До последнего вздоха

      Долгожданный звонок. Я раздумываю первых три ноты, которые тянулись как все мои годы жизни. На экране: "мсье Фиджен". Такие моменты обычно называют судьбоносными, но для меня это было сродни левитации - либо сорвать звезду, либо спрятать не то что голову, всё тело в песок. Я и так наблюдал за телефоном, сидя на псевдоперсидском ковре посреди мастерской, это не очень грациозная и весьма тревожная привычка для кое-как известного скульптора. Нажимаю на зеленый "старт", ставлю громкую связь, слышу спокойно-официально:       - Мистер Айхенбальд, добрый день. Это Дэвид Фиджен, куратор биеннале "Апелло" во Франции следующей осенью. Мы отсматривали Ваши работы из галереи "Цаденс" в Лондоне. Вы же помните разговор с моим помощником?       - Добрый день, мсье Фиджен, - мой голос звучал почти равнодушно, но слово "мсье" выдалось с перекатами полутонов той самой "левитации", - Я помню, конечно, это была приятная и немного нервная встреча.       - Да, пожалуй. Простите, мне нужно обзвонить еще некоторых, так что я перейду сразу к делу. Мы приняли решение на счёт Вас, - тут он немного закашлялся, как будто звонил ещё как минимум десятку людей до меня, - Думаю, Вы и сами всё понимаете, если звоню лично. Ваша кандидатура одобрена. Планируйте своё время, нам нужно утвердить Вашу работу примерно к первым дням весны следующего года, чтобы быть уверенными во всём к ноябрю, выделить достаточно места, подготовить все материалы. В общем, мистер Айхенбальд, всю информацию пришлют мои помощники на электронную почту. Вы принимаете это предложение?       Время остановилось, я остался в собственном нулевом пространстве. Знаете, то самое чувство - моделировать новую реальность, где случилось или не случилось, грезилось и сбылось или провалилось и развеялось прахом. Эти слова будут для меня взмахом крыла бабочки, материализуется воздушный замок или разрушится хрустальная ваза надежд. Вместо ответа - гулкая пустота. Перед лицом каждого "получилось" и "не получилось" остается только оглядываться и искать причины, почему замирание происходит именно в этой точке, развилке двух путей, но никак не по полосе препятствий. Я перебирал слишком много причин, по которым надо отказаться от этого предложения, потому что радикализм разлагает сильнее перманентной дымки настоящего. Но я не имел права ответить что-то иное. Я бесшумно, насколько мог, вздохнул и пытался сообразить достойный ответ:       - Мсье Фиджен, это будет честь для меня. Конечно, я принимаю это приглашение.       - Прекрасно. В таком случае, надеюсь на скорую встречу. Аu revoir!       - Аu revoir, - отозвался я эхом, через секунду звонок прервался.       Я положил голову на витражный стол, который стоял посреди студии в качестве напоминания о моем творческом начале. Не было ни одной мысли, звезда в руках, но вокруг так тихо. Что будет со мной победителем, смогу ли я когда-нибудь после этого чувствовать себя "как всегда"? Что для меня было это "как всегда" и какого оно будет на следующем вдохе? Такой я человек, немного обезумевший в подобных рвениях: когда синица в руках стала журавлем, несущим в солнечную часть небосвода, выше грозовых туч, я думаю лишь о том, какого бы мне было спокойно прочувствовать дождь каждым сантиметром кожи и лишь поглядывать на звезды-мечты с придыханием. Были ли эти цели моими, нужно ли было столько стараться ради одного звонка и пары сбивчивых фраз? Может, я давно потерял сам себя в обещаниях пятилетней давности, в желании быть образом, который высечен в граните памяти дорогого мне человека. К чему весь этот путь, к чему стремления? Клубок мыслей прокатился укусами ядовитых смятений. Да, это огромное событие, это большой золотой кубок с моим именем. Но, быть может, без него за стеклом моих достижений было бы намного уютнее. Я бы и сам туда забрался, если б мог. Но никто бы не простил мне. Радость обязана прийти со временем. Хотя бы потому что я обещал это ей. Я ждал искрящегося солнца или грозовых туч в эту же секунду на небе, даже купил какой-то дорогущий бренди для нас с Мэтью: либо отпраздновать, либо напиться с горя. Но мир не изменился: земля крутится будто бы ничего не произошло. Надо набрать Мэтью, это событие должно быть отмечено.       - Лаес, это срочно? У нас подготовка к вечеру инвесторов. Да ты и так знаешь, там будут твои эксперименты стекла и гипса! Зачем отвлекаешь, лучше бы помог, а не чах в позе лотоса перед своим артефактом с телефоном в руках, - да, я и правда на фоне всего забыл о великом приеме деньги имущих, с которым клялся помочь кстати.       - Мэтью, скоро твои вечера инвесторов будут проходить легко и играючи, - я выдавил из себя максимум завороженной интриги и радости, которые мог изобразить.       - Лаес, - он по-немногу вскипал на фоне всего хаоса, но держался заботливо-спокойно, - просто перейди к сути, ладно?       - Мэтью, звонил Дэвид Фиджен. Меня одобрили в "Апелло".       - Лаес... Какое событие, Лаес! Я бросаю всё на Донну, мчусь к тебе, ты охлаждаешь бренди, я скупаю ближайшую лавку. Жди!       Он сбросил, а я лёг на пол. На минуту закрыл глаза и провалился в мысли. Такой шанс выпадает не каждому, "Апелло" - ежегодная биеннале, где не важна громогласность имени, связи или всякие переменные, влияющие на статус работ и их шансы быть увидимыми. Это большая лотерея, сам факт отсмотра ими - признание твоей своевременности, искренности и безумии в какой-то степени. Вот только... У этого успеха был железный привкус, как прикушенного языка, когда нужно остановиться и закончить сбивчивую беседу. Так ощущалось мне мое "профессиональное" будущее. Всё, что хранилось в "Цаденс" под белоснежной табличкой с моим именем казалось мне беспомощной попыткой выразить то, чего я и сам понять не мог. Пожалуй, только этот цветной стол под головой мог быть достойным высказыванием из моих рук. Я пробежался белыми от напряжения пальцами по рельефной глади. Это был артефакт моей далекой жизни с привкусом четырехлистного клевера или пятилистника первых кустов сирени. Прошло много лет, а я все еще не забыл первую пробу в искусстве, восхищение от осколков тесанного стекла, найденного толи в сундуке сокровищ из детства, толи на берегах теплого южного моря. Когда ладонь остановилась на грубо затертом стыке, пришлось вернуться в реальность из глупых мыслей, завоевавших меня без малейшего сопротивления.       Через час Мэтью уже стучался в дверь студии, кричал какие-то поздравления вперемешку с угрозами, а я смог лишь повернуть голову ко входу и вздохнуть. "Он не обрадуется, если не увидит радости или хотя бы какой-то благодарности в моих глазах" - пронеслось в голове. Пожалуй, лишь Мэтью и сама галерея "Цаденс" были мне сейчас достаточно близки сердцем и душой. Первое - человек, который не дал мне утонуть в увядании, второе - место, в котором цвета обретали смысл. Встретились эти два вектора из-за тесной дружбы наших семей, потому что давно уже не аристократичные семьи Англии знали друг друга если не в лицо, то по паутинной ните пересуд. Но моя заявленность в "Цаденс" - общий выбор всех причастных, кураторов и даже старожилов самой галереи, в какой-то степени я сам выложил эту дорогу из желтого кирпича. Еще вчера я мог бы сказать, что под изумрудным замком видел "Апелло", вот только эти зеленые стекла...       - Лаес, я разнесу эту чертову дверь! Открывай, я слова на ветер никогда не бросаю, - зная его, он уже мог раздобыть у соседей инструменты для воплощения этого плана.       Открыв дверь, я не обнаружил в его руках ничего из того, что можно было бы "снести" из ближайшей лавки, да и бутылка осталась стоять в стеклянном шкафу. Мэтью вытащил меня за руку, накинул на меня первую попавшуюся куртку, забрал со стены ключи и запер мастерскую.       - Я сообщил не безызвестной тебе миссис Саденс эту новость и дал слово, что мы прибудем в поместье, - это слово Мэтью произнес восхищенно-театрально, так как не любил так манерничать, но его матушка настаивала именно на таком названии, - быстрее ее гнедой на скачках. И да, пэр Айхенбальд тоже приглашен. Только не делай такое лицо, - я еще не успел переварить смысл приглашения на "прием", так что и скорчить ничего не смог, - Твой отец должен знать.       Конечно, моего мнения для него не существовало. Миссис Саденс мерила мои отношения с отцом как разлад в собственном родовом гнезде, который с двух сторон разбирали по веточкам. Но мне не было жаль, пэр Айхенбальд и так получает слишком много софитов за то, что у мы из одного, не иначе как, рода. Что еще нужно старому одинокому пэру, живущему пересудами с ближайшими соседями по участку, разговоры которых больше походили на беседы американских домохозяек за игрой в покер?       Все 40 минут до дома четы Саденс мы молчали. Мэтью постоянно выкрикивал в телефон какие-то распоряжение насчет вечера, как будто бы он уже шел в самом разгаре катастрофы, а не виднелся только через неделю. Это дало мне спокойно отдохнуть от бестолковых монологов и ощущения эфемерности прошлого, настоящего и будущего. Круто припарковавшись на только что ! выложенному гравию с чувством полного бессмертия перед родной матерью, Мэтью протащил ступорного меня от машины до гранитной лестницы и громко окликнул всех домашних. А дальше было все в лучших традициях матушки Саденс - накрытый стол в большой зале, которая дышала полузаброшенным духом бывшей аристократии, музыка старых пластинок и вздохи полной гордости да такие, что я уже чувствовал их не кожей, а каждым нервным окончанием. Пэр Айхенбальд, собственно, мой отец, притащил новую жену, вдохновившуюся ролью Изольды в его внимании. Такой сюрреалистичный сюжет в древе моей семьи вызывал тотальный ужас, такому баловню женщин по ночам должны читать лекции о приличиях все святые угодники. Все же, именно эта атмосфера оказалась тем самым искристым солнцем, пробивающим серое полотно. Да, я не любил бывать на таких раутах, но вся благожелательность семьи Саденс была угольками согревающего камина в метель. Между тостами в честь меня, "Цаденс", англосаксонского наследия, увядающей и овдовевшей культуры Англии, пэр Айхенбальд попросил уделить ему минуту внимания.       - Лаес, я знаю как ты относишься ко мне и всему прошлому, я не хочу давить на это сейчас, - я чуть не подавился своими настороженными мыслями от такого поведения падшего в моих глазах человека, - Но мне было велено исполнить последнее желание твоей сестры. Ты знаешь, она как никто верила в твой гений.       Он протянул мне сверток, в котором лежал один из дневников Кэти. Она перепрятывала его каждый раз, как я пытался подглядеть, будто чувствовала, что не сможет разделить искр сегодняшнего дня, как и всех пяти лет после ее кончины.       - Кэтрин была в Париже, помнишь? Хотя, как бы ты смог забыть ее последний по-настоящему прожитый год. К тому же, ты явно видел эту вещицу не раз. Сиделка отдала мне дневник после всего, потому что я не подходил к ее кровати последние месяцы. Не отвечай ничего, это ее завещание для тебя.       Пэр постарался избежать дальнейшего диалога, зная, что я мог бы отпираться или сокрушаться о его, не побоюсь этого слова, свинском поведение в те дни. Отец не сообщил мне пять лет назад ничего, мое возвращение из мира Гауди стало препарацией сердца, настойчивым обрыванием каждого нерва пинцетом с десятой или сотой попытки. Мое загорелое лицо перед урной в псевдосемейном склепе - последнее воспоминание о Кэти. Из ее вещей отец отдал мне лишь пару набросков Парижских улочек и садов, витражное зеркало, которое я подарил ей по завершению первого курса в архитектурном. До сих пор упоминание Кэти вызывало у меня лихорадку отчаяния. Сейчас не то время, не то место, не те люди. Прошу, Кэти, только не сейчас.       Вечер закончился, миссис Саденс взяла обещание присылать ей письма, хотя почтовые службы в наше время - что-то на уровне доставки голубями. Но в эти минуты весь мой мир сузился до дневника и размашистого почерка на желтых страницах. Искры солнце, что с таким титаническим трудом пробивали серость, стали холодными и изнывающими, арбалетом пронизывающих лучей. Сейчас Кэти должна была обнимать и успокаивать меня, как в тот момент написания ее семейного портрета, который по каким-то причинам весел в поместье Саденс.       - Мередит, могу ли я забрать портрет Кэти? - наивный вопрос, потому что моя сестра была частью этого дома, усадившей так много цветов вокруг поместья.       - Лаес, - миссис Саденс грустно улыбнулась, - я ждала этой просьбы. Теперь ты готов. В ее глазах я все еще вижу огни Парижа, представляешь? Теперь они достанутся тебе.       Практически ночью я оказался в своей студии с двумя свертками, и каждый о Кэти. В этих комнатах не было ничего от нее кроме первого кульмана, к которому я не набрался смелости прикоснуться все пять лет после ее смерти. Как много я мечтал сделать для нее, когда буду достоин ее восхищения и веры в тот самый "гений". Свертки оказались на полке у кульмана, вряд ли я смогу их даже открыть. Наверное, боялся увидеть разочарование в глазах и улыбке Кэти на портрете, написанном от безделья летним днем в тени сада поместья Саденс. Мои пальцы пробежались по бечевке, задержались на узле, который так и остался затянутым на несколько долгих дней после. В моей палитре тлели последние краски счастья.       Примерно с неделю Мэтью навещал меня каждый день, настаивал на появлении в "Цаденс" на вечере инвесторов, даже купил мне подходящий щегольский костюм, доставленный явно измотанной Донной до студии.       - Лаес, пожалуйста, не заставляйте меня умолять. Мистер Саденс просил привезти вас через час в галерею. В случае вашего отказа он угрожал расправой и сменой замков в хранилище, - она обреченно вздохнула, прикрыла глаза и пыталась пустить слезу, видимо, отрабатывая свою зарплату.       - Донни, хорошо, дай мне полчаса на сборы, - в те дни у меня не было никаких сил бороться ни с чем, - Если тебя не затруднит, открой новые свертки с письмами, они за стеклом в дальнем углу. Поищи что-то довольно пафосное со шлейфом французских духов.       Быстро привел себя в порядок, вспомнил, зачем я все это делаю и как, в общем-то, обязан Мэтью за многое.       - Лаес, тут свертки с бечевкой, мне стоит их тоже открыть? - спросила Донна из дальней части студии.       - Да, открой все, что найдешь, я редко распаковываю то, что падает в мой ящик.       Выйдя из соседней комнаты, молниеносно пожалел о своих словах. Донна и правда распаковала все свертки, среди которых были артефакты о Кэти. Кажется, я перестал дышать, ноги сами проследовали к тому самому столу. Стоит поблагодарить Донну за то, что сломала мой страх и показала портрет из своих рук.       - Лаес, Кэти так счастлива здесь. Мне кажется, в ее глазах даже отражаются огни Парижа? - ее слова были так легкомысленны, ведь Донни не знала о Кэти практически ничего. Кэтрин Айхенбальд улыбалась до того лучезарно, счастливо и умиротворенно, ее белое платье будто ожило от летнего ветерка, в руке был тот самый дневник, который теперь был в моем полном распоряжении для чтения.       - Да, Донна, спасибо, - я погладил часть подрамника и изобразил улыбку, отражая саму Кэти, воскрешая ее в этой веренице суматошных дней. Эти секунды подарили мне чувство ее ладони на груди, в области сердца, а высохшие раны по миллиметру затягивались.       И вот я снова приветствую Вас в нулевом пространстве моих мыслей. Думаю, моя голова слишком медленно обрабатывает какие-то события, выпадая из нитей времени. Из нас двоих художником могла стать именно Кэти. В день торжественного объявления, что у каждой соседней семьи есть семейные портреты и лишь мы отстаем в этом модном пережитке прошлого, она отказалась рисовать автопортрет. Один ее вопрошающий и умоляющий взгляд, я уже был готов сделать для нее все. Такой силой Кэти обладала практически над всеми, падать к ее ногам было сродни сладкому чувству победы. В тот самый летний день мы говорили о будущем, так как юная особа не могла молчать дольше получаса. Думаю, особенностью говорить с собой я обязан привычке вести с ней долгие беседы.       - Лас! - так она называла меня с детства - Мне обязательно сидеть тут часами? Ты и так помнишь каждую веснушку на моем лице. Это отвлекает меня, нужно собирать чемоданы, иначе Мэридит упакует все и даже больше! А я хочу постараться выбрать хоть какие-то вещи самостоятельно...       - Кэти, родная, я хочу передать все: твою радость, печаль, расцветающую юность и даже те самые огни города любви, которые тебе только предстоит увидеть. Пожалуйста, просто замри на пару мгновений, я постараюсь закончить быстрее, чем ты вспомнишь о не политых ирисах.       Она тогда громко рассмеялась, практически выронила дневник из рук. Я невольно улыбнулся в ответ, хотя дал зарок сосредоточиться на цвете ее глаз и таком невыразительном зеленом английским и шартрезе. Это воспоминание - объятие счастья, ее объятия. Прошло пять лет, мне не пристало так долго горевать и лелеять свою слабость в этом. Однако же люди, прошедшие такой же дорогой, вряд ли могли бы меня осудить. Некоторые раны не то, что не имеют свойства затягиваться, сколько предполагали мысли о такой возможности. Как наивный творец какого-то рода искусства такие обрывы в душе стали моим вдохновением. Выражение счастья в творениях любого рода возможно буйными цветами, которые застынут памятным монолитом. Но ведь только изнывающее и разрывающее, не зарастающее и не исцелимое - самый верный ресурс. Может, я был банальным потребителем образа Кэти для глупых свершений, но никто не могу бы узнать ее мнения на этот счет. Оставалось прятать ее в тени всего, что рождалось из стекла, чуть заметным искажением стрел света, рассеивающимися частичками смыслов. Каждый сантиметр моих работ - новая причина винить себя, новый стимул. Моя Кэти, какой она мне помнилась, существовала лишь здесь, в тени аллей и окрестностей Лондона. Но что же она готовит мне там, в Париже? Упоминание этого города вырвало меня в настоящее.       - Да, Донна, знаешь, нам лучше поторопиться. Мэтью нужно немного осадить моим решением отправиться в Париж чуть раньше первых дней зимы.       Вечер инвесторов прошел грандиозно, если не сказать феерично. Мэтью в своем безумии обговорил с ног до головы всех уважаемых меценатов, даже щебетал что-то загадочное с чувством юной дамы на балу дебютанток. Такое уморительное зрелище было бы огорчительно пропустить. Когда залы начали пустеть, работники синхронно громко выдохнули, я решился перехватить гончего друга для разговора.       - Лаес, ты мой золотой билет в головах этих пэров, пэриц и просто неприлично богатых людей, - он закурил на заднем крыльце, затянулся глубоко и с чувством выдохнул серое облако, - Так что ты хотел мне сообщить? Прочитал дневник Кэти и нашел что-то настолько вдохновляющее, что достойно новой выставки и великого "Апелло"?       - Мэтью, ты читаешь людей как гадалка из подворотни, - он немного прыснул, как будто удивился своему умению гадать на дыме сигарет, выскочившему прямо из туманного шара прорицательниц и прорицателей, - Да, я хочу посетить Париж раньше задуманного. Что-то подсказывает мне, что этим дневником Кэти добивалась именного этого.       - Да, до последнего вздоха прекрасная юная леди, - я знал, что Мэтью был долго влюблен настолько, что оказался у ее кровати вместо всей нашей семьи в последние минуты, - Она заставила меня молчать, пока ты не решишься прочесть. Кэтрин не сомневалась, что все потаенно грезившееся ею о твоей судьбе обязательно случится. Ты думаешь, от кого я научился читать людей наперед?       - Мэтью, ты последняя сволочь! Молчать пять лет, чтобы выдать мне это сейчас, на заднем крыльце "Цаднес" в табачном дыму?       - Лаес, я любил ее. Знаю, тебе казалось такое чувство ветреным в моем омерзительном тогда духе. Но я до сих пор поливаю эти ирисы, понимаешь? - он вновь глубоко затянулся, как будто в этом чувствовал ее горьковатый от всех садовых приспособлений аромат.       - Мэтью, я буду вечно помнить ее. Сейчас она как будто снова рядом и вновь живет там, где воздух пахнет садом Кэтрин Одилль Айхенбальд.       Это были мои последние дни в Лондоне. Мэтью принял ключи от студии, клялся заходить раз в неделю и проверять на следы воровства.       - Лаес, это все твои вещи, ты серьезно? Тебе как минимум полтора года провести в Париже, ходить на рандеву, целоваться с какой-нибудь француженкой в приличном костюме, - он помотал головой, как будто сам хотел все это осуществить глубоко-глубоко в душе, - Сейчас я вооружусь всеми умениями Меридит Саденс и соберу твои чемоданы самостоятельно!       - Мэтью, не.., - на этой ноте мой ближайший друг и товарищ отправился в соседнюю комнату, таща чемодан по пути.       - Даже не думай, не смей ничего говорить. Опять я должен делать всю работу за тебя!       Через полчаса он вывалился из двери, именно вывалился, потому что сменил чемодан на намного более вместительный.       - Так, что еще надо сюда запихнуть? Места не так много, выделил только на твои чертежно-рисовательно-архитектурные принадлежности. Уж в Париже закупишься маслом, углем, чем хочешь.       - Хочу взять с собой Кэти, ее дневник, а так же по мелочи все, что лежит на столе.       - Лас, - такое обращение ко мне было как тем самым чемоданом по голове, - только не бей меня, хотя бы не в лицо! Это не последний подарок тебе от Кэтрин. Молчи, пожалуйста, только молчи и целься куда-нибудь в стратегически не важное для инвесторов место. Вот!       Он протянул мне блокнот, который явно должен был служить для зарисовок Кэти, и багажную бирку с моим именем ее почерком: Лаес Итан Айхенбальд. Я ничего не ответил. Сколько еще загадок получу от мисс Призрачный образ моего сердца? Но я уже не был против. Тогда я был готов разгадывать такое количество загадок, какое могло бы искупить мое отсутствие в последние дни убийства ее костного мозга боковым амиотрофическим склерозом.       - Она очень боялась забыть: тебя, все поместье Саденс и нашу семью, отца, Париж. Твой пэр, может, и не сообщал, но память ее была хуже с каждым днем.       - Спасибо, Мэтью. Я обязан поверить в себя и посетить каждый сантиметр Парижа, как она и хотела.       Вещи собраны. Погружены в багажный отсек Евростара. Я и история Кэти о Париже. Кажется, "Апелло" будет только в ее честь.