Te Amo

      С кошмара Майкла прошла неделя. Неделя была тихая и странная. Майкл вернулся в пиццерию. Улыбался детям. Общался с Джеремайей и Лизой, пару раз шутил с Фрэнком. Делал всё так, как делал всегда. Но я видел. Видел, как его взгляд иногда уплывает куда-то в пространство за моим плечом, как будто там, в пустоте, кто-то стоит. Видел, как пальцы его левой руки непроизвольно сжимаются в кулак, когда он думает, что я не смотрю. Семь ночей он просил меня обнимать его во сне. И семь ночей просыпался без крика, но мокрый от холодного пота. Я это чувствовал.       Сегодняшний вечер мы проводим в гостиной, молча, плечом к плечу, уставившись в мерцающий экран телевизора, где какие-то люди с неестественно яркими улыбками продают чудо-сковородки. Я чувствую напряжение, исходящее от него. Оно висит между нами. — Ладно, хватит этого ада, — наконец выдыхаю я, хватая пульт и глуша идиотскую рекламу. Тишина накрывает комнату.       Майкл вздрагивает, будто возвращается из своего подсознания. Он медленно поворачивает ко мне голову. Мой взгляд не может не зацепиться за его взгляд, брошенный на меня. Сложно описать ту усталость, что засела в его глазах. Я не сдерживаюсь. Моя рука сама тянется к нему, ладонь ложится на его щёку. Кожа под пальцами прохладная, почти холодная. Я провожу большим пальцем по его скуле, под глазом, где таится тень глубже, чем от просто усталости. — Майк… — шепчу я.       Он закрывает глаза, на миг прижавшись щекой к моей ладони. Это жадный, отчаянный жест. Потом его рука накрывает мою, прижимает её сильнее к своему лицу. Его дыхание, ровное до этого, сбивается.       Я наклоняюсь. Медленно, давая ему время отстраниться. Мои губы касаются его лба, потом переносицы, уголка рта. Он не отстраняется. Наоборот, его свободная рука хватает меня за футболку. Сердце колотится у меня в груди, смесь облегчения и жгучего желания затуманивает мысли. Наконец-то. Наконец-то он здесь, со мною, а не в том далёком месте, куда уходил его взгляд. Моя рука соскальзывает с его щеки на шею, пальцы оказываются в волосах у затылка. Я притягиваю его ближе и его губы находят мои.       Пальцы Майкла впиваются мне в плечи, потом скользят по спине, прижимая меня к себе. Я отвечаю ему той же страстью, пытаясь передать через прикосновения то, чего не мог словам: Я здесь. Я никуда не уйду. Всё, что ты несёшь, — мы можем нести это вдвоём.       Мои руки скользят под его рубашку, касаются горячей кожи спины, пальцы ощупывают знакомые шрамы и чувствуют напряжение в мышцах. Он вздрагивает всем телом, из его рта вырывается сдавленный стон. Майкл прижимается лбом к моему плечу, а его дыхание обжигает кожу через тонкую ткань. — Джер… — его голос был едва слышен. — Я здесь, — бормочу я, целуя его висок. — Всё хорошо, Майк. Я с тобою.       Моя рука медленно, давая ему каждый миг на отказ, спускается ниже, ладонь ложится на пряжку его ремня. Он замирает. Затем его собственная рука накрывает мою, но не для того, чтобы вести её дальше — он мягко отодвигает мою ладонь, убирает её прочь и его пальцы сплетаются с моими, прижав нашу сцепленные руки к своему колену. Я открываю глаза, с трудом фокусируясь. Его лицо совсем близко. — Не сейчас, — шепчет он. — Прости. Просто… Просто я… мне нужно кое-что рассказать тебе. То, что я не могу больше носить в себе. Но мне нужно… нужно, чтобы ты сначала просто выслушал меня, не перебивая. Хорошо?       Вот оно. Тот самый разговор, которого я так долго ждал. Я чувствовал, что слова Майкла о том, что ему приснился кошмар с моим исчезновением, не были правдивыми… Да, ему точно снилось что-то плохое, но интуиция подсказывала, что со мною это не было связано. Я не посчитал Майкла вруном. Есть вещи, о которых сложно говорить сразу. Я понимал его и ждал этого момента истины. И вот он настал.       Я медленно киваю, не выпуская его руки из своей. — Хорошо. Я тебя слушаю. Говори.       Майкл тяжело вздыхает, глядя на наши сплетённые пальцы, потом поднимает на меня взгляд и начинает. — Ты, наверно, посчитаешь меня вруном. Решишь, что я тебе не доверяю… Ты имеешь право так отреагировать на эту правду. Я всё понимаю. Тот кошмар, о котором я сказал тебе неделю назад, был не о тебе. Это, в общем-то совсем был не кошмар. То, что я видел той ночью, было сложнее, чем просто кошмар. Я… Я был в Небытие. Это абстрактное место, в которое могут попасть только души людей. Оно подстраивается под каждого… Для меня это место оказалось Адом…       После небольшой паузы Майкл продолжат свой рассказ и я вижу, как тяжело ему даётся каждое слово. Как он напрягается, вспоминая. Как его взгляд снова уплывает в ту точку за моим плечом, где, возможно, теперь для него и находится призрак того места.       Я молчу, как и обещал, н внутри всё сжимается.       Он описывает встречу с отцом, но не с тем монстром, которым стал Уильям Афтон, а с папой, с тем, кого он любил и по кому он до сих пор скучает где-то внутри себя. Он рассказывает как этот образ, стоило Майклу начать сомневаться, рассыпался, обнажая привычную гниль и ненависть. Майкл рассказывает о том, как пальцы отца впивались ему в шею, перечисляя все смерти, к которым Майкл не имел никакого отношения, не был виноват в этом.       После рассказа об изуродованном призраке Уильяма Афтона Майкл переходит к другой фигуре — женщине по имени Госпожа Мари. Он говорит, как она помогла ему выбраться из кровавой гущи, как усадила за стул, убрала кровь и предложила чаю. Рассказывает, как, стоило ему упомянуть Старика Последствия (я понятия не имею, кто это, но Майкл искал его), женщина изменилась, превратившись в аниматроника, а именно в Марионетку. Рассказ об Госпоже Мари и Марионетке заканчивается тем, что и это существо душило его в Небытии.       Голос Майкла начинает дрожать, когда он доходит до рассказа о маленьком мальчике. О маленьком себе. Я вижу, как его горло сжалось, как он на секунду зажмурился, пытаясь справиться с нахлынувшим чувством. Его пальцы судорожно сжимают мои. — Он спросил у меня, хороший ли я… — выдавливает Майкл. — А я не смог ответить.       Пока он говорит, во мне бушует куча эмоций: ужас от того, через что он прошёл, ярость на его отца, живущего даже в его подсознании, и острая, режущая жалость. Но больше всего — осознание невероятного мужества, которое требуется, чтобы вытащить это наружу и показать кому-то. Даже мне.       Он продолжает, уже почти шёпотом, описывая кошмарное существо, напоминающее Марионетку, сломавшего, как ему казалось, все кости Майкла, и наконец — лодку и Старика Последствия. Однако, он не говорит ради чего именно он искал его. Не объясняет, что волновало его. Мне остаётся лишь гадать. Получил ли Майкл ответ или нет — я тоже не узнаю.       Когда он замолкает, в комнате воцаряется тишина ещё более густая, чем до его рассказа. Он сидит, сгорбившись, опустошённый, выдохшийся, будто только что физически вытащил из себя тяжёлую, окровавленную массу и положил её к моим ногам. Его плечи дёргаются в почти беззвучных рыданиях, которые он даже не пытается сдержать.       Я не говорю ни слова. Я ведь обещал… Вместо этого я осторожно высвобождаю свою руку из его хватки. Он вздрагивает, думая, что я отстраняюсь. Но я просто разворачиваюсь, подтягиваю его к себе и, обхватив руками, прижимаю его спиной к своей груди. Обеими руками обвиваю его, прижимаю его сжатые кулаки к его же животу, а своё лицо утыкаю в его холодный затылок. Он замирает, потом его тело обмякает, безвольно откинувшись на меня. Тихие, сдавленные рыдания наконец вырываются наружу.       Я просто держу его. Крепко. Молча. Позволяя этому аду, который он носил в себе неделю, а может, и всю жизнь, наконец выйти и раствориться в тишине нашей гостиной.       Его рыдания стихают постепенно, превращаясь в прерывистые вздохи, а затем и в тихую, ровную дрожь. Майкл обмяк в моих руках. Я чувствую, как его сердцебиение, бешеное ещё пару минут назад, замедляется, подстраиваясь под ритм моего. — Всё, — шепчет он в темноту. — Это всё. — Хватит, — тихо говорю я ему в волосы. — Хватит на сегодня. Пошли спать.       Он не сопротивляется, когда я осторожно помогаю ему подняться. Он идёт, опираясь на меня. В спальне я помогаю ему снять рубашку, освободить напряженное тело от одежды. Невольно бросаю взгляд на шрамы по всей его спине. Лунный свет помогает увидеть их. Я прикасаюсь губами к одному из них, у самого плеча. Он вздрагивает, но не отстраняется.       Ложимся. Я сразу же обвиваю его руками, прижимая спиной к себе, животом к его позвоночнику, ногами — к его холодным ногам. Он вздыхает. Его рука находит мою на его животе, пальцы слабо сцепляются с моими. — Спи, — шепчу я ему в спину. — Я здесь. Я никуда не денусь.       Майкл что-то неразборчиво бормочет в ответ, и через несколько минут его дыхание становится ровным и глубоким. Он заснул. Быстро, как ребёнок после долгого плача. Моё тело, всё ещё обвитое вокруг него, постепенно расслабляется, следуя его ритму. Но мысли не успокаиваются.       Я лежу с открытыми глазами, уставившись в темноту над его головой. Тяжесть его исповеди давит на меня теперь, когда он не чувствует её сам. Небытие. Алая жидкость. Звучит это всё как бред сумасшедшего, но я знаю Майкла. Он не выдумывает. Если он говорит, что был там — значит, был.       Картинки, которые он нарисовал словами, вспыхивают у меня перед глазами. Его отец… нет, папа. Это хуже. Намного хуже. Я мог бы биться с монстром, я готов сделать это. Но как бороться с призраком той единственной любви, которой он так жаждал и которая так чудовищно его предала? Как вытащить этот крючок из самой глубины его души? И этот мальчик. Маленький Майкл. Моё горло сжимается, когда я представляю его — с ясными глазами, полными доверия, задающего тот ужасный вопрос. Майкл не смог ответить ему. А я? Что бы я сказал? «Он не плохой. Он просто сломанный»? Но разве это не оправдание в глазах ребёнка, который ещё верит в чёрное и белое?       Я осторожно прижимаюсь лицом к его спине, вдыхая его запах. Майкл просто спит. Он здесь. Он не в том алом кошмаре. Но я чувствую, как что-то изменилось. Раньше его тишина была стеной. Теперь я знаю, что за ней.       Чувство вины, острое и несправедливое, скребёт меня изнутри. Я должен был… что? Заставить его говорить раньше? Вломиться в его молчание? Нет. Это сработало бы только хуже. Но от этого знания не легче.       Майкл во сне поворачивается ко мне, его лицо уткнулось мне в шею. Он что-то бормочет, его рука бессознательно цепляется за мой бок. Я замираю, прислушиваюсь. Не крик. Не плач. Просто неразборчивый шёпот. Может, он там снова? Нет. Его дыхание ровное. Он просто ищет тепла. Я крепче обнимаю Майкл, как будто могу физически удержать его от возвращения в тот кошмар. Мои мысли мечутся, как птицы в клетке.       Мне страшно.       Признаюсь себе в этом в полной темноте. Мне страшно не за себя. Мне страшно, что моей любви, моего терпения может не хватить. Что однажды он посмотрит на меня такими же пустыми глазами, как смотрел на того маленького мальчика, и не найдёт ответа. Или что я сделаю неверный шаг, скажу не те слова и оттолкну его, когда он будет нуждаться во мне больше всего.       Я закрываю глаза, но сон не идёт. Я слушаю его дыхание. Пока он дышит здесь, рядом со мною, всё ещё можно исправить. Всё ещё можно бороться. Даже если борьба будет тихой. Даже если это будет просто держать его ночью, просто быть рядом, когда он захочет сказать хоть слово.       За окном начинает светлеть. Первые, призрачные полосы серого света проникают сквозь щели в шторах. Майкл спит глубоко, а я всё лежу, бодрствую, держу его и размышляю.       Это тяжело. Но мы обязательно справимся. Я пытаюсь верить в это.

***

      Прошла ещё неделя.       Тишина после той ночи оказалась не пустотой, а чем-то плодородным. Майкл… оттаял. Не сразу, не целиком, но с каждым днём он будто возвращался в своё тело. Его улыбки за завтраком стали чуть шире, шутки — чуть острее, а взгляд реже застревал в пустой точке пространства. Иногда, поймав мой взгляд, он даже подмигивал — старый, почти забытый жест, от которого у меня ёкало сердце. Казалось, выговорившись, он сбросил со спины невидимый валун и теперь мог дышать полной грудью.       Но было и другое. Элизабет. Он будто начертил вокруг неё невидимый круг и не пересекал его. Не подходил, не заговаривал первым, даже взгляд отводил, если их глаза случайно встречались. Он не избегал её нарочито, нет. Он просто… не взаимодействовал. Как будто после путешествия в собственный ад он решил, что не имеет права лезть в её. А она… Она заметила. Как же она могла не заметить? Иногда, краем глаза, я ловлю её взгляд на нём. Не ненавистный, не ледяной. В нём читается странная смесь: привычная настороженность, но поверх неё — недоумение. Словно она, годами выстраивавшая стену от его попыток пробиться, теперь смотрит и думает: «Почему ты перестал ломиться? Почему теперь ты игнорируешь меня?»       И сегодня, за ланчем в кабинете, пока мы запивали чёрствые бутерброды, принесённые Фрэнком, холодным кофе, ко мне пришла ещё одна мысль. Навязчивая. Мама. Обещание, данное тёте Орабэль, висит на мне невыполненным грузом. Пора. Пора разобраться с этим.       Я откладываю бутерброд, смотрю на Майкла. Он водит пальцем по столу, не ест. — Майк, — начинаю я осторожно. — Вопрос на засыпку.       Он поднимает взгляд, настороженный, но без тревоги. «Вопрос на засыпку» — обычно предвещает что-то дурацкое. — Представь, что мне нужно… отсутствовать на работе один день. Не весь, ну, скажем, с обеда. Справишься?       Он моргает. Потом хмыкает. — Джереми, я уже управлял этим местом, когда ты сильно заболел. Вроде справился. Пиццерия всё ещё на месте. — Я серьёзно, — настаиваю я, ловя его взгляд. — Я не о болезни. Я о встрече. Важной.       Его брови ползут вверх. Любопытство сменяет лёгкую насмешку. — Встрече? С кем таким важным? Важнее Деви или нет? — в его голосе звучит шутка, но где-то глубоко в глазах проскальзывает тень. Старая, знакомая тень необоснованной ревности, которая, кажется, никогда не умрёт окончательно. — С мамой, идиот, — фыркаю я, но не могу сдержать улыбки. Люблю его перчинку. — Пора. Я обещал тёте Орабэль. Нужно поговорить. Выпустить пар. Ну, ты понимаешь. — Да, — говорит он просто. — Пора. И да, я справлюсь. Не волнуйся. — Ты уверен? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. — Без меня тут много чего может произойти, а ты можешь и не справиться…       Майкл вздыхает. Он проводит рукой по лицу, сгоняя усталость и мою назойливость. — Джереми, — говорит он тихо, но очень чётко. — Я не хрустальная ваза. И не ребёнок, которого ты оставляешь с няней в первый раз. Я могу справиться с этим. Не на год же оставляешь меня одного.       Он смотрит на меня прямо, и в его взгляде нет прежней ранимости. Есть уверенность. Твёрдая, взрослая, немного уставшая от необходимости это доказывать и я понимаю, что перегибаю. Моя тревога, моё желание всё контролировать и оберегать его от малейшего ветерка — это моя проблема, а не его. Он выстоял перед призраком отца в аду собственного подсознания. Он, чёрт победи, справится с рабочей сменой.       Я поднимаю руки в жесте примерения. — Договорились. Прости. Просто… привык. — Я знаю, — углы его губ дрогнули в подобии улыбки. — И я это… ценю. Но иногда стоит расслабься. Для разнообразия.       Я киваю, чувствуя, как камень заботы с плеч не ушёл, но сменил форму. Теперь это не «как же он без меня», а «как же я без него на один день». Глупо. Но так оно и есть. — Хорошо, — говорю я, возвращаясь к своему бутерброду. — Значит, так. Я позвоню ей сегодня вечером, договорюсь на один из ближайших дней. А тебя оставлю за главного. Надеюсь, пиццерия не сгорит. — Всё будет хорошо. — обещает он.       Я верю ему. Правда.

***

      Не хочу врать: я безумно ждал, когда наступит вечер. День в пиццерии выдался каким-то особенно оживленным. Майкл, к моему удивлению, помогал мне со всеми возникающими проблемами. Даже если проблема — это ссора двух детей из-за любимых аниматроников.       Вечером мы разъединяемся. Майкл готовит ужин, а я ушёл в комнату. Нужно позвонить маме, я обещал. Телефон лежит в руке, холодный и необъятно тяжёлый. Я смотрю на контакт «Мама». Простое слово. А внутри — целый ураган из обид, стыда, детской тоски и этой новой, взрослой ответственности. Как начать? «Привет, мам, это я, твой сын, который не общался с тобою из-за гордыни, хотя ты убиваешься чувством вины»? Или «Привет, это Джереми, помнишь, ты рассказала Кэндис про моего парня-сына-серийного-убийцы? Давай обсудим»? Горло пересыхает. Я провожу ладонью по лицу, чувствуя, как подушечки пальцев становятся влажными. Боже, мне же не пять. И чего я только боюсь позвонить своей матери, как провинившийся школяр?       «Соберись, Фитцджеральд», — шиплю я сам себе и нажимаю кнопку вызова.       Гудки. Длинные. Один, два, три… Сердце колотится где-то в районе груди. На пятом гудке срабатывает автоответчик.       «Вы дозвонились до Аганды Фитцджеральд. Оставьте сообщение, я перезвоню. Спасибо.»       Её голос. Спокойный, чуть усталый. Обычный. От этого ещё хуже. Я открываю рот, но из горла вырывается лишь хрип. — Мам… Привет, это Джереми, — наконец выдавливаю я, и мой голос звучит неузнаваемо сдавленно. — Я… Слушай, я хотел поговорить. Давно хотел. Позвони, пожалуйста, когда увидишь. Или… Или я перезвоню. Ладно. Пока.       Вешаю трубку, чувствуя себя полным идиотом. Что это было? «Позвони, пожалуйста»? Она же мама, а не деловой партнёр!       Тревога, вместо того чтобы утихнуть, нарастает. А что, если она проигнорирует? Что, если она так же боится этого разговора? Что, если она вообще не хочет меня слышать?       Я набираю номер снова. Автоответчик. Ещё раз. Снова. После четвёртой попытки моя тревога перерастает в нечто острое и колючее. Где она? Почему не отвечает? Неужели так боится, что выключила телефон?       Мысли несутся по наклонной: а вдруг с ней что-то случилось? Она же одна там, в своём доме, полном воспоминаний об отце, о моём отсутствии в ее жизни, о нашей ссоре…       Не думая, я нахожу в списке контактов номер тёти Орабэль и жму вызов. Она поднимает трубку почти сразу. — Алло, Джерри? Всё в порядке? — её голос полон заботы. — Тётя Орабэль, привет, — говорю я, пытаясь выровнять голос. — Извини, что беспокою. Ты… Мама случайно не у тебя? Не могу до неё дозвониться.       На том конце провода стоит пауза, а затем я слышу, как она прикрывает трубку рукой, но её приглушённый голос всё равно доносится до моего уха: «Аганда, это Джереми. Бери трубку, дорогая.»       Моё сердце, которое готово было выпрыгнуть из груди, замирает. Она у тёти Орабэль. Она в безопасности.       Через секунду в трубке раздаётся другой голос. — Джереми? Это… это ты? — Мам, — выдыхаю я. — Я пытался позвонить тебе. Ответила немного не ты, а автоответчик. Ну, хоть голос твой, — тупо отшучиваюсь я. Вот всегда так, когда волнуюсь. — Я… я видела, — она говорит быстро, сбивчиво. — Я просто… не знала, что сказать. Боялась сорваться.       Её признание обезоруживает. Она боится не меньше моего. — Мам, послушай, — начинаю я, глядя в стену. — Давай… давай встретимся. Завтра. Где-нибудь в кафе. Не дома. Просто поговорим. Без Кэндис, без свидетелей. Только мы.       На том конце тишина. Я слышу её неровное дыхание. — Ты… ты уверен, Джереми? — её голос дрожит. — После всего, что я… — Я уверен, — перебиваю я, мягко, но твёрдо. — Пора, мам. Нам двоим пора.       Ещё одна пауза, протяжная и мучительная. — Хорошо, — наконец сдаётся она. — Хорошо, Джереми. Завтра. В кафе «У Синди» в два? Там обычно тихо в это время. — Да, давай встретимся в «У Синди», — подтверждаю я. — Договорились. — Джереми… — она начинает что-то, но замолкает. — Спасибо, что позвонил. — Спокойной ночи, мам. — Спокойной ночи, Джер.       Связь прерывается. Я медленно опускаю телефон, продолжая смотреть на него. Разговор занял меньше трёх минут, но я чувствую себя так, будто только что пробежал марафон. В груди пустота, но какая-то лёгкая. Пустота после долгого, трудного выбора.       Я выхожу из комнаты. Захожу на кухню. Мне нужен Майкл. Он стоит у плиты, помешивая что-то в сковородке. Он оборачивается, встречая мой взгляд. Видит что-то на моём лице. — Ну? — просто спрашивает он, откладывая лопатку. — Встреча завтра. В два. В кафе, —говорю я, подходя и прислоняясь лбом к его спине, между лопатками. Я закрываю глаза, вдыхая запах еды и его кожи. — Боже, Майк. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь было так тяжело и страшно говорить с мамой. Даже в десять лет, когда я разбил её любимую вазу и пытался склеить её клеем, не было так… серьёзно.       Он кладёт свою свободную руку поверх моих, сцепленных на его животе. Его ладонь непривычно теплая. — Потому что тогда ты боялся наказания, — тихо говорит он. — А сейчас ты боишься её боли. И своей. Это сложнее.       Он, как всегда, попадает в самую точку. Я просто киваю, прижавшись лицом к его спине, и стою так, пока он не откладывает лопатку в сторону и не разворачивается ко мне, чтобы обнять по-настоящему.

***

      На следующий день я не иду на работу, а некоторое время готовлюсь к встрече к маме. Потом прилично одеваюсь и направляюсь в «У Синди».       Я прихожу на пятнадцать минут раньше, выбрав столик в углу, у самого окна, выходящего в тихий дворик. Сердце отчаянно колотится, ладони влажныме. Я пытаюсь вытереть их о джинсы, снова и снова, и ловлю себя на мысли, что выгляжу как подросток на первом свидании.       Ровно в два дверь со звоном открылась, и в помещение заходит мама. Она выглядит… собранной. Слишком собранной. Волосы убраны в строгий, безупречный пучок. На ней простое синее платье и лёгкий кардиган. На лице читается напряжение, которое она пыталась скрыть под маской спокойствия. Увидев меня, она замирает на секунду, и её пальцы сжимают ремешок сумки.       Я встаю, когда она подходит. Неловкое колебание — обнять? Поцеловать в щеку? Мы замираем в полуметре друг от друга. — Привет, мам, — говорю я первым, голос звучит хрипло. — Привет, Джереми, — она выдавливает улыбку, которая больше похожа на гримасу. Садится напротив, скидывает на спинку стула кардиган. Её руки тут же находят друг друга на столе, пальцы нервно переплетаются.       Подходит официантка, мы почти хором заказываем чёрный кофе. Ещё один ритуал, чтобы оттянуть неизбежное.       Молчание между нами. Кофе приносят быстро. Мы одновременно хватаемся за чашки, как за спасательные круги. — Как… как дела в пиццерии? — начинает она, не глядя на меня. — Всё нормально. Работаем, — отвечаю я. Потом, решившись: Мам, мы же встретились не для того, чтобы обсуждать бизнес.       Она вздрагивает, наконец поднимая на меня глаза. — Да, ты прав, — тихо соглашается она. — Не за этим мы тут.       Я делаю глоток кофе, собираясь с мыслями. Нужно начать с главного. Не с Майкла. С того, что случилось между нами. — Я… я был очень зол на тебя, — говорю я прямо, глядя ей в лицо. Вижу, как она сжимается. — После того ужина. Не просто расстроен. В ярости. Мне казалось, что ты предала меня. Знала, какая Кэндис, и всё равно рассказала ей о самом сокровенном. О Майкле. Будто наша жизнь для тебя — просто сплетня для этой… этой гиены.       Я произношу последние слова тёти Орабэль, и мама вздрагивает, но не отрицает. Её губы дрожат. — Я знаю, — выдыхает она. Голос срывается. — Я знаю, Джереми. И мне… мне нет оправдания. Ты имеешь полное право меня ненавидеть. — Я не ненавижу тебя, — быстро говорю я, и понимаю, что это правда. Гнев выгорел, оставив после себя усталую, взрослую обиду. — Я был в ярости. Мне было больно. И… и обидно. Будто ты не понимаешь, как сильно она может ранить. Будто ты не на моей стороне.       Слёзы наконец катятся по её щекам. Она не вытирает их, позволяя им падать на скатерть, оставляя тёмные пятна. — Я была на твоей стороне, Джер. Всегда. Просто… я была слабой. И глупой. И такой одинокой.       Она замолкает, собираясь с духом. Я молчу, давая ей говорить. — После смерти твоего отца… весь мир для меня перевернулся. Я чувствовала вину. Стыд. Будто я должна была что-то предвидеть, что-то предотвратить. Я осталась одна. Дом стал таким… тихим. Таким пустым. Я завидовала Орабэль, что у неё есть Ник, что она сильная. А я… я просто сжималась в комок каждый вечер.       Она делает паузу, глотает ком в горле. — Кэндис общалась со мною ещё до встречи на ужине. Один раз она пришла ко мне домой, понятия не знаю откуда она знала, где мы с Майр-Солтом начали жить. Я тогда мыла пол в прихожей, в слезах. Она напугала меня. Так неожиданно обозначила своё присутствие. Кэндис сказала, что сожалеет о нашей ссоре, обо всех своих словах. Она сказала, что с годами стала мудрее. Что была не права и ничего плохого в нашем браке никогда не было… Это была ложь. Я знала, что это ложь! — её голос крепчает от горечи. — Но она оказалась рядом. Она говорила со мною. Она притворялась, что ей не всё равно. И мне… мне было так одиноко, что даже эта фальшивая забота казалась глотком воды. Я подумала, может, и правда… может, сейчас всё изменится. Может, я смогу иметь хоть какую-то семью, а не эту тишину в четырёх стенах.       Теперь я вижу это. Не оправдание, а объяснение. Отчаяние одинокого, сломленного человека, который ухватился за соломинку, даже зная, что это ядовитая змея. — Мы периодически общались. В отличии от Орабэль, иногда она заводила речь о твоём отце. Делала вид, что ей жаль, что он умер. Хотя иногда мне казалось, что ей всё равно. Что ей нравилось видеть, как я страдаю. Будто бы она порой смотрела на меня и думала: «Вот тебе наказание за то, что ты, белая дура, влюбилась в чернокожего» … На ужине, увидев тебя, она спросила о тебе… о твоей жизни… это был первый раз, когда у меня появился повод поговорить о своём сыне с кем-то, кто не был Орабэль, которая сохраняла границы, чтобы не ранить меня. Я пыталась найти, что рассказать о тебе, чтобы она восхитилась твоим прогрессом, она ведь всегда судила тебя строго, но случайно ляпнула про Майкла Афтона. А потом увидела её лицо. Это торжество. Этот голод. И я поняла, в какую чудовищную ошибку втянула и тебя, и его. Но было уже поздно.       Она замолкает, опустив голову. Плечи её трясутся. — Я предала тебя из-за собственной слабости, Джереми. И я буду жалеть об этом до конца своих дней. Я не прошу прощения. Я не заслуживаю его. Но я хочу, чтобы ты знал… я никогда не хотела причинить тебе боль. Я просто… я потерялась.       Я сижу, слушая её, и чувствую, как последние льдинки обиды внутри тают. Передо мною не монстр, не предатель. Передо мной моя мама — сломленная, запутавшаяся, совершившая огромную, глупую ошибку. Такую человеческую. — Мам, — говорю я мягко. Она поднимает на меня заплаканные глаза. — Я не потерян для тебя. Я всегда был здесь. Просто ты… ты оттолкнула меня. Не тогда, на ужине. Раньше. После смерти отца ты закрылась ото всех. В том числе и от меня. А я… я не знал, как до тебя достучаться. Может, и не очень старался, занятый своими делами.       Это признание даётся мне тяжело. Потому что это тоже правда. — Мы оба облажались, — говорю я, и слабая, дрожащая улыбка появляется на её губах. — Я не прощаю Кэндис. Никогда не прощу. Но тебя… Мне нужно время, мам. Чтобы эта обида ушла полностью. Но я не хочу терять тебя. Ты — моя мама.       Она протягивает через стол руку. Я беру её. Её ладонь холодная, тонкая, с проступающими венами. Я сжимаю её. — Я так по тебе скучала, — шепчет она. — Каждый день. И так стыдно было позвонить. — Я тоже скучал, — признаюсь я. И это правда. Скучал по той маме, которая была до всех этих трагедий, до этих стен. Может, её уже нет. Но есть эта женщина. Моя мама. И мы можем попытаться построить что-то новое. Что-то честное.       Мы сидим так, держась за руки через стол, пока кофе не остывает окончательно. Мы ещё не говорили о Майкле. Это отдельный, огромный разговор. Но мы сделали первый, самый трудный шаг — признали боль друг друга.

***

      На следующий день мне пришло сообщение от Джоэла. Он уверенно заявлял, что нашёл лучших людей в Харрикейне с умениями в механике. Это не могло не обрадовать меня, но реальность оказалась хуже, чем я мог себе представить. День для меня превратился в день собеседований. Всего Джоэл нашёл четырех людей, готовых работать. Ну, в каком-то смысле.       Первый мужчина, Пэррис Хиббетт, был слишком… разрушительным по натуре. Как человек далёкий от бизнеса на самом деле, я не смотрел на его опыт работы, а прислушивался к ответам. Он оказался из тех людей, что бьют устройство, если то начинает барахлить. Остаться без аниматроников не хотелось. Фрэнк в своё время очень постарался над ними. Для замены корпусов пришлось бы искать другого специалиста, потому что вера в товарища пропала — Фрэнк уже больше существовал для количества, чем для дела. Как-то к нему вновь вернулась тяга к алкоголю. Но речь не о Фрэнке. В общем, подход Пэрриса меня напряг, ладно, чего уж там, он напугал меня. Я сказал, что перезвоню ему, но даже не спросил номера. Ему, кажется, было всё равно.       Второй мужчина, Кален Чессер, засыпал меня сложными терминами. Никакой души в нем не было. Да и его вопрос про работу в команде меня не удовлетворил. Калену компания не нужна была. У меня же в пиццерии все были близки. Те же Джеремайя и Лиза быстро стали частью коллектива, состоящего из меня, Майкла и Фрэнка. Рассказывать о душах детей мы не стали, боясь, что это их спугнет и они уйдут. Я мягко сказал Калену, что перезвоню ему. Делать этого я, конечно, не собирался. Знания — хорошо, но хочется человечности.       Третьим «претендентом» на роль механика оказался слишком уж молодой парень. Я не живу предрассудками, но навряд ли бы он справился с такой сложной работкой. Но я всё равно его выслушал. Оказалось, что парень был фанатом Фредди. И, пожалуй, слишком безумным. Особенно для взрослого человека, а не ребёнка. Его максимум по моему скромному мнению — написать фанфик о том, как аниматроники влюбились в него и стали его лучшими прилучшими друзьями. Откуда я знаю, что такое фанфики? Сьюзи. Она была их фанаткой — как оказалось по истории браузера, когда телефон оказывался у нее. Маленький секрет — но в заметках телефона осталась её попытка в фанфик про Габриэля и Джереми. Это было так забавно и мило, что я не стал удалять эту заметку. Просто скрыл её от глаз паролем… В общем, выслушав парня, я сказал, что он нам не подходит. Парень надул губы как ребёнок. Может быть дома он напишет фанфик, где меня убивают его лучшие прилучшие друзья аниматроники.       И, наконец, четвёртый мужчина, Уилберн Чик, оказался героем анекдота. Про свои умения в механике он нагло наврал и Джоэлу, и мне… А потом признался, что единственное, что его привлекло — зарплата. Отказ тут был единственным возможным вариантом.       К концу дня у меня болела голова от всех этих попыток найти механика. Казалось, эти поиски бесполезны по своей природе. От головной боли спас Майкл, прихвативший из дома таблетки, выписанные ещё дохрена лет назад, когда мне только сделали лоботомию. Помогло, как и раньше.       Так мне пришлось принять поражение и позвонить тёте Орабэль. К счастью, её парень с золотыми руками всё ещё был свободен. Мы встретились на следующий день и, должен сказать, он мне понравился. Приятный парень… Почему-то он так привлёк меня во время нашего разговора, уже не в пиццерии, а за зданием, что я плюнул на то, что его умения не были доказаны. Я предложил ему работу, доверившись словам тёти Орабэль, она редко когда ошибалась.       Поэтому, перед самым концом обеденного перерыва, я предлагаю ему сразу познакомиться с главными коллегами — Майклом и Фрэнком. Он соглашается.       С Майклом и Фрэнком я встречаюсь в нашей комнате отдыха. — У меня хорошая новость! — с улыбкой заявляю я, заходя внутрь. Парень пока стоит за дверью комнаты. Ждёт тихого предупреждающего стука. — Мы закрываемся пораньше? — предполагает Фрэнк, выдохнув в мою сторону клубок дыма. — Мы увольняем Фрэнка? — тут же спрашивает Майкл. Увы, он сегодня тоже с сигаретой в руке. — Вы два идиота, — я качаю головою, прикрыв глаза в шутливом недовольстве. — Не-а. Я нашёл механика для пиццерии.       Их взгляды загораются интересом. Это то, в чём я нуждался. — Итак, я рад представить вам нашего нового члена коллектива, — я отхожу обратно к двери и стучу по ней. Дверь открывается и я чуть отстраняюсь, руками показывая на парня. — Фритца Смита!