Te Amo

Ты вспомнишь:

Нет людей без ошибок

И снова захочется жить нам

Жизнь может не так уж и паршива

©mzlff — главная тайна неба

      Просыпаюсь я в объятьях Джереми, которые он мне пообещал. Чувствую себя почти умиротворенно, когда открываю глаза. Джереми прижимает меня к себе, крепко обняв ладонью за талию. К счастью, я прижат к нему в таком положении, что, подняв взгляд, вижу лицо ещё спящего Джереми. Он безумно красивый даже тогда, когда спит.       Невольно приподнимаю одну руку и касаюсь пальцами его подбородка. Джереми слегка вздрагивает, но не просыпается. Я пользуюсь возможностью, чтобы скользнуть пальцами по его лицу дальше. Провожу по щеке, потом скольжу к его бровям. Палец задерживается на коже между ними. Не давлю, просто держу. Так я вижу едва заметные морщинки на лице Джереми. Под глазами — круги. Не шибко тёмные, но их уже видно и это заставляет грустить. Бедный мой Джереми… Такой уставший…       Я кладу голову Джереми на плечо. Пожалуй, посплю ещё немного. Он такой теплый и такой любимый…       Во второй раз я просыпаюсь уже от запаха чего-то вкусного. Медленно раскрываю глаза. Передо мною, стоя на полу на одном колене, стоит Джереми с небольшим подносом в руках. — Доброе утро, Майк, — на его лице самая милая из его улыбок. Знает же, что всегда срабатывает с нужным эффектом. Хочется самому улыбаться. — Решил порадовать тебя и приготовил завтрак в постель. Видишь, в этот раз даже ничего не уронил на простыни!       Я смеюсь над самоиронией Джереми и бросаю более внимательный взгляд на поднос. На нём — яйца «Бенедикт», небольшое клубничное желе и кружка с кофе. Я невольно фыркаю. — Эй, ты чего? — тут же спрашивает Джереми. — Извини, просто… просто вспомнил кое-что, — я вижу непонимающий взгляд Джереми и тут же объясняю причину своего фырканья. — Помнишь, я пытался найти хоть что-то в пиццерии с Фантайм-аниматрониками? Там был очень глючный монитор и как-то так получилось, что при введении имени, он совершенно не реагировал на нажатие и сам дал мне, как «технику» имя. Он назвал меня Эггс Бенедикт. Иронично, да?       Джереми тихо фыркает, но проходит пару секунд, прежде чем он начинает громко смеяться. — О боже! Эггс Бенедикт?! О, этот монитор-гений, — он бросает взгляд на тарелку. — Что ж, каннибализм, мистер Бенедикт? — Получается каннибализм, — хмыкаю. — Спасибо за завтрак, Джереми. Это очень мило с твоей стороны. — О, никаких благодарностей до того, как попробуешь! Ты б знал, сколько я над этим желе старался. Самому была охота слопать, да для тебя же готовил. — Ладно, я попробую. Может, и правда не так вкусно, — я поднимаю вилку и пробую небольшой кусочек. — Ну, как тебе, о мой великий критик? — интересуется Джереми, пока я жую. — Нужно попробовать ещё немного, — серьёзным тоном говорю я. Джереми, к моему удивлению, не торопит меня. Даёт поиграть в критика. Свой вердикт я говорю только тогда, когда почти заканчиваю доедать яйца «Бенедикт», — Что ж, это действительно вкусно. Молодец. — Желе попробуй. Клянусь, это вкусно… Хотя сам и не пробовал.       Я отламываю кусочек желе и протягиваю руку к Джереми, ложкой указывая на его губы. — Майк, я тебе же приготовил… — Ты слишком часто бросаешь на него взгляд. Видно же, что сам хочешь попробовать. Мне хватит. — Но ты должен попробовать первым, — настаивает Джереми.       Я пожимаю плечами. — Ладно, как скажешь, — и с этими словами отправляю ложку в рот. Сладко. Не знаю, поверит ли кто-то в это или нет, но я никогда не пробовал желе. Джереми позволяет мне попробовать что-то новое. — Вкусно, — я отламываю ещё кусок и в этот раз протягиваю ложку ко рту Джереми. Теперь он открывает рот и пробует приготовленное им же желе. — Согласен? — Майк, я не представляю, как можно жить, используя так мало слов для описаний своих чувств и ощущений! Это же просто великолепно! — Может, мы ошиблись, когда взяли на работу Джеремайю и Лизу? Раз ты такой хороший повар. — О, да ладно тебе, Майк, — Джереми взмахивает ладонью в воздухе. — Желе у меня, конечно, крутое получилось, но, чтобы заменять Джеремайю и Лизу? Не-е-ет. Пиццу я скорее сожгу. Их никто уже не заменит. По крайней мере, я — уж точно не заменю. — Как быстро мой шеф-повар перестал себя хвалить, — отшучиваюсь я. — Боже, Майк, ты не представляешь, как сильно я люблю твою колючесть. Лучшая колючка в моей жизни. Давай, доедай свой завтрак.       Я делаю то, что говорит Джереми. Правда, после желе уже не так и хочется есть какие-то там яйца «Бенедикт»… Думаю, Джереми не будет против, если я не доем, поэтому я перевожу своё внимание на остатки желе. Потом уже запью всё кофе.

***

      Закончив с завтраком, Джереми спросил у меня, не хочу ли я сегодня пойти в пиццерию. Мой ответ всё ещё не был положительным. Пожалуй, я пока ещё не готов. Может, побуду дома ещё один денек, а может недельку. Дольше — не буду. Джереми спокойно принял это. Было бы странно, отреагируй он иначе.       Перед тем как уйти на работу, он поделился со мною интересным фактом. Элизабет заметила, что меня не было вчера в пиццерии. Кроме того, она спросила, буду ли в заведении. Это было неожиданно услышать. Я-то думал ей уже всё равно, есть я или нет. Всё оказалось иначе. Я должен был понимать это. Понимать, что внутри Элизабет живет не только ненависть ко мне. Семейные чувства нужно просто вытащить, найти к ним доступ. И я обязательно это сделаю. Позже.       Сегодня я пользуюсь тем, что буду один дома. Буду пробовать оказаться в Небытие. У меня на это сегодня много времени.       Однако, я не сразу перехожу к попыткам заснуть. Часик, может чуть больше, я трачу на глупое и привычное занятие — просмотр телевизора. Мне было всё равно, что смотреть. Просто, чтобы что-то играло на фоне, пока я думаю над планом действий.       Плана так и не получилось. Придётся действовать без него.       Выключив телевизор, возвращаюсь в комнату. Телу нужен максимальный покой, поэтому ещё несколько минут я провожу за тем, что убираю бинты с груди и живота. Ну, и затянул же я их в последний раз. Освободившись от бинтов, заново надеваю рубашку, хоть и не до конца застегиваю все пуговицы. Подумав, стягиваю бинты с головы. Волосы давно уже отрасли, но я по привычке прикрываю это место, думая, что там просто кожа. Только после этого я ложусь на кровать. Пытаюсь лежать столбом. Сначала — попытка уснуть, просто закрыв глаза.       Становится темно. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. Не позволяю себе открыть глаза. У меня ничего не получается. Я вскакиваю с кровати и открываю окно. Вдруг ветерок в комнате наоборот мне поможет. Я возвращаюсь на кровать и повторяю всё то же самое. Теперь точно не встану…       Со временем сознание начинает уползать. Я начинаю засыпать…       К сожалению, я не оказываюсь в Небытие. Но и сном сложно назвать то, что я вижу. Это — воспоминание. И его возникновение явно приправлено моим вчерашним разговором с Орабэль.       Мне четыре года. Сегодня мама попросила папу забрать меня в гараж с собою. Сказала, что я мешаю ей под ногами… Это обидно. Я просто хотел помочь ей, пока она готовит пиццу. Всегда с ней так. Хочешь помочь, а она говорит отойти. Папа иногда тоже так делает, но реже. Намного реже. И он быстро сдаётся. Мама не сдаётся. Ей проще отдать меня папе. Не то чтобы я против. Мама слишком скучная.       Папа занимается роботом для закусочной. Всё самое интересное он уже завершил. То, что он делает сейчас, это уже скучно, не хочу этим заниматься. Поэтому сижу за своим маленьким столом и раскрашиваю последние страницы в раскраске, что подарила Чарли. Интересно, она подарит мне ещё какую-нибудь? Хотелось бы, чтобы она подарила мне раскраску с пиратами. Пираты — это круто.       Я почти заканчиваю красить картинку, когда мой взгляд скользит к Эндо. Он пыльный. Неужели папа трогает его только тогда, когда хочет что-то показать из его умений мне? — Пап? — подаю я голос. — Да, Майкл? — отвечает папа, не отрываясь от головы робота. — А Эндо ещё что-нибудь умеет? — Ну… — папа откладывает голову на стол и подходит к Эндо. Его рука скользит по спине робота, пока не нащупывает выключатель. Эндо открывает глаза. — Что у нас уже было, Майкл? Напомнишь своему забывчивому папе? Я показывал тебе, что он умеет танцевать целых два танца? — Показывал, — напоминаю я. Больше всего мне понравилось, как Эндо танцует чечетку. Видеть робота, танцующего чечетку, очень интересное зрелище. Хотел бы я, чтобы мама его тоже увидела. Папа говорил, что мама, хоть видела уже Эндо, не видела всех его возможностей. — Жаль. Я бы понаблюдал за его танцами и сейчас, — смеется папа. — Игра «Хлопки»? — Нет, это я не видел. А это не больно? Он же из металла. — Папа это понимал, — спокойно отвечает он. — Поэтому рассчитал все риски и сделал так, чтобы Эндо похлопывал по руке другого человека не так сильно. Даже раскрою тебе секрет: он умеет подстраиваться под того, с кем он играет. Итак, показать тебе? — Покажи! Покажи! — тут же прошу я. — Пожалуйста… — и добавляю, вспомнив как мама ругает меня каждый раз, когда я забываю сказать это, когда о чём-то кого-то прошу, особенно взрослых и Чарли.       На несколько минут папа полностью отвлекается от работы, чтобы показать, как можно играть с Эндо в «хлопки». Пару раз он показывает сам. Потом играет в них со мною и только после этого разрешаю поиграть с Эндо. Папа не соврал. Совсем не больно.       К сожалению, голос мамы отрывает от увлекательной игры: — Уильям! Майкл! Пицца! Быстро домой, пока она ещё не остыла! Так вкуснее.       Я недовольно вздыхаю. Папа откладывает инструменты и поднимается из-за стола. — Ничего. Сбежим от мамы в гараж после того, как поедим пиццу. Хороший вариант, Майкл? — спрашивает он, подойдя ко мне и опустившись на колени. — Ладно, — не хотя отвечаю я. — На плечи? — На плечи!       Со смешком папа подхватывает меня на руки, а потом сажает меня на свои плечи. Я крепко держусь за него. Взяв меня под ноги, папа выбегает из гаража, звуками пародируя самолет и я не могу не засмеяться.       Я медленно открываю глаза, недовольный полученным результатом. Сон, конечно, приятный, но это прошлое… Прошлое, которого теперь я лишен. У меня в голове уже не так много воспоминаний о папе. Вместо них — неприятные воспоминания об отце, полные такого страха с моей стороны, что я действительно не хочу в это окунаться. Особенно после разговора с Орабэль.       Я делаю вторую (на самом деле третью, но лучше не считать ту попытку… я даже не был в состоянии близком ко сну, когда поднялся, чтобы открыть окно) попытку заснуть. Ничего не меняю… Ну, только руки чуть убираю от туловища. Не поза «звезды», но я могу по итогу до неё дойти, если неудачные попытки будут повторяться.       В этот раз сознание уползает ещё медленнее. Успокаивать должно то, что времени у меня будет много. Главное, не устать от неудач.       Не получается. Никакого Небытия. И не темнота. Сон. Еще один… Сон-воспоминание. Приятное или нет? Пока не знаю…       Мне кажется, что я просыпаюсь, но это происходит во сне-воспоминании.       Причина — детский плач. Не младенца. Ребенка постарше.       Элизабет?       Норман?       Я поднимаюсь с кровати, еле как нахожу ногами тапки, вспоминая, что мама почти визжит, когда ты про них забываешь, и выхожу из комнаты. В коридоре прислушиваюсь к звукам.       Поворачиваю голову в сторону комнаты Элизабет, но ничего не слышу. Ну, конечно. По ночам она плакала, когда была совсем малышкой.       Поворачиваю голову в сторону комнаты Нормана и слышу то, что и ожидал — плач. Приглушенный, но он есть. Каждый раз удивляюсь, как слышу плач брата из своей комнаты. Наверно, этот плач у меня в мозгу записан. Просто каждую ночь уже сразу думаю о возможности того, что Норман будет плакать.       Я захожу в комнату Нормана и сразу же понимаю, почему он расплакался. В комнате темнота. Есть, конечно, свет луны, но он мало чем помогает. Особенно Норману. К сожалению, я сегодня задержался у Эмили — Чарли никак не могла закончить браслет из резиночек, а отпускать меня, пока она не закончит, она, ой как не хотела. Пришлось сидеть и ждать окончания работы мастера. Когда я вернулся домой, Норман и Элизабет уже улеглись спать. А я как-то не додумался проверить, не забыл ли кто включить светильник.       Подхожу к тумбочке у кровати и включаю светильник. Ёжик. Любимый у Нормана.       Но света светильника здесь явно мало. Главное — успокоить младшего брата.       Я опускаюсь на колени и осторожно касаюсь одеяла, приподнимая его. Норман лежит на кровати, сжавшись в клубочек, в руках у него плюшевый Фредбер, а по щекам до сих пор текут слёзы. — Эй, Норман, — шепчу я. — Это я, Майкл. Что случилось?       Норман медленно приподнимает головку, чтобы посмотреть заплаканными глазами на меня. — Т-тени, — очень тихо говорит он, задыхаясь слезами. — С-страшные… Темно… Они… они х-хотели… с-схватить меня… — Тени? — переспрашиваю я. — Да, я их видел. Страшные. Но я их не боюсь. Это они меня увидали и разбежались в страхе. Их больше нет. — Ч-честно? — Честно, Норман. А если тени появятся, то я буду тут как тут, чтобы их все отогнать. Никто тебя не тронет, пока я рядом. А я, будь уверен, никуда не пропаду. Всегда буду рядом. Ты мне веришь, Норман? — В-верю. — Молодец, — я касаюсь ладонью его волос, затем поглаживаю по влажной щеке. — Я включил тебе ночник. Вылезай из-под одеяла. Здесь жарко. Мешает уснуть.       Норман медленно кивает и вылетает из-под одеяла.       Я поправляю одеяло, поглаживаю Нормана по волосам и медленными шагами выхожу из комнаты, двигаясь задом, чтобы он увидел моё лицо даже тогда, когда я ухожу, а не мой затылок.       Нет. Это всё ещё не то, чего я хотел. Воспоминание тоже из приятных, но оно делает мне больнее, чем предыдущее. Каким хорошим братом я когда-то было… И что я потерял, обманувшись первоначальным принятием в компании Джорджа.       Ещё одна попытка. Третья.       В этот раз засыпаю быстрее.       Атмосфера в доме изменилась. Особенно после событий утром. Норман продолжает трястись, стоит ему только увидеть меня краем глаза. Плохо. Скоро ужин, а мы сидим рядом — когда-то это было лучшее место для Нормана. Когда приходит время сесть за стол, внутри меня роются черви сомнения. Что, если родители заметят, как Норман испуганно дёргается рядом со мною? Что, если обратят внимание на взгляды, которые он бросает в мою сторону? Это будет катастрофа. Самая настоящая катастрофа между прочим.       И всё же, когда Норман садится рядом, в голове проскальзывает неожиданная идея. Родителям нужен их идеальный мальчик Майкл, который заботится о своих сиблингах. Я дам им этого мальчика. Даже лучше.       Я натягиваю на лицо улыбку. Такую, чтобы она понравилась и матери, и отцу. Краем глаза вижу, как Норман вздрагивает не от того, что мы рядом, в из-за того, как я начинаю улыбаться. Я игнорирую это. — Мам, можно я сегодня покормлю Нормана? Он, кажется, не может поесть сам, — говорю я через пару минут с начала ужина, в нужный момент заметив, что Норман не прикоснулся к своей еде. — О, — мать только сейчас вообще обращает внимание на присутствие Нормана за столом. — Норман, дорогой, всё хорошо? Почему не кушаешь? — Может, ему просто нужен другой стимул, — предполагаю я. — Можно я попробую его покормить?       Мать хочет сказать ещё что-то, но кашель со стороны отца заставляет её сдаться. Она даёт добро. Я пододвигаю свой стул поближе к Норману. ‎— Ну-ка, Норман, открывай рот, летит самолётик, — говорю я, зачёрпывая немного пюре в ложку. Немного потому, что, если Норман действительно просто нуждается в «другом стимуле», то начинать надо с малого, не пихать Норману в рот слишком много — подавится или его вовсе вырвет. ‎      Норман вздрагивает. Его губы слабо приоткрываются. Я протягиваю к его ротику ложку, заставляя съесть хоть что-то. Норман ест пюре чуть-чуть, немного на кончике ложки, но это уже что-то. ‎— Вот так, молодец! Немного, но уже прогресс. Давай продолжим?       ‎Ложка вновь касается губ Нормана. Он делает крошечное движение вперёд, в этот раз съедая больше. ‎— Видишь, мам? Простые слова про самолётик, а он уже кушает. Здорово, правда?       ‎Я провожу большим пальцем по щеке Нормана, смахивая несуществующую крошку. Забота. ‎— М-м… — тихо звучит от Нормана. ‎— О, слышишь? Говорит! — я тут же смеюсь счастливым смехом. На мгновение мне даже самому кажется, что всё нормально — я просто помогаю младшему брату поесть вкусное пюре, приготовленное нашей любящей мамой. — Наверное, пюре сегодня особенно вкусное. Мама старалась.       Мать слабо улыбается, кивнув.       ‎Я продолжаю подносить ложку с новой порцией пюре ко рту Нормана. ‎— Ешь, ешь. Нужно съесть всё. Нельзя оставлять еду. Маленьким останешься.       ‎Норман снова механически глотает поднесенную ко рту еду. Давать ему кусочек котлеты даже не пытаюсь. Знаю, что не съест. Не любит.       ‎Проходит ещё пару минут. Подношу последнюю ложку. Норман проглатывает. ‎— Вот и всё! Молодец! — громко кладу ложку в пустую тарелку. — Справился. И не так уж и сложно? — я улыбаюсь уже Норману. Только после этого бросаю взгляд на родители.       ‎Родители были довольны. Спектакль удался.       ‎О том, что Норману плохо, знают два человека: он и я. Это наш маленький секрет. Только наш.       ‎В этот раз я отрываюсь от сна с огромным отвращением к самому себе. Может, прекратить на сегодня? Я, кажется, скольжу по своим воспоминаниям, которые упоминал вчера. Следующее воспоминание, наверно, будет про то, как в «хранителях секрета плохого Майкла» появился третий участник — Элизабет, которая всё видела, но не могла рассказать из-за угроз старшего брата.       А если вдруг в этот раз у меня всё получится? Сколько у меня вообще шансов в этой ситуации?       Я решаю пока повременить. До возвращения Джереми ещё есть время. Попробую попозже. Может так у меня наконец-то не получится. Без того, чтобы напрягать самого себя. Попробую позже.

***

      Перед повторными попытками уснуть и оказаться в Небытие, я ухожу из дома по магазинам, не забыв нанести на кожу лица тоналку. Всё-таки есть в этом и плюсы. Купил продукты, две банки пива (может, Джереми захочет выпить, как в прошлые времена. Я даже немного скучаю по горькому вкусу пива, по ощущению лёгкости после того, как банка пустеет), таблетки от бессонницы и… ароматические свечи. Таблетки и свечи — для лучшего засыпания. Во вторую половину дня без Джереми не стоит терять время зря. Перед тем как уйти домой, я немного прогуливаюсь по городу. Харрикейн с годами почти не меняется. Мало, что появилось нового.       Дома я быстро обедаю и после этого возвращаюсь в комнату. Ставлю одну ароматическую свечу на стол, зажигаю. Через время в комнате начинает пахнуть корицей и апельсинами. Приятный запах. Сев на кровать, вытаскиваю пластинку с таблетками. Вытаскиваю одну и запиваю её водой. Только после этого ложусь на кровать. Закрываю глаза, позволяя запаху и мелатонину сделать своё дело…       Сознание быстро уплывает. Хорошо… Очень даже хорошо…       Однако, это всё ещё не путь в Небытие. Мне снова снится сон. Понимая, что сейчас увижу, пытаюсь выползти из сонного состояния, но у меня не получается. Чёртов мелатонин…       ‎Задний двор. Норман сидит на траве, сжавшись. Весь дрожит как лист на ветру. У меня в одной руке старый грязный гвоздь. В другой — плюшевый Фредбер. Маленький друг моего маленького брата. Как мило, думается мне.       ‎Я вожу остриём гвоздя по боку игрушки. Ткань скрипит, из пореза виднеется белая вата, сейчас выглядя как вытащенные из тела кишки. ‎— Видишь, — говорю я, и голос звучит спокойно, почти ласково в моих ушах. — Он не чувствует. Он ненастоящий. Как и всё, чего ты так сильно боишься.       ‎Поддеваю пуговицу-глаз. Щелчок. Она отскакивает, катится к его кроссовкам. Он зажмуривается. ‎— Не закрывай глаза, Норман. Смотри. Иначе будет хуже.       ‎И тут — шаги. Быстрые, лёгкие. Я знаю эти шаги. Элизабет.       ‎Она выскакивает из-за угла. И замирает. Она видит Нормана. Видит плюшевого Фредбера. Видит гвоздь в моей руке. ‎— М-Майкл? — её звонкий голосок сейсас звучит скорее опасливо, будто перед ней не старший брат, а дикий страшный зверь. — Что… что ты делаешь? ‎      Внутри всё сжимается в ледяной ком. Не страх. Нет. Стремительная, холодная расчётливость. ‎      Я медленно опускаю гвоздь. Поворачиваюсь к ней. Надеваю на лицо маску лёгкого раздражения. Маску взрослого, которого отвлекли от чего-то важного. ‎— Ничего такого, Лиз. Иди, играй.       ‎Но она не уходит. ‎— Ты мучаешь Нормана! И его плюшевого Фредбера! Я всё видела! Я сейчас же пойду и расскажу папе! И маме! Они… они накажут тебя! ‎      ‎Она разворачивается, чтобы убежать в дом. Она верит. Верит в справедливость, в родителей, в то, что правда всегда побеждает. Наивно. ‎— Элизабет.       ‎Я произношу её имя. Не кричу. Голос ровный, низкий, лишённый всякой интонации. Она замирает. Медленно оборачивается. Её широкие глаза смотрят на меня, и я вижу, как уверенность в них медленно меркнет.       ‎Я делаю шаг к ней. Медленный. Не для того, чтобы напугать. Чтобы продемонстрировать превосходство. Я опускаюсь на корточки. Наши лица теперь на одном уровне. Я вижу, как по её щеке скатывается первая предательская слезинка страха. Не за Нормана. Уже за себя. ‎— Ты расскажешь, — констатирую я. ‎Она кивает, губы дрожат. ‎— Д-да! ‎— Хорошо, — говорю я, и мой голос становится почти дружеским. — Тогда я расскажу кое-что им в ответ — Я делаю паузу, давая этим словам просочиться в неё. Вижу, как она напрягается. — Я расскажу, как это ты вчера разбила мамину фарфоровую балерину. Ту, что на камине. Ты играла в мяч в гостиной, когда никто не видел.       ‎Её лицо белеет. ‎— Я… я не хотела! Это была случайность! ‎— Конечно, случайность, — киваю я, и мой взгляд становится тяжелее. — А ещё я расскажу, что это ты взяла без спроса деньги из папиного кошелька на прошлой неделе. На новые ленты. Те самые, розовые. Ты думала, он не сосчитает?       ‎Слёзы текут у неё по лицу ручьями. Её маленький, идеальный мир трещит по швам. ‎— Он… он не заметил… ‎— Он заметил, — безжалостно рублю я. — Он просто не знал, кто. А если узнает, что это его маленькая принцесса… — Я качаю головой, изображая печаль. — Он ведь так не любит, когда трогают его вещи. Помнишь, как он кричал на меня недавно? Когда я тронул его инструменты в гараже? Запретил ходить в закусочную.       ‎Она помнит. Я вижу это по тому, как она сжимается.       ‎И тут я наношу последний, решающий удар. Понижаю голос до шёпота. ‎—И самое главное, Лиз… Если они узнают про Нормана… они подумают, что ты тоже во всём виновата. Ведь ты же всегда с ним. Почему ты не защитила его? Почему не сказала сразу? Они скажут, что ты плохая сестра. Что ты такая же… проблемная, как и я. И тогда… кто знает? Может, они перестанут тебя так любить.       ‎В её глазах происходит перелом. Гнев, возмущение, жалость к Норману — всё это разбивается о примитивный, всепоглощающий детский страх. Страх потерять любовь. Страх быть отвергнутой. Страх оказаться на моём месте — на месте «проблемного ребенка». ‎— Я… я никому не скажу, — выдыхает она.       ‎Я выдерживаю паузу. Смотрю, как дрожит её нижняя губа. Как пальцы судорожно мнут ткань юбки. Убеждаюсь. Готово.       ‎Медленно поднимаюсь. Маска братской заботы возвращается на моё лицо сама собою. ‎— Умная девочка, — говорю я, и мой голос снова звучит нормально. Тепло. — Иди, играй. Забудь, что видела. Это просто… наша с Норманом игра.       ‎Я даже не смотрю, уходит ли она. Просто слышу её торопливые, удаляющиеся шаги. Сдавленные рыдания.       ‎Я поворачиваюсь к Норману. Он всё так же сидит, прижавшись лбом к коленям. Я поднимаю с земли ободранного плюшевого Фредбера, протягиваю ему. Он берет его автоматически, не глядя. ‎— Вот, возьми, — говорю я. — Не так уж и страшно, да?       ‎Я вытираю руки о джинсы.       ‎Теперь нас трое. Трое, скрывающий одну маленькую правду от родителей. Правду о том, что в семье не всё так сладко.       Просыпаюсь я, сдерживая поступившие слёзы и рыдания. Чёрт возьми, я же знал, что есть вероятность увидеть именно этот момент из моей жизни, из моего прошлого. И всё равно как дурак решил попытаться. Но я должен попасть в Небытие! Должен! Если Чарли права и этот Старик Последствия знает всё, то он мне нужен. Именно он. Это чёртово существо из подсознания, до которого ещё добраться надо.       Я провожу ладонями по лицу, совсем позабыв про тоналку. Когда отстраняю их, не сдерживаю нервного смешка. Надо же… Так странно смотреть на свои руки даже с небольшим количеством нормального телесного цвета. Я вновь нервно смеюсь.       Нет. К чёрту. К чёрту эти попытки попасть в Небытие. Пусть всё идёт своим чередом, без моего вмешательства. Иначе я натворю делов.       С этими мыслями я поднимаюсь с кровати и ухожу в ванную. Надо умыться. Смыть эту тоналку и свои глупые мысли.       В ванной я задерживаюсь надолго. Словно хочу смыть ещё и свою внутреннюю грязь. Что, конечно же, не получается. Наконец, выключив воду, выпрямляюсь и подхожу к вешалке, чтобы взять полотенце. Лицо вытираю, стоя у зеркала. Закончив, по привычке тянусь пальцами ко рту, раскрываю губы и смотрю на зубы. Здесь уже давно всё восстановилось. Это уже действительно привычка проверять всё в своём теле. Ремнант умеет восстанавливать повреждённые части тела. Я теперь в этом более чем уверен. А кожа? Вернёт ли когда-нибудь коже привычный цвет? Сейчас моя кожа уже ближе к бледно-фиолетовой. Не сказал бы, что это выглядит здоровее фиолетовой, но… это что-то. Я убираю руки от лица и взмахиваю головою, закрыв глаза. До сих пор боюсь в зеркале увидеть вместо своего отражения отражение лица отца. Мозг любит подкидывать мне этот неправдивый образ. Как и этот издевавшимся шёпот «Дэйва Миллера», говорящий, что я «такой же, как и он, просто боюсь правды». Моя правда другая.       Я открываю глаза и смотрю на своё отражение. — Ты ведь знаешь, что ты — не твой отец, да? — вслух спрашиваю сам у себя. Отражение не отвечает. Потому что я не отвечаю на этот вопрос вслух. Я — не мой отец.

***

      Моему счастью, когда Джереми возвращается с работы, нет предела. Ну, или не с работы… Потому что он опять весь потный и это не вызывает отвращения, ведь я знаю, почему он так выглядит. — Боже, Майк, — Джереми смеётся, увидев меня. Я увидел в окне, что он идёт в дом, и тут же поспешил в коридор, чтобы встретить его. — Ты как пёс сторожевой. — Сторожевой пёс у нас тут один и ты знаешь, кто это, — отшучиваюсь я.       Джереми подходит ко мне и бросает взгляд на мои губы. Я киваю и сам лезу с поцелуем, забирая у него эту возможность. Мои руки тут же обнимают его за шею. Чёрт, как же я по этому скучал... — Давай, отлипай, — через время шепчет Джереми. — Иначе не сдержусь… — Не сдерживайся, — в ответ шепчу я, кусая его за губу. — Нельзя… Блять, нельзя, — его ладони скользят по моему лицу. — Чёрт побери, Майк…       Я убираю одну руку с его плеч и скольжу ею вниз по телу Джереми, пока не останавливаюсь на его пахе. Сжимаю ладонью. Он твёрдый. — Убери, — не то требует, не то просит он, но я не убираю руку. Ладно, на пару секунд… Чтобы расстегнуть ширинку и залезть пальцами. Обхватываю его сквозь ткань трусов. Джереми стонет мне в губы. — Майк… — Вот так, вот так… — я хмыкаю, пальцы скользят в его трусы. Теперь ничего не мешает мне коснуться его члена. Не хочет трахаться — хорошо, заставлю кончить от моей руки.       У меня уходит несколько минут на ласки его члена. Всё это время мы не прекращаем целоваться. Чувствовать власть над телом Джереми так непривычно хорошо.       Кончая, Джереми отрывается от моих губ, вместо этого прижимаясь к моей шее в почти укусе. Я хмыкаю.       Пальцы все в его сперме. Восхитительно.       Джереми последний раз целует меня в губы, после чего я позволяю ему отстраниться. — Чёрт побери, Майкл Афтон, — шепчет он, застегивая ширинку.       Чёрт побери, Джереми Фитцджеральд.

***

      Остаток дня я всё также как и вчера не отлипаю от Джереми. До того, как мы ложимся спать, мы смотрим телевизор. Какую-то комедию. Всё это время Джереми прижимал меня к себе, позволяя и вовсе лежать на нём.       Ночью я вновь прошу его обнимать, пока я сплю. Засыпаю довольно быстро. Тепло тела Джереми расслабляет меня. Я готовлюсь увидеть привычную тьму, но…       Я чувствую себя так, словно тону. Испугавшись, тут же движусь вперёд. Жадно глотаю воздух. Волосы прилипли к лицу, с них что-то капает. Мне требуется пару секунд, чтобы понять где я нахожусь.       Жидкость! Алая жидкость! Чёрт возьми!       Я попал в Небытие!       Я попал сюда, наконец-то!