Идиотка

Прохладная постель окутала Машу ласковым шелком — таким приятным и желанным, но не сулящим никакого покоя. Она лежала на боку, свернувшись калачиком и подперев голову ладошкой, прямо как котенок, которого выгнали спать на коврик. И хоть это был вовсе не коврик, а супружеское ложе, сам Араик великодушно уступил его, отправившись ворочаться на диван с бархатной обивкой. Дома ничего не изменилось, подметила про себя Маша. Ваза — на своем законном месте в углу подоконника, семейная фотография в позолоченной рамочке — на тумбочке, всё шмотье так же ровно висело в большом шкафу. Араик не психовал. Он оказался куда умнее в делах сердечных, чем казалось Маше за все двадцать лет брака. Да и вообще, он же не тупой! Ну, а что? Он и деньги как-то зарабатывал, и если не умом, то хотя бы своей этой настойчивостью советского бандита. Он и поесть мог приготовить, когда не хотелось ехать в ресторан или ждать доставку. В отличие от Маши, которая, кроме творога с медом и супчика из пакетика, ничего готовить не желала, да и не умела. А зачем? Только бока нажирать? Нет уж, увольте. Что угодно, но только не это. И на праздники они чаще ездили за город, в дом родителей Аро. Туда съезжались почти все: брат, сват, зять и собачка. Ну, это образно говоря. Вообще-то семья у него была огромная; Маша даже по именам не всех запомнила — в основном тех, кто наведывался пореже. Но ее все любили, и, пожалуй, лишь за это она была безмерно благодарна судьбе. Мама Араика, Гоар, почти сразу разглядела в еще молоденькой Маше все ее «детали», хоть та и изображала из себя непривередливую простушку. И все же женщина встречала невестку с таким теплом, что готовила для нее отдельные, особенные блюда. Мария перевернулась на другой бок, тяжело вздохнув. Да, были времена. И к черту их. Пусть она Араика и не любила, но он тоже человек — имеет полное право не прощать. Он имел право еще на многое, но... воздержался. За это Маша злилась на него еще сильнее. У нее-то тоже гордость есть, в конце концов! Вот соберет она свои последние силы — и точно уйдет. Она повернулась на спину. Сон и не думал приходить, веки были тяжелыми, как свинец, а в висках отдавался назойливый стук. Одна лишь рефлексия, рефлексия и снова рефлексия. Сплошной шок, отрицание и тщетные попытки сохранить видимость контроля в собственной голове, где мозги уже давно превратились в фарш. На прикроватной тумбочке Араика лежала его зачитанная книга с потрепанной обложкой — он перечитывал ее каждый год, и закладка всегда была на одном и том же месте. Эта мысль вызвала новую волну раздражения. Даже его книги были предсказуемы.

***

Утро наступило серое и безрадостное, будто сама погода сочувствовала ее положению. Маша умылась ледяной водой, которая не столько взбодрила, сколько оглушила. В холодильнике заманчиво позвякивал только маринованный огурчик, но она, скрипя зубами, запихнула в рот сухой бутерброд с сыром, оставшийся, видимо, со вчерашнего вечера. Вкуса она не почувствовала — лишь комок в горле и тяжесть в желудке. Взяв свой так и не разобранный с прошлого побега чемодан, женщина отправилась к выходу. В голове назойливо стучала единственная мысль, словно мантра: «Я справлюсь. Не нужна мне ваша жалость, ничья». Прихожая была пуста. Араик, как и ожидалось, сидел в своем кабинете и даже не вышел попрощаться. На резной полочке у зеркала, куда он обычно клал ключи, лежал аккуратный белый конверт. Без подписи, от кого именно, но она узнала его упрямый, четкий почерк: «На первое время». Маша почувствовала, как по телу разливается жгучая волна обиды. Рука сама потянулась швырнуть эти деньги, рассыпать купюры по полу в немой истерике. Но здравый смысл, этот занудный внутренний бухгалтер, пересилил настырную гордость. Секунда раздумий — и конверт был бесшумно затолкан в карман ее осеннего пальто. «Дай бог ему здоровья, конечно, за такое добродушие, — едко подумала она, — но мог бы и карточку оставить, недотёпа». На улице пахло мокрым асфальтом и приближающимися морозами. Вызывая такси, Маша старательно отгоняла от себя мысли о том, что это — минус пятьсот рублей, чтобы просто добраться до первой попавшейся гостиницы. Номер на сутки вылился еще в пять тысяч — сомнительный такой номерок, с пятном на ковре и призрачным запахом чужого табака. «Ну, так и быть, — мысленно махнула она рукой, — перекантоваться тут можно. А потом... а что потом-то?» Оставшись одна, Маша плюхнулась на продавленную кровать, с грохотом опустила ручку чемодана и задумалась. И тут же, из самой глубины, полезла наружу та самая жгучая, удушливая паника. Она медленно расползалась черными корнями по всем внутренностям, сжимая горло и обдавая пальцы холодком. Осознание, что денег катастрофически мало, прошибо ее, как пуля. Маша даже дернулась всем телом, будто от физической боли. И тут же задала себе единственный вопрос: «И что я теперь могу сделать?» — Ладно, — вслух сказала она пустой комнате. — Переживем. Она заставила себя успокоить дыхание и потянулась за телефоном. Тот предательски не подавал признаков жизни. «Разрядился, падла, — с тоской подумала Маша, — ну как же не вовремя!» Словно археолог на раскопках, она откапала зарядку со дна своей кожаной сумки, скомканную среди прочих жизненных обломков. Подключила. На экране загорелся значок батарейки. Три процента...Пять... Десять... — Ну, включайся, сука! — прошипела она, впиваясь в экран взглядом. Стоп. Без паники. Глубокий вдох, выдох. Смартфон, будто нехотя, наконец-то включился. Пальцы дрожали, и с первого раза набрать пароль не получилось. Со второго — получилось. Она зашла в контакты. Искать и не пришлось — Танин номер красовался в избранном, под ласковым псевдонимом «тиТаник», который девушка придумала сама еще в Сочи, после финального фуршета. Не думая, не сомневаясь, Маша нажала «Вызов». Гудок. Второй. Третий. «Абонент не отвечает». Она позвонила снова. Та же история. «Ну, ладно, — попыталась она себя утешить, — может, спит еще?» И она написала смс, стараясь, чтобы пальцы не выдавали ее дрожи:

Таня, извини за беспокойство, перезвони мне ради бога.

Надежда, та самая, что готова цепляться за соломинку, еще теплилась в ней. Маша легла на спину и, глядя в потолок с трещиной, стала повторять про себя какие-то обрывки аффирмаций, вычитанных когда-то в глянцевом журнале. Неожиданно для себя она провалилась в тяжелый, беспокойный сон часа на три. Проснулась она уже в послеобеденное время. За окном, словно вата, густо валил снег огромными хлопьями, небо было мрачным, и в номере стоял серый, безжизненный полумрак. Первым делом она схватила телефон. Ни одного пропущенного вызова. Сообщение... Сообщение было помечено как «Прочитано». Сердце екнуло, но Маша, отгоняя дурные предчувствия, снова набрала Таню. Она была почти уверена, что та просто была занята, а теперь освободилась и вот-вот ответит. На этот раз звонок оборвался сразу, после первого же гудка. Сердце сжалось так больно, что она ахнула. Отчаяние, холодное и липкое, подкатило к горлу. Она снова написала, но на экране высветилась красная иконка — ошибка отправки. Отчаяние перешло в яростное, слепое непонимание. Она писала еще и еще, тщетно штурмуя молчаливый экран. И в очередную попытку дозвониться услышала безжизненный голос автоответчика, выносящий окончательный приговор: «Номер недоступен». Осознание пробиралось к ней медленно, сквозь густую чащу наивных убеждений: «Не может этого быть, она же обещала! Может, просто удалила номер и на незнакомый не отвечает?» Но это было нелогично. Таня когда-то сказала, смеясь, что знает про Машу всё. И ее номер, конечно, знала наизусть. Маша сидела на краю жесткой, продавленной кровати, полностью поглощенная ужасом, горечью и наступающей мрачной пустотой. Эта серая пелена застилала сознание, не давая соображать здраво, не предлагая ответов, не оставляя ничего, кроме одного навязчивого, пугающего желания — шагнуть в эту белую мглу за окном. Она впервые в жизни чувствовала себя тотально, абсолютно одинокой. Брошенной не просто единственными людьми в своей жизни, а, казалось, самой Вселенной.

***

Утром, искренне не понимая, как вообще пережила эту ночь, Маша поднялась с постели. Ей смутно казалось, что часа в три ее накрыла настоящая горячка: бросало то в жар, то в холод, а в голове путались кошмарные обрывки мыслей. «Ну, точно, теперь еще и заболела до кучи», — с горькой иронией подумала она, но к утру все как-то устаканилось, будто это и не с ней вовсе происходило, а просто приснился дурной сон. Умылась ледяной водой, переоделась в единственный более-менее свежий костюм, взяла свой предательски объемный чемодан и вышла из гостиницы, сдав номер. Потому что дальше так дело не пойдет. Что она, совсем уже опущенная, чтобы жить в таком дерьме? Надо только день как-нибудь простоять, а уж как ночь продержаться — решит потом. Единственный якорь, оставшийся у нее в жизни, — это работа. Тащиться по ухабам на своих элегантных каблуках-шпильках было бы самоубийством, так что она снова, скрепя сердцем, тратится на такси. Лучше так, тогда хотя бы коллеги не будут думать, что ее по дороге изнасиловало торнадо, а потом еще и побило. Заявившись в свое последнее «убежище» — школьный кабинет, — она первым делом скинула пальто и засунула чемодан в шкаф поглубже, под груду старых плакатов с правилами орфографии. Не дай бог кто увидит. Охраннику Вадимычу, которому обычно было по барабану, кто что и куда проносит, и то пришлось соврать, что везет на утилизацию старые журналы. Тот посмотрел на нее как на дуру, но пропустил. Она мельком поймала свое отражение в маленьком зеркальце, висевшем около двери для проверки «приличного вида». Да уж, щеки раскраснелись от нервной бессонницы, помада благополучно съелась еще прошлым вечером, а тушь под глазами расплылась, создав эффект грустной панды. Не айс. Но, подумаешь, в последнее время она и так ходила как Кузя, так что все уже привыкли. Для полноты образа надо было еще и начать злобно шакалиться на всех, чтобы в учительской подумали что угодно — от ПМС до кризиса среднего возраста, — но только не разглядели за этим отчаяния. «Муж давно не брал», — вот и всё объяснение. Этого обычно хватало. Она на скорую руку поправляет лицо. Тут дверь резко открылась внутрь, и она инстинктивно отпрыгнула на шаг, иначе получила бы ею же в нос. В проеме, как черт из табакерки, возникла голова нового историка. Лет сорока пяти на вид, не брюнет, но и не блондин. Русый, худой, с какими-то дебильными усами, будто наклеенными для школьного утренника. Он уставился на Машу таким изучающим взглядом, что у той возникло стойкое ощущение, будто он пытается залезть к ней в душу с заднего хода. — Кирилл Петрович, что вам нужно? — выдохнула она, стараясь придать голосу хоть тень авторитетности. — Я Бедросович, Марья Генриховна, — поправил он с легким укором. — А вы в курсе, какое сегодня расписание? Маша нервно поправила выбившуюся прядь волос. Ни черта она, конечно, не помнила, но сам Господь Бог велел соврать. — Знаю, конечно. Я же сама его составляла, Кирилл Пет... Бедросович. — М-м... классно, конечно, — протянул он, явно сомневаясь. — Но девятый «Б» только что сбежал с вашего урока, так как, цитирую, «Учителя нет уже 15 минут». Пытался остановить, но они проворнее, пардоньте. Несколько человек остались. — Что? Подождите, что, уже был звонок? — у Маши похолодело внутри. Кирилл Бедросович театрально поднял глаза высоко, почти на потолок, — до боли знакомый жест всех, кто пытался разглядеть часы, висящие прямо над дверью. Маша машинально подняла глаза вместе с ним и громко ахнула. — Боже мой! Уже двадцать пять минут девятого! Кирилл Петрович, уйдите с дороги, я же опаздываю! Она схватила сумку, стала запихивать в нее первые попавшиеся тетради, даже не глядя, те ли это конспекты. — Да я Бедросович! — почти взвыл историк. — Какая теперь разница?! Кыш! И Маша, подобно торнадо, врывается в коридор, отстукивая своими шпильками нервную дрожь по кафельному полу. День начался. Собственно, как и ее новая жизнь.

***

Она работает на автопилоте. Дети, конечно, не замечают подвоха — механические замечания и такая же механическая похвала стали их привычной реальностью. Но они замирают и смотрят с недоумением, когда учительница периодически со спокойного, ровного тона вдруг срывается на звериный рёв, будто в нее вселился демон уставшей женщины. Одна девочка из шестого класса, с косичками и в наглаженной рубашечке, даже расплакалась и убежала с урока. Маша не успела извиниться. Даже не поднялась со стула, лишь автоматически влепила жирную двойку следующему у доски, который от неожиданности чуть не проглотил мел. Директор, заглянув на минуту, нагружает ее новой бумажной волокитой. Она пропускает мимо ушей его пафосные тирады и жалобы по поводу «той самой дисциплины», которой должен заниматься, на минуточку, завуч по воспитательной работе. Но это, кажется, никого не волнует, кроме него самого. — Стены в туалетах успели исписать полностью через три дня после того, как их перекрасили, Мария Генриховна, это же абсурд! Вот я вам список дал, вы должны позвонить родителям этих... ублюдков. — Ясно. Только и всего. «Ясно». Какое обманчиво-красивое слово. А на деле ясности не было ни в этих разговорах, ни в жизни. Даже взгляд у женщины был серый, размытый, будто на реальность наложили блюр. Она кивает, кивает, кивает, пока директор, наконец, не срывается с места, вспомнив про срочное собрание в РАЙОНО. А дальше она видит только бумажки. Бесконечные отчеты, акты, справки. Постепенно все преподаватели и другие завучи начали расходиться по домам. И задолбали же они, заходя сдать последние отчеты, с любопытством спрашивать, почему Мария Генриховна все еще сидит. «Много работы»,— повторила она раз десять за этот вечер, и голос ее звучал как запись с заевшей пластинки. Ручка выпала из пальцев от усталости, когда за окном стало совсем темно. «Свет пора выключать, — думает Маша, — а то мало ли... Некоторые учителя живут совсем недалеко, кто-то даже напротив школы. Увидят свет, узнают...» Она поднялась из-за стола, и у нее закружилась голова. «Да уж, сейчас бы чайку сладкого...» Но есть только пара кусков обычного сахара-рафинада в ящике стола, который она с горьким вздохом сунула под язык. Растерянно оглянулась. Пора включать голову, возвращаться в болото, что-то решать. Ну, она же взрослая женщина, в конце концов, пятый десяток на носу — не в палатке же ночевать. В кабинете, благо, стоял старый кожанный диванчик, переживший, кажется, еще перестройку. Она скинула туфли, пиджак. Посмотрела в сторону чужого стола. «Придется свистнуть у Екатерины Олеговны, второго завуча, ее шаль». Та самая шаль, которая всегда покоилась на спинке ее стула, словно символ домашнего уюта, здесь совершенно неуместного. В чемодане не было ничего, чем можно было бы застелить противно скользящую, холодную кожу. Она выключила свет и устроилась кое-как на жестких пружинах, согнув ноги в коленях и подтянув их к груди. Под голову подложила пиджак. Неудобно. Стыдно. Но лучше, чем ничего. Маша ловит себя на очевидной мысли, что чувствует себя отвратительно. Унизительно и холодно. Даже гребаного обогревателя нет в этой убогой школе. И куда делось все финансирование? Ни обогрева, ни театрального кружка, из-за которого на нее дуются бывшие его участники. Ах да, именно Маша когда-то яростно лоббировала идею купить огромную плазму в холл, «чтобы показывать детям познавательные ролики на переменах». Вместо новых костюмов для школьного спектакля. А еще она же предлагала закупить партию дорогущих интерактивных досок, которые в итогe пылятся в подсобке, потому что никто не умеет с ними работать, и заказать фирменные брендовые бейсболки с логотипом школы, которые после первой же стирки полиняли и сели. Финансовая грамотность — это явно не ее конек. И все же холод пробирался все сильнее, до костей, заставляя зубы выбивать дробь. «Если я заболею и возьму больничный, то мне придется умереть на улице? — с горькой иронией подумала она. — Нет уж». Она поднялась с дивана и, словно сомнамбула, поплыла в темноте к шкафу. Нащупала ручку чемодана и вытащила его. Одной рукой, почти не глядя, она принялась рыться в вещах, пока пальцы не наткнулись на что-то плотное, чуть колючее. С облегчением, граничащим с восторгом, она вытянула длинный шерстяной шарф. После того как Таня ее заблокировала, она подсознательно боялась, что и эта вещь — последняя материальная ниточка — растворится в воздухе, как мираж. Убрав чемодан на место, она вернулась на диван и плотно обмотала шею, концами накрывая плечи и грудь. Стало чуть теплее. Но это физическое тепло вызвало противоположную реакцию в душе — резко, до спазма в горле, захотелось плакать. Этот запах, эта знакомая текстура... Это была целиком и полностью Таня. Ей вдруг до боли захотелось броситься в ее объятия, расцеловать ее, прогнуться под нее во всем, согласиться на что угодно, лишь бы все начать сначала. Лишь бы Таня приняла, согрела, просто сказала, что любит. — Я так скучаю... — прошептала она в шарф, натянутый на половину лица, вдыхая призрачное обещание былого уюта. Она ежилась, кутаясь в чужие вещи, и закрывала глаза, пытаясь убедить себя, что это всего лишь одна ночь. Всего лишь одна ночь. Она зажмурилась, но из одного глаза, вопреки всему, выкатилась слеза и медленно скатилась в складки шарфа. Сон, конечно, не приходил. Она пыталась расслабиться минуту, пять, десять... Но все ее усилия оборвались резким, оглушительно громким в тишине щелчком. Кто-то вставил ключ в замочную скважину именно ее двери. Повернул его один раз, потом второй. Черт! Маша вскочила, и тут же ее ослепил свет. На пороге стояла уборщица с широко раскрытыми от изумления глазами. Они застыли, словно в плохой комедийной сцене. Но было не до смеха. Маша опустила взгляд на грязный линолеум, впервые в жизни не зная, что сказать человеку, который по сути не имел над ней никакой власти. Ее выдали заплаканные глаза, помятый костюм, нелепый цветастый шарф и полная беспомощность в позе. Она прочистила горло и... не нашла ни единого слова. — Мария Генриховна? Извините ради бога, но... чего это вы тут? Чего же вы домой не едете? — голос девушки был тихим и растерянным. — Это... знаете, это не ваше дело... — Маша с трудом заставила себя поднять взгляд. — Как вас? — Арина... меня Арина Дмитриевна зовут. Неужто с супругом так поругались? — в ее голосе прозвучало неподдельное, почти материнское участие. — Арина Дмитриевна. Будьте добры, идите домой, вы свободны. Кабинет сегодня мыть не надо. Когда женщина, кивнув, развернулась уходить, Маша резко дернулась. — И... — Арина остановилась, обернувшись, и посмотрела на нее с безмолвным вопросом. — И не говорите никому, пожалуйста. Маша вновь отвела глаза, сгорая от стыда, который был куда сильнее холода. Арина Дмитриевна в дверном проеме лишь молча кивнула, выключила свет и закрыла дверь. Щелчок поворачивающегося ключа с другой стороны прозвучал как заключительный аккорд. Он не запирал ее в темноте. Он окончательно запирал ее в новом одиночестве. Тишина, пришедшая на смену короткому замешательству, оказалась самой громкой за всю эту долгую ночь.