Лучик солнца

Она словно смотрела старую, выцветшую киноплёнку, которую кто-то безжалостный крутил перед её глазами, не давая отвести взгляд, не давая остановиться, не давая спрятаться от собственной жизни, которая проносилась перед ней в этом бесконечном, тягучем потоке. Шестнадцать лет, длинный школьный коридор, залитый холодным утренним светом, и Драко Малфой, проходящий мимо, задевает её плечом, случайно или нарочно — она уже не помнит, да и не важно это теперь, — и её сердце замирает, сбивается с ритма, хотя она приказывает себе чувствовать только ненависть и презрение, потому что так правильно, так безопасно, так привычно. Потом поцелуй в пустом классе, его губы на её губах, и мир на мгновение становится таким ярким, таким полным, таким правильным, что ей кажется, будто она наконец-то нашла то место, где можно быть счастливой, где можно дышать полной грудью, не боясь, что следующий вдох будет последним. Но почти сразу этот мир гаснет, потому что появляется его мать, холодная и надменная, которая смотрит на неё так, будто она не человек, а грязь на подошве дорогих ботинок, и Драко молчит, он просто стоит и молчит, а она выбегает наружу, задыхаясь от слёз, и клянётся себе, что никогда больше не позволит себе быть такой уязвимой, такой открытой, такой глупой. Кадры сменяют друг друга, и вот она уже старше, сидит в дешёвом кафе с видом на грязную улицу, а напротив Рон Уизли, и она смотрит на него и пытается убедить себя, что это правильно, что с ним будет надёжно и спокойно, что он не причинит ей боли, не предаст, не оставит одну, как это делали другие. Но надежда оказывается обманом, потому что первый удар приходит так неожиданно, что она даже не успевает закричать, а потом удары становятся привычкой, частью её повседневной жизни, и она остаётся, потому что боится уйти, потому что не знает, куда идти, потому что внутри неё уже почти не осталось той смелой девочки, которая когда-то спорила и не боялась проиграть. Потом она видит отца, пьяного и злого, с перекошенным от ярости лицом, и он швыряет тарелку в стену, и та разбивается на тысячу осколков, которые разлетаются по полу, и она падает на колени, прикрывая голову руками, потому что знает, что следующим будет она. Мать стоит в дверях, смотрит, но ничего не делает, не вмешивается, не защищает, потому что тоже боится, потому что тоже сломана, потому что не знает, как быть сильной, когда внутри уже ничего не осталось. А потом мать подходит, обнимает её, шепчет, что всё будет хорошо, но голос её дрожит, и они обе знают, что это неправда, что они не справятся, что они никогда не справятся, потому что слишком слабы, слишком напуганы, слишком одиноки. Гермиона смотрит на свою жизнь со стороны и чувствует только тошноту, густую и горькую, которая поднимается из глубины души и застревает в горле, не давая дышать, не давая думать, не давая верить, что когда-нибудь всё могло бы сложиться иначе. Она никогда не была счастлива, никогда, ни одного дня, ни одного часа, ни одной минуты, и это осознание бьёт её с такой силой, что у неё перехватывает дыхание. Всё, что она делала, было не потому, что она хотела, а потому что так надо было, так было правильно, так было безопасно, так было легче, чем сопротивляться, чем бороться, чем рисковать. Она выбирала путь наименьшего сопротивления, и в итоге всё равно получила боль, только растянутую на долгие годы, размазанную по всей жизни, как тонкий слой яда, который она пила каждый день, но перестала замечать его вкус. Она была слепа, слишком слепа, чтобы заметить, как страдает её дочь, как этот страх и отчаяние поселились в глазах Розы, как она молчала, потому что боялась, что мать не поймёт, не захочет понять, не сможет помочь. Как можно было не увидеть? Она же мать, она должна была чувствовать, должна была знать, должна была защитить свою девочку от всего, что причиняет боль. Но она не видела, она не хотела видеть, потому что смотреть на боль дочери означало признать собственную беспомощность, признать, что она не смогла дать ей той жизни, которой та заслуживала. Она пряталась за работой, за усталостью, за своей собственной болью, и не заметила, как дочь пошла по тому же пути, по пути молчания, страха, одиночества, и это было самое страшное открытие из всех, потому что она поняла, что повторила ошибку своей матери. Если это конец, пусть будет так. Она больше не может, она слишком устала, слишком сломана, слишком пуста, чтобы пытаться снова, чтобы верить, чтобы надеяться. Просто дайте ей уйти, дайте ей покой, дайте забыть, что она вообще существовала, что она когда-то была живой, что она когда-то любила и была любима. Но сквозь темноту, сквозь эту липкую, удушающую пустоту пробивается голос. Сначала тихий, почти неразборчивый, потом настойчивее, потом отчаянный, полный такой боли, что у неё сжимается сердце, хотя она думала, что оно уже не бьётся. Голос Драко. Он зовёт её, говорит, что она должна вернуться, что он не может без неё, что она нужна ему, что он ждал её все эти годы, что она была его единственным шансом на счастье, и он не хотел терять этот шанс, что он не сделал ни одного правильного шага без неё, и что теперь, когда она почти ушла, он понял, что больше никогда не сможет быть целым. И вдруг мир заливает белый свет, тёплый и живой, такой яркий, что она жмурится, но он всё равно проникает сквозь веки, согревает, заполняет пустоту, которая была внутри так долго, что она уже забыла, каково это — чувствовать тепло, чувствовать, что есть за что бороться, что есть ради чего просыпаться. Она чувствует, как кто-то сжимает её руку, крепко, знакомо, надёжно, и этот жест, такое простое прикосновение, возвращает её к жизни, вытаскивает из той пропасти, куда она почти упала. Она приоткрывает глаза, щурясь от ослепительной белизны, и видит его. Драко сидит рядом с её кроватью, бледный, осунувшийся, с покрасневшими глазами и следами слёз на щеках, и он выглядит так, будто не спал несколько ночей, будто всё это время сидел здесь, не отходя, боясь, что она не проснётся. Он смотрит на неё так, будто она единственное, что осталось у него в этом мире, и она чувствует, как по её щеке скатывается тёплая, живая слеза, и понимает, что это не конец.