Последний каприз Сяо Цзю

      Оскорбительные осколки Сюаньсу все еще марали избитый до неузнаваемости, почти безжизненный труп — то, что когда-то было изящным и гордым Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ не позволял слугам прикоснуться к нему.       Он сам омывал безвольное тело, с почти религиозной тщательностью вытирая грязь и кровь, испещрившую даже лицо, которое теперь выглядело ужасно. Нетронутым оставался только один-единственный зеленый глаз, которым когда-то его, Ло Бинхэ, заклеймил тот человек. Это было единственное, что связывало этот исковерканный мусор с великолепным, ядовитым шицзунем.       Ло Бинхэ отступил на шаг, чтобы насладиться своей работой. На изуродованных культях, там, где когда-то располагались изящные руки и ноги — те, что так грациозно взмахивали веером или парили в танце меча над хребтом Цанцюн — теперь виднелись лишь черные, гладкие пеньки, запаянные демонической энергией, чтобы Шэнь Цзю не смел истечь кровью.       Владыка Демонов с отвращением и странным восхищением наблюдал за тем, как его шицзунь, когда-то вершина человеческого достоинства и чистоты, ползал по полу своей роскошной тюрьмы. Он не давал ему приспособлений, не позволял слугам даже принести ему чашу с водой, наслаждаясь тем, как беспомощно дергалось это изувеченное тело, не способное больше держаться с высокомерной грацией. Ло Бинхэ хотел, чтобы Шэнь Цзю чувствовал отвращение к себе так же сильно, как его ученик когда-то чувствовал боль под его кнутом.       Долгие месяцы пыток, лишений конечностей, унижений и публичного позора Шэнь Цзю встречал с тем же каменным, презрительным безразличием, которое сводило Ло Бинхэ с ума. Он не кричал, не просил о пощаде, не плакал — только смотрел в ответ зеленым, холодным глазом, словно Владыка Демонов был не более чем назойливым насекомым.       Но когда Ло Бинхэ, словно собаке кость, бросил к его ногам осколки легендарного меча Сюаньсу, принадлежавшего Юэ Цинъюаню, в его взгляде впервые мелькнул настоящий, неподдельный ужас. Это был не страх за себя, а шок от осквернения чего-то невообразимо дорогого.       Ло Бинхэ, опьяненный этим мгновенным, горьким триумфом, ликовал: наконец-то его шицзунь показал ему, что что-то в этом мире для него важно! И это было не его тело, не его статус, не его жизнь, а лишь вещь, принадлежащая Главе Секты. Ло Бинхэ оставил его там, на полу, среди осколков, желая, чтобы Шэнь Цзю медленно мариновался в своей вине, осознавая, что его драгоценный «Ци-гэ» мертв и что его смерть была прямым следствием его собственных грехов и этой ловушки.       Именно этот Юэ Цинъюань был его главным соперником в глазах учителя, главным объектом зависти. Что-то связывало этого холодного, надменного Шэнь Цзю с вечно озабоченным, но нежным Главой Секты, и нужно было быть слепым и глухим, чтобы этого не заметить. Ло Бинхэ, покоривший мир, яростно завидовал этой невысказанной, трагической связи.       Он сам разработал эту ловушку, и помнил: стоило ему показать Юэ Цинъюаню отрезанные ноги его «Сяо Цзю», как Глава Секты без малейших колебаний метнулся в очевидную западню. Тот покорно принял тысячи стрел и клинков, умирая не как великий заклинатель, а как человек, принимающий личное, заслуженное наказание за свои грехи перед тем, кого он любил. Ло Бинхэ, несмотря на всю свою демоническую силу, с сомнением думал: смог бы он сам пожертвовать собой так бездумно и абсолютно?       Если бы Шэнь Цзю проявил хоть намек на то, что Глава Секты ему дорог — хоть одну слезинку, пусть даже кровавую, — Ло Бинхэ не стал бы того убивать. Он бы пленил его рядом с шицзунем, чтобы заставить его горевать, чтобы увидеть в нем хоть каплю человечности и сделать его более веселым, более живым.       И вот к чему это привело. Ло Бинхэ, зайдя к своему пленнику, чтобы насладиться его растущим отчаянием, обнаружил лишь безногое и безрукое, изуродованное нечто — безжизненный труп, который наглотался острых, ненавистных осколков Сюаньсу, словно барышня в горе — таблеток. Это был последний, презренный акт бегства. Мертвый Шэнь Цзю совсем не напоминал великолепного культиватора, который одним взмахом веера мог крутить самыми снобистыми дворянами и Пиковыми Лордами, словно надоевшими куклами.       Вся ярость и нетерпение Ло Бинхэ мгновенно сменились всепоглощающим, ледяным опустошением. Он лишился своего трофея. Ненависть к Шэнь Цзю была настолько важна для него, что Ло Бинхэ даже подумывал воскресить Юэ Цинъюаня, если Шэнь Цзю попросит его об этом очень хорошо или, может, даже заплачет.       И Ло Бинхэ ненавидел это. Он ненавидел, как легко Шэнь Цзю, всегда такой предусмотрительный и гордый, смог ускользнуть от его владения, бросив ему в лицо этот презренный, изуродованный труп. Тот человек должен был принадлежать ему — избитый, сломанный, но живой и осознающий свою зависимость. Он был бы ему дорог, как трофей, как единственная вещь, которую он не смог покорить силой, но которую сломил болью. И вот это, это было просто… ничто.       Ло Бинхэ, Владыка Демонов, не мог допустить, чтобы его учитель, его самое драгоценное сокровище, оставался ничем. Если бы он мог, он бы вырвал свои собственные блестящие, демонические глаза, чтобы вставить их в пустые глазницы своего учителя, только чтобы видеть в них вечное презрение или, что ещё лучше, мимолётный страх, обращённый к нему.              Он бы принёс в жертву самую красноречивую женщину из своего гарема, вырвал бы её язык, чтобы вернуть Шэнь Цзю способность унижать его, критиковать его, хотя бы говорить с ним. Он бы дал ему новые конечности, изящно расписанные узорами, ужасно искусные, такие, которых заслуживал их хозяин.       Но Шэнь Цзю выбрал смерть.       И за это Ло Бинхэ его не простит.       Он искал везде, от самых грязных притонов мира демонов до затерянных храмов, невидимых для обычных смертных, пока наконец не нашёл её — древнюю колдунью, чья кожа была сухой, как пергамент, а глаза скрыты под слоями дыма.       Она пообещала ему воскрешение, но не возвращение души.       «Только тело, Владыка Демонов. И твой гнев, твое страдание, твоя одержимость — вот что будет его топливом».       Он согласился. Ему не нужна была его душа. Душа была слабой и трусливой, это тело он ненавидел, но оно было его напоминанием.       Ритуал был кровавым и отвратительным. Когда дым рассеялся, на месте мертвого тела стоял он. Почти тот самый Шэнь Цинцю. Конечности были возвращены, гладкие, словно из слоновой кости, без единого шрама. Лицо стало безупречным, но неестественно ровным, застывшим в вечном покое.       Гуль.              Это не было культиватором.       Это было ожившее чудовище, с костяными, неестественно длинными пальцами, лишённое румянца и эмоций. Он просто стоял. Просто смотрел. Прямо перед собой, в пустоту, или, как казалось Ло Бинхэ, прямо в его душу, не моргая. Шэнь Цзю, всегда любивший красоту и чистоту, теперь был сам воплощением мрачной, неестественной демонической эстетики.       Ло Бинхэ ликовал и проклинал одновременно. Он приказал запереть гуля в самой роскошной комнате, которую он когда-либо строил. Стены были увешаны картинами, которые нравились Шэнь Цинцю, на столах лежали любимые им чаи и свитки. Но Шэнь Цзю, или то, что от него осталось, ничего не замечал. Он не говорил. Не двигался. Просто стоял или сидел, пялясь в одну точку.       Восстановленные конечности гуля, лишенные прежних шрамов и уродств, стали объектом новой, извращенной гордости Ло Бинхэ. Он лично выбирал самый дорогой и хрупкий нефрит, самые тонкие и чистые шелка для одежд своего шицзуня, заставляя своего пленника носить их, хотя тот не выказывал никаких признаков осознания. Это был Шэнь Цинцю, доведенный до идеала Ло Бинхэ — безупречно красивый, полностью подчиненный и не способный говорить.              Владыка Демонов проводил долгие часы, расчесывая длинные, вороные волосы гуля, вплетая в них нити из драгоценных камней и перья, которые никогда бы не принял гордый культиватор. Это было владение в его самой чистой, болезненной форме: ему не нужно было одобрение Шэнь Цзю, ему нужно было лишь его идеальное, нерушимое присутствие в качестве доказательства его победы над миром и над его бывшим мучителем.       Ло Бинхэ испробовал всё. Он приводил самых громких и докучливых наложниц, чтобы они кричали ему в уши, надеясь, что даже притворная глухота Шэнь Цзю не выдержит такого напора.       Тишина.       Он рассказывал ему о своих победах, о том, как он завоевал половину мира людей и демонов, ожидая увидеть хоть искру зависти или презрения.       Молчание.       Ло Бинхэ приходил к нему, одаривая невероятными подарками — древними мечами, редкими артефактами, обещая свернуть мир к его ногам, если он только скажет хотя бы одно слово.       Отсутствие реакции.       — Шицзунь, я знаю, что ты здесь! — кричал Ло Бинхэ, хватая его за плечи и тряся. — Ты не мог так легко сдаться! Ты всегда был самым упрямым, самым презренным, самым ненавистным! Ответь мне!       Он часто приходил к гулю ночью, заставляя его стоять у окна, чтобы лунный свет падал на его фарфоровую, идеальную кожу. Тогда Ло Бинхэ, глядя на этот безупречный облик, мог почти забыть о его мертвом, бездушном содержимом. Он шептал ему на ухо, как ненавидел каждый его надменный взгляд, каждое унизительное слово. Он описывал в мельчайших подробностях все свои планы мести, которые они не успели осуществить, и свои будущие победы, ожидая хотя бы крошечного изменения в выражении лица гуля.       Интимность его ненависти была полна тоски. Ло Бинхэ знал, что он сам создал этот фарфоровый, молчаливый трофей, потому что ничто живое не смогло бы выдержать той степени одержимости, с которой он хотел владеть Шэнь Цзю, и только эта нежить могла молча терпеть его извращенное обожание и вечный гнев.       Иногда, в приступе ярости, Ло Бинхэ замахивался и бил его по лицу. Звук удара отдавался эхом в роскошной тишине. На гладкой, фарфоровой коже не оставалось следа. Ло Бинхэ немедленно падал на колени, пытаясь обнять тело, извиняясь за свой гнев, умоляя, чтобы тот его наказал, чтобы тот его ударил в ответ, чтобы проявил жизнь.       В те дни, когда отчаяние было особенно сильным, Ло Бинхэ брал гуля в свою постель. Десятки женщин жаждали его прикосновений, но он искал утешения в этом ледяном, бессмысленном теле. Он обнимал Шэнь Цзю по ночам, словно мягкую игрушку, словно единственную вещь, которая не предаст его и не потребует ничего взамен — даже ненависти. Его руки обхватывали тонкую талию, и он вдыхал запах сухого, чистого фарфора вместо аромата живой плоти, пытаясь убедить себя, что владеет тем, кого больше всего желал сломать.       Он владел этим телом полностью. Оно было его трофеем, его собственностью, в отличие от живых женщин гарема, которые могли плакать, спорить или, что еще хуже, надеяться на его любовь. Шэнь Цзю не надеялся. Он ничего не требовал, и именно это безмолвное принятие делало его самым ценным.       Ло Бинхэ мог вырезать на его коже узоры, целовать его в мертвые губы, ломать его пальцы, а затем восстанавливать их силой своей демонической ци, и гуль никогда бы не упрекнул его. Этот факт давал Ло Бинхэ извращенное, но необходимое ему чувство покоя. Живое тело Шэнь Цзю могло бы сопротивляться, но это тело было послушным полотном для его безумия, которое он оберегал с фанатичной ревностью.       И вот однажды Ло Бинхэ пришёл к нему с твердым намерением закончить это.       — Если ты не можешь быть тем, кого я ненавижу, тебя не должно быть вообще!       Он нехотя, будто совершая самый тяжкий грех, оседлал бёдра неподвижного гуля, прижимая того к шёлковым простыням.       Он протянул руки к его горлу, и его неестественная, уродливая сила подняла голову, готовясь сломать изящную шею. Ло Бинхэ смотрел в эти пустые, безжизненные глаза, и его сердце разрывалось от отчаяния. Ему хотелось, чтобы Шэнь Цзю сейчас боролся, царапался, кричал от страха. Ему хотелось, чтобы он жил.       Но гуль, по-прежнему неподвижный, лишь медленно, почти неуловимо поднял свою костяную, неестественно длинную руку. Пальцы, похожие на острые когти, нежно коснулись запястий Ло Бинхэ, которыми тот душил его, и едва заметным, но ощутимым движением отвели их.       Это не было борьбой. Не было сопротивлением. Это было просто прекращение того, что ему не нравилось, с той же надменной, небрежной властностью, с какой он когда-то отмахивался от назойливой мухи.       Ло Бинхэ вздрогнул. Его хватка ослабла. Он отступил, как будто обжёгся. Это было так невероятно, так канонично для Шэнь Цзю, что Владыка Демонов, покоривший мир, впервые за долгое время забыл о своей силе. Он сел на пол, глядя на гуля, который снова стоял неподвижно, будто ничего и не произошло, и просто… расплакался. Беззвучно, но так, что его плечи сотрясались. Это было единственное, чего он добился. Не ненависти, не страха, а всего лишь маленького, мимолётного жеста, который подтверждал: он здесь. И ему всё так же наплевать.

***

      Нин Инъин скорбно поджала губы, подойдя к покоям своего господина. Она так устала наблюдать за этим сумасшествием. Было безумно больно видеть вновь шицзуня, которого она так сильно предала, которого они все предали. Каким бы он там ни был для посторонних, но для учениц Цинцзин он всегда был достойным наставником, который никогда их не обижал. Но общественное мнение омрачило истину, и она, молодая и глупая, поверила в чужие догадки. И теперь платила за это.       Демоны-служки замешкались, стоило им увидеть приближение первой жены; стоило ли ее туда пускать? Император был занят, развлекая почившего Пикового Лорда Цинцзин, но Нин Инъин не стала ждать, пока те разберутся и откроют двери, а сама их распахнула, чтобы взглянуть своему мужу в бесстыжие глаза.       — А-Ло, — она застыла, смотря на сцену: Ло Бинхэ нежно обхватил бледные щеки их мертвого шицзуня, наклонившись к тому так близко, что ещё мгновение — и их губы встретились бы. Занавес тусклых, прямых волос шицзуня даже сейчас, казалось, пытался скрыть срам, но не получалось. — Тебе стоит прекратить это.       Нин Инъин почувствовала тошноту. Взгляд её упал на шёлковые простыни, которые хранили неестественную чистоту; они были смяты, но не испачканы. Это было хуже, чем грязь. Это было подобие интимности, которое не требовало от гуля ни ответа, ни желания, ни даже жизни.       Она вспомнила холодность и отстранённость, которую А-Ло проявлял к ней и другим женщинам в гареме, даже во время брачных ночей, и поняла, что эта фарфоровая нежить получает от него больше внимания и ласки, чем любая из его живых жен. Этот мертвец, который оттолкнул его, теперь был его единственной отдушиной.       Шэнь Цинцю всегда был извращенным гением пыток, но даже в смерти он нашел способ мучить Ло Бинхэ, используя его же одержимость.       Ло Бинхэ похлопал гуля по щекам, мягко улыбнувшись своей первой жене, и встал, чтобы подойти к той:       — О чем ты, Инъин?       Девушка расправила плечи, обычно мягкие брови нахмурились:       — Знаешь, А-Ло, в этом мире было лишь одно существо, что удостаивалось чести быть не ненавидимым шицзунем.       Император застыл.       — И это были женщины. Сейчас десятки, сотни женщин стенают, скучают по тебе, а ты заперся с пародией на учителя и пытаешься что-то сам себе доказать.       Ло Бинхэ рявкнул, вскинув руки:       — Не смей так говорить!       Неожиданно Нин Инъин тоже прикрикнула:       — Ещё как посмею! Ты самолично убил нашего учителя, а теперь смеешь жалеть?! Будь наконец-то мужчиной, которого так желал увидеть учитель, и прими то, что ты сотворил, а не пытайся обманкой заслонить дыру, что ты оставил своими когтями!       Ло Бинхэ мрачно посмотрел на нее исподлобья, в его глазах читалась обида, а после усмехнулся:       — А сама-то? Чьи сведения на суде привели шицзуня в мои злые руки? В те самые, в которых ты стонала!       Нин Инъин скривилась, возможно, раньше бы ее глаза наполнились слезами, но каждый день, что она проводила в гареме, раньше любимого мужчины, приносил только боль и страдание ей и всем окружающим. Теперь она понимала, почему Шэнь Цинцю наставлял найти верного мужчину, который никогда не возьмёт и одной наложницы.       Подумать только, а ведь когда она была молода, то считала, что учитель таким образом намекает на себя, а не пытался ее уберечь от злой участи. Как так получилось, что мужчина, казалось, знал больше о злой судьбе женщины, чем она сама? Нин Инъин наткнулась взглядом на безвольное лицо учителя.       Шицзунь всегда был красив, откровенно прекрасен и, как бы то ни было, женственен, а теперь, зная от злой сучки Цю Хайтан, что учитель раньше был рабом, она понимала, что, возможно, тот на своей шкуре познал все прелести мужской любви, однобокой и слепой. Рука, сама того не осознавая, потянулась к животу; она потеряла ребенка, потому что женщина женщине не убежище в гареме, а соперница.       Жаль, что она слишком поздно это осознала, а Ло Бинхэ и осознавать не хотел. Нин Инъин всмотрелась в лицо мужчины, которого она полюбила ещё зелёным мальчишкой, а может, ему было просто все равно. Девушка, нет, уже женщина, подошла к безвольному трупу и уже тогда не выдержала, пустив слезу, наклонившись близко к уху мертвеца:       — Прости, шицзунь, надеюсь, я смогу освободить тебя от мук, хотя бы в смерти.       Она выпрямилась, и её взгляд встретился с глазами Ло Бинхэ. В них горело пламя презрения, которое она так долго подавляла. Она знала, что должна ударить сильно. Не просто упрекнуть в бездействии, а попасть в то место, где Ло Бинхэ чувствовал себя самым слабым — его происхождение и его одержимость желанием быть достойным Шэнь Цзю.       — Ты спрашиваешь про суд? Ты спрашиваешь про мои показания? — тихо, но твёрдо начала она, и каждое слово падало, как молот на наковальню. — Я солгала. Я соврала о твоей доброте и его жестокости, чтобы спасти себя, и я за это плачу, А-Ло. Но ты… Ты не осознаешь главного. Ты не заперся с ним, потому что любишь его, или даже потому, что ненавидишь. Ты заперся с ним, потому что он тебя так и не признал.       Ло Бинхэ вздрогнул. Его обиженный взгляд сменился чистым шоком, как будто она проткнула его мечом в самое сердце.       — Он не признал тебя ни учеником, ни врагом, ни даже достойным его внимания противником! Он презирал тебя, как мусор, Ло Бинхэ, и это не изменилось, даже когда ты стал Владыкой Демонов!       Нин Инъин сделала шаг вперед, и теперь она казалась выше его.       — Ты думаешь, почему он выбрал ту ужасную смерть? Чтобы избежать твоих жалких игр? Нет! Он выбрал её, чтобы в последний раз показать тебе: ты не стоишь того, чтобы он даже боролся за свою жизнь в твоих когтях! Он не хотел быть твоим трофеем, твоей игрушкой, твоим подобием раба, которым он служил в молодости. Он покончил с собой, чтобы лишить тебя этого контроля.       Она указала на неподвижного гуля, который, казалось, даже не дышал, оставаясь безразличным к буре, которая разыгралась из-за него.       — А сейчас? Что ты делаешь сейчас? Ты заперся с пустым телом, которое не может ответить, которое не может ненавидеть тебя, и ты пытаешься вложить в эту марионетку то одобрение, тот взгляд, который ты никогда не получишь. Ты пытаешься заменить настоящее. Он презирал твою демоническую кровь, А-Ло. Он презирал твою наивность. Но знаешь, что он презирает больше всего? Слабость. А то, что ты делаешь сейчас, — это слабость. Ты прячешься от мира, потому что этот гуль, этот трусливый остаток его, всё ещё побеждает тебя в этой комнате. Он победил тебя смертью, и теперь он побеждает тебя своим молчанием. Ты всего лишь обнимаешь своего старого, отвергнутого себя.       Ло Бинхэ пошатнулся. Его лицо, до этого искаженное обидой и гневом, стало мертвенно-бледным. Каждое слово Нин Инъин было ударом, потому что она нащупала самое уязвимое место: он, Владыка, все ещё отчаянно нуждался в одобрении и признании со стороны того, кто его презирал. Она не просто критиковала его, она использовала его травму, его неуверенность в своей демонической силе, его детские страдания.       Он поднял руку, чтобы ударить ее, но опустил, сжимая кулак до белизны костяшек. Его красные глаза горели, но уже не яростью, а мучительной болью осознания. Нин Инъин права. Гуль был его позорным убежищем. Он был доказательством того, что он не смог добиться даже самого главного: ответной ненависти.       — Убирайся, Нин Инъин, — прорычал он, и голос его дрожал. — Убирайся сейчас же, пока я не забыл, что ты моя… жена.       Нин Инъин не стала спорить. Ее миссия была выполнена. Она бросила последний скорбный взгляд на безразличное лицо Шэнь Цинцю и поклонилась, ее спина была пряма, впервые за долгое время.       — Я ухожу, А-Ло. Но когда ты решишь, что тебе важнее власть, которую ты завоевал, чем эта пустая оболочка, тогда и возвращайся к своим обязанностям. Мир ждет Владыку Демонов, а не плачущего мальчика, который цепляется за сломанную куклу.       Она вышла, оставив Ло Бинхэ одного. Он стоял посреди комнаты, не в силах оторвать взгляд от безмолвного гуля. Впервые за недели он видел не Шэнь Цинцю, а свое собственное поражение, облеченное в белую, холодную плоть. Гуль всё ещё побеждал.       Он не сдвинулся с места, пока не услышал щелчок закрывающейся двери, отрезавший его от мира. Нин Инъин, эта жалкая, когда-то покорная женщина, только что обнажила его душу. «Ты всего лишь обнимаешь своего старого, отвергнутого себя». Это была правда. Ло Бинхэ прикоснулся к своей груди, где всё ещё ныло от невыносимого стыда и унижения, которое он испытывал в детстве.       Он не хотел, чтобы этот гуль был его учителем, он хотел, чтобы это был свидетель, который признал бы, как далеко он зашел, как могущественен он стал. Но гуль молчал, и этим молчанием он, сам того не зная, говорил: ничто не изменилось, ты всё ещё маленький зверь, которого я могу игнорировать. Демоническая кровь, циркулирующая в его венах, горела от ярости из-за этой несправедливости, из-за вечного унижения, которое продолжалось даже за чертой жизни.

***

      Нин Инъин была права. Ло Бинхэ был ничтожеством, жалким, цепляющимся мальчишкой, скрывающимся под личиной Владыки. А Шэнь Цзю — нет. Шэнь Цзю был величием, которое предпочло ужасную смерть, но не его власть. Но Ло Бинхэ был жив, а учитель — нет. В этом была вся его проклятая, отвратительная победа.       Шицзунь безвольно лежал на месте, точно так, как уложил его этот Император, прямо поверх шелковых одеял, со сложенными на животе руками и постоянно зрящими в никуда глазами. Синьмо призывно сверкал со своей подставки в лунном свете, будто бы призывая владельца наконец-то закончить этот фарс, этот бесконечный, мучительный театр одержимости.       Ло Бинхэ поднялся с роскошной постели, как сомнамбула, без единой мысли в голове, кроме холодной, обжигающей пустоты. Он взял демонический меч, что казался вибрирующим от нетерпения в его руках, его гул был голосом демонической крови, жаждущей насыщения. Ло Бинхэ вернулся к постели, легко, почти нежно, подхватил фарфоровое тело гуля под спину и посадил его себе на колени.       Он обхватил холодные руки учителя, вложив в них рукоять своего собственного меча, и, направив острое, точно бритва, лезвие, приложил его к своему животу. Синьмо застыл, уткнувшись в кожу под пупком Небесного Демона. Шэнь Цзю не шелохнулся. Настоящий бы уже давно вспорол ему брюхо, вырвал кишки, чтобы посмотреть на боль в этих демонических глазах. Но этот — это было просто бледное, безмолвное ничто. Ничего. Что ж, Ло Бинхэ был самостоятельным. Он был Владыкой.       В следующее мгновение он сам, своими собственными руками, вонзил меч в себя. Руки затряслись, и шелковистый океан черных волос шицзуня скрыл эту интимную сцену от любого возможного наблюдателя, даже луна не могла взглянуть на грязные внутренности Владыки Демонов. С каким-то извращенным, болезненным удовольствием он потянул Синьмо дальше, разрезая плоть.       Меч цеплялся за все, ребра поддавались с трудом — грудная клетка Владыки Демонов была крепка, — а кожа тянулась и рвалась, словно у какой-то скотины, предназначенной для заклания. Но Ло Бинхэ не мог оторваться от пустых, зеленых глаз своего учителя, в которых не вспыхнуло ни мгновения удовольствия от происходящего, ни даже сознания.       Было ли странно, было ли больно, было ли это безумным?       Да.       Но в этот момент в его теле разлилось странное, возбуждающее тепло.       Ло Бинхэ сглотнул, его щеки стали румяными от боли и безумия, а разум помутился от запаха свежей, демонической крови. Меч приближался к сердцу.       Он застонал от наслаждения и невыносимой боли, когда лезвие Синьмо вошло в мягкие ткани, достигнув цели. Ло Бинхэ обхватил холодные руки гуля крепче, прижимая их к рукояти, чтобы имитировать полную ответственность шицзуня за этот акт. Тело учителя, сидящее на нем, казалось невероятно тяжелым, его промежность упиралась в кровавую рану Ло Бинхэ, и эта невольная, отвратительная близость на границе жизни и смерти была вершиной его безумия.       Он почувствовал, как теплые, бьющие струи демонической крови хлынули на фарфоровое лицо шицзуня, омывая его и делая его еще более жутким, более живым в этом кошмарном, кровавом свете. Ло Бинхэ не смог сдержать хриплый, болезненный стон: его собственная агония окрасила безупречное лицо, и это было последним актом владения. Он ждал, что этот контакт — кровь его сердца и тело его мучителя — наконец-то вызовет реакцию.       На секунду застыв перед сердцем, которое он когда-то хотел отдать Шэнь Цзю, Ло Бинхэ тяжело задышал. Он видел свои кишки, они окрасили красивую белую мантию шицзуня, и та, напитавшись кровью, стала полупрозрачной, прилипнув к бедрам Шэнь Цзю. Практически голая кожа!       Владыка Демонов рассмеялся с надрывом, кровь подступала к горлу, а после текла ручьями по шее. Кровяные паразиты метались в панике, пытаясь залечить своего хозяина, но он их остановил. Решительным рывком он потянул меч на себя, с противным хрустом грудная клетка поддалась, и Ло Бинхэ, распахнув безумные черные глаза, увидел свое собственное сердце.       — Шицзунь, — прохрипел он. — Оно твое. Забирай.       Он не ожидал ответа, поэтому чужая рука, что потянулась к бьющемуся в панике сердцу, восхитила его вдвойне. Демон неверяще поднял глаза и увидел: шицзунь улыбается! Бескровные губы растянулись в искренней, широкой усмешке, а глаза сложились в полумесяцы. Усмехается. Он усмехается! Ло Бинхэ счастливо захохотал, этот момент стоил всех его страданий, и этот звук тут же сменился охом, когда рука учителя вцепилась в его сердце.       — Постой, шицзунь, постой! Боюсь, даже такой могущественный демон не выживет после такого.       Но тот лишь поломано фыркнул, будто бы спрашивая: «а чего же желаю я по твоему?»       А после Шэнь Цзю вырвал сердце Ло Бинхэ, заставляя того предсмертно хрипеть. Ло Бинхэ неверяще глядел, как учитель подносит бьющееся, окровавленное сердце к своим губам, а после откусывает шмат, так, что на фарфоровом лице остались окровавленные зубы и капли крови.       Он держал сердце Ло Бинхэ, бьющееся в последних конвульсиях, словно спелый, кровавый фрукт. Он не откусил, а оторвал кусок, его губы растянулись от усилия, и влажный, хрустящий звук разорвал тишину. Кровь и мышечные волокна тянулись от сердца к его рту, пачкая безупречную шею.       Ло Бинхэ, ослепленный болью и экстазом, мог только хрипеть, глядя, как эта неживая кукла пережевывает его сердце, с той же надменной, равнодушной грацией, с которой он когда-то пил свой чай. Шэнь Цзю забирал не только его жизнь, но и саму его сущность, саму его любовь.       Счастливая, безумная мысль пронзила мозг Ло Бинхэ: «Вот оно! Он наконец-то взял от меня что-то! Я стал его частью!»       Пока жизнь стремительно покидала Ло Бинхэ, и кровь его хлестала из чудовищной раны, сознание его начало распадаться. В конвульсиях и лихорадке он увидел: идеальная, фарфоровая красота гуля исчезает. То ли его демоническая ци, питавшая этот труп, уходила вместе с его сердцем, то ли ужас его предсмертного взгляда, но тело Шэнь Цзю начало гнить, обнажая свою истинную, мертвую сущность.       Кожа на щеках побледнела, приобретая серый, трупный оттенок, а там, где минуту назад была безупречная гладь, теперь проступили фиолетовые, мраморные разводы — первые признаки трупного окоченения. Губы, испачканные его кровью, начали чернеть, а глаза провалились глубже в глазницы, окруженные темными кругами.       Это было просто мертвым мусором, которым он владел. Ло Бинхэ задрожал, и из его рта вырвался булькающий, кровавый смех — даже в его последние минуты шицзунь показал ему, что он всегда был ничем.       Зрачки Ло Бинхэ расширились от ужаса и экстаза. Прекрасно! Это было совершенно прекрасно!       Но в идеальную картину врывается его меч. Ло Бинхэ застывает, его безумный разум не успевает обработать то, что он видит. Шэнь Цзю приложил лезвие Синьмо к середине своего лба, будто собирался вбить меч, словно гвоздь молотком.       Ло Бинхэ заставил себя поднять взгляд к чужому лицу. Там, где когда-то был зеленый, презрительный глаз, теперь была мутная, серая субстанция, а его единственный зрячий глаз начал покрываться тонкой пленкой катаракты. Счастливая, широкая усмешка, которая была его последним триумфом, застыла на лице Шэнь Цзю, но теперь она выглядела жуткой, неестественной гримасой, обрамленной черными потеками гниющей крови.       Ло Бинхэ, задыхаясь от боли и отвращения, понял, что Шэнь Цзю не просто умер. Он разлагался на нем, забирая его жизнь и уничтожая последнюю иллюзию контроля. Его последним видением был не великолепный, ядовитый шицзунь, а гниющее, триумфальное ничто.       — Нет, шицзунь, постой! Убей меня, но сам останься!       Шэнь Цзю закатывает глаза, и в последний раз дарит ученику злую, торжествующую улыбку, мгновенно вонзая меч в свою голову. Все застыло. Тело, сидящее на выпотрошенном Ло Бинхэ, остолбенело мгновенно, а после, лишившись последнего проблеска жизни или воли, закачалось и упало прямо на окровавленный, болезненный живот демона. Но разве физическая боль идет в какое-то сравнение с тем, что сейчас ощущает Владыка?       Запах разложения, смешанный с запахом теплой, свежей крови, ударил ему в нос, усиливая тошноту. Гуль, сидящий на нем, словно живой кошмар, был теперь изуродованной, гниющей, окровавленной куклой. Ло Бинхэ в отчаянном, последнем порыве протянул руку, чтобы коснуться лица, но его пальцы наткнулись на холодную, влажную поверхность, и он почувствовал под ними омертвевшую, грубую кожу.       Это был не его шицзунь.       Это была насмешка, которую он сам создал, и теперь она пожирала его. Он должен был восстановить его! Он должен был снова сделать его идеальным! Но его тело уже не слушалось, демоническая ци угасала, а сердце, его сердце, было в гниющих руках, вырванное навсегда.       Он попытался оттолкнуть гниющее тело, сбросить этот холодный, скользкий груз со своего разорванного живота, но его силы иссякли. Тело гуля было тяжелым, словно набитым камнями, и его одежда, пропитанная кровью Владыки Демонов и влагой начинающегося разложения, мерзко прилипла к ране Ло Бинхэ.       Он чувствовал, как трупный смрад проникает в рану, отравляя остатки его жизни. Сквозь дымку боли он увидел: один из тонких, костяных пальцев Шэнь Цзю, из которого вытек небольшой комочек сухой плоти, случайно наткнулся прямо на одну из его вываливающихся, окрашенных кровью петель кишок.       Но этот ужас не мог длиться долго. Разум Ло Бинхэ, не выдержав кошмара разложения, треснул, создавая последнюю, отчаянную иллюзию. Гниющий, мерзкий смрад внезапно сменился на знакомый, родной аромат: чернила, свежий, холодный бамбук, и тот тонкий, сладковатый оттенок, который Ло Бинхэ всегда связывал с дорогими борделями — личный, порочный запах его шицзуня.       В одно мгновение серое, гниющее лицо вновь стало идеально гладким, а глаз, прежде мутный, теперь смотрел на него с той же холодной, но признающей взгляд надменностью. Всё стало хорошо. Это был его шицзунь, его трофей, который просто притворялся, что уходит.       Ло Бинхэ издал рев раненого зверя, полный невыносимой душевной агонии. Он тут же вырывал меч из черепа драгоценного учителя и отбросил его куда-то в сторону, словно мусор, словно самую отвратительную вещь, которую он когда-либо видел. Он обернулся вокруг теперь действительно абсолютного мертвого тела, стеная и плача.       Шицзунь, как вы можете быть так жестоки со своим учеником? Это был какой-то урок? Учитель, вернитесь! Глупый Ло Бинхэ снова не понял ничего с первого раза!       Конечности бились в предсмертных конвульсиях, но Ло Бинхэ до самого утра, и своего последнего вздоха, не прекращал укачивать Шэнь Цзю, как свое личное, разграбленное, самое драгоценное сокровище.       Ло Бинхэ, с губами, измазанными собственной кровью, счастливо, жутко улыбнулся и прижал иллюзорно теплое тело к себе. Он обхватил гуля крепко-накрепко, прижимая его прямо к своим окровавленным внутренностям, к вывернутым петлям кишечника, будто бы пытаясь соединить их, сделать единым, целым, вечным существом.       — Не уходи, шицзунь, — прохрипел он в мягкие волосы. — Я знаю, что ты здесь. Я знаю, что ты доволен. А в следующей жизни я обещаю: я обязательно найду тебя раньше, и никто — ни Юэ Цинъюань, ни весь этот гнусный мир — не сможет разлучить нас. Мы всегда будем вместе.       Он закрыл глаза, утопая в этой последней, блаженной секунде самообмана.

***

      Утро над дворцом Владыки Демонов было необычно тихим. Солнце уже поднялось, но в покоях Императора, запертых в ночной тишине, царило тяжелое, неестественное спокойствие. Демоны-слуги, напуганные вчерашней яростью и сегодняшним отсутствием приказов, осмелились заглянуть внутрь лишь после долгих, дрожащих перешептываний. То, что они увидели, заставило их остолбенеть в дверном проеме, словно каменные статуи.       Посреди роскошной постели, залитой чудовищным количеством крови, лежал Ло Бинхэ. Он был мертв, его тело уже начало коченеть, а рана на животе была чудовищна, словно его внутренности были выпотрошены хищником. Но даже в смерти он оставался Владыкой, не отпустившим свою добычу. Его тело было изогнуто, мертвые руки крепко, до онемения, обнимали Шэнь Цзю, который теперь был воистину мертв, с ужасной, сквозной раной на лбу и вырванным сердцем в руке.       Первой в покои ворвалась Ша Хуалин. Увидев застывшую в крови фигуру своего Императора, она издала пронзительный, животный крик, который тут же разорвал тишину дворца. Она бросилась к телу, слезы текли по ее лицу, смывая краску с глаз. Она больше не выглядела как та жестокая женщина-демон, которая убивала и правила соперницами в гареме ради уменьшения конкуренции. Она была просто убитой горем женой. Она попыталась отделить застывшие объятия Владыки от мертвого гуля, но они были скреплены демонической силой и предсмертным желанием.       В дверях, среди толпы слуг, появились Нин Инъин и Лю Минъянь. Нин Инъин не выглядела шокированной. Хоть она и не могла представить такой развязки, но подсознательно думала об этом, поэтому приняла это моментально, с совершенно ясным, пустым умом. Лю Минъянь, напротив, стояла в оцепенении. Вот она, месть за брата, вот он, конец Шэнь Цинцю, теперь точно мертвый. Но он забрал на тот свет не только ее брата, но и мужа.       — Наконец-то он сдох, — прошептала Лю Минъянь, и в ее голосе смешались облегчение и ужас.       — Ты о ком? — отозвалась Нин Инъин. — Об А-Ло или о моем шицзуне?       Лю Минъянь вздрогнула и взглянула на пустой, совершенно нечитаемый взгляд Нин Инъин. Та, впрочем, не дожидаясь ответа, решительно пошла разгонять толпу слуг и Ша Хуалин, которая так и не смогла отделить руки Императора от Шэнь Цзю.       Когда Ша Хуалин в приступе горя осмелилась назвать Шэнь Цзю «подлой шлюхой», которая забрала ее мужа, Нин Инъин, не повышая голоса, но с такой силой, которую никто никогда в ней не видел, дала ей звонкую пощечину.       — Довольно, — ее голос был холоден, как арктический лед. — Он мертв. Ты — никто.       Нин Инъин сама начала командовать слугами, отдавая приказы четко и властно: призвать целителей для формального подтверждения смерти, опечатать покои, собрать Глав демонических кланов. Похоже, им уже не нужно было заботиться о том, кто будет править Империей.       Нин Инъин, первая жена Императора, тут же заняла его место, и никто, даже шокированная Ша Хуалин, не посмел ей возразить.       Лю Минъянь злобно прищурила глаза, наблюдая за этим. Даже в смерти, даже после такого чудовищного конца, подлый змей сумел оставить свой след, свою печать. Именно его ученица стала главной фигурой на последней странице этой ужасной, кровавой истории.