредоточенные движения, и ее злость понемногу начала тонуть в этом гулком одиночестве. И тогда он обернулся. Резко, словно почувствовал ее взгляд. Мягкий оранжевый мяч замер в его руке. Он не улыбнулся, не сделал шаг навстречу. Он просто смотрел на нее через все пространство зала. Не говоря ни слова, он мягко толкнул мяч в ее сторону. Тот покатился по паркету, оставляя за собой едва слышный след, и остановился ровно на полпути между ними. Роза сделала шаг. Затем другой. Ее шаги эхом отдавались под высокими сводами, звуча неестественно громко. Она подошла к мячу, наклонилась и выпрямилась, зажав мяч в руках, чувствуя его шершавую поверхность кончиками пальцев. Она не смотрела на Скорпиуса. Она смотрела на кольцо на другом конце зала — далекое, недостижимое, как все, чего ей хотелось в последние дни. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Злость на мать, усталость, чувство потерянности — все это просилось наружу. Она резко, почти яростно, сделала бросок. Движение было нервным, порывистым. Мяч пролетел по высокой, некрасивой дуге, с глухим стуком ударился о щит и отскочил в сторону, так и не коснувшись даже сетки. Промах. Полный, оглушительный промах. Роза замерла, сжимая пустые ладони. Казалось, эта неудача стала последней каплей. Где-то глубоко внутри что-то надорвалось. Она обернулась к Скорпиусу, ожидая насмешки, совета, чего угодно. Но он просто молча смотрел на нее. Его взгляд был не осуждающим, а… понимающим. И от этого стало еще больнее. — Хватит, — ее голос сорвался, прозвучал хрипло и громко в тишине зала. — Перестань, пожалуйста, писать мне. Оставь меня в покое. Она не планировала этого говорить, но слова вырвались сами, ведомые усталостью, которая вдруг накатила волной, сгибая ее плечи. — Я так устала, Скорп… — ее голос дрогнул и окончательно сломался. Она бессильно обхватила себя руками, словно пытаясь удержать от распада, скрестить лопатки, спрятаться. Глаза застилали предательские слезы. — Я просто не могу больше. Со всеми этими разговорами, с этими взглядами… Она не закончила. Внезапно он сократил расстояние между ними. Не шагом, а каким-то одним резким, стремительным движением. Он не говорил ни слова. Он просто взял ее лицо в свои руки и притянул к себе, целуя ее. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был поцелуй-ответ. Поцелуй-тишина. В нем не было страсти, в нем было понимание. Губы его были мягкими и теплыми, и они словно вбирали в себя всю ее боль, всю усталость, все невысказанные слова. Это был поцелуй, который говорил то, чего нельзя было выразить предложениями: «Я здесь. Молчи. Я тебя понимаю». И Роза замерла, перестав дышать, ее руки все так же были скрещены на груди, но напряжение из них стало уходить, растворяясь в этом прикосновении. Его губы были убежищем, тихой гаванью, куда не долетали ни гулкие звуки спортзала, ни навязчивые мысли. На несколько секунд Роза позволила себе раствориться в этом моменте, в его тепле, в простом человеческом прикосновении, которого ей так не хватало. Но когда Скорпиус медленно отстранился, разрыв был болезненным, как отрывание пластыря. Воздух снова стал холодным и реальным. Он смотрел на нее, его глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были серьезными до боли. Он все еще держал ее лицо в ладонях, и его большие пальцы легонько провели по ее скулам. — Рози… — его голос был тихим, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Мне кажется… нет. Я не «кажется». Я влюблен в тебя. Слова повисли в воздухе, тяжелые и оглушительные, как удар гонга. Они должны были согреть, обрадовать, вызвать смятение. Но вместо этого по ее спине пробежал ледяной холод. Она как будто вынырнула из глубокого транса. Ее взгляд, затуманенный секунду назад, стал острым и ясным. И в этом новом, резком фокусе черты Скорпиуса начали плыть, искажаться. Платиновые волосы стали темнее, на миг показавшись каштановыми. Прямой, уверенный нос — более изящным и с горбинкой. А в серых глазах, в которых она должна была увидеть обожание, проступила знакомая, пожирающая страсть, смешанная с ядовитой ревностью. Перед ней стоял не Скорпиус. Перед ней стоял Тео. Она почувствовала его руки. Не надежные, спортивные ладони Скорпиуса, а длинные, нервные пальцы Тео, которые могли быть так нежны и так жестоки. Пальцы, которые сжимали ее запястья, не давая уйти, и которые стирали ее слезы с тем же фанатичным упорством. Ее сердце не забилось чаще от волнения — оно заколотилось в животном, паническом страхе. Это был не порыв, не спасение. Это была ловушка. Та же самая, из которой она с таким трудом выбиралась. — Нет… — она выдохнула, резко качнув головой, отшатываясь от его прикосновения, от этого наваждения. — Нет. Ее собственный голос прозвучал чужим и испуганным. Она больше не видела ни его растерянного лица, ни спортзала. Она видела только призрак, вставший между ними, и он был реальнее всего на свете. Не сказав больше ни слова, развернулась и почти побежала к выходу, оставив Скорпиуса одного в центре пустой баскетбольной площадки с его признанием и гулким, недоумевающим эхом.