Идиотка

Несколько дней в школе Маша медленно, но верно сходила с ума от одиночества и самоуничижения. Уже на второй день после ее феерической ночи с шарфом по коридорам поползли слухи. Скудные, но правдоподобные на какой-то процент. Старшеклассники-задиры шептались про мужа-тирана, запойный алкоголизм и постыдную измену. И знатно трепало это все Машу, особенно когда учителя с фальшиво-сочувствующими лицами начинали подходить и участливо спрашивать: «Мария Генриховна, а у вас всё хорошо?» У женщины было стойкое ощущение, что та самая Арина Дмитриевна растрепала каждому встречному и поперечному, что завуч ночевала в школе, как бездомная собака. Но нет — уборщица ходила с опущенным взглядом, как и раньше, ни с кем не болтала, намывая полы и собирая потерянные школьные принадлежности. На третьи сутки, перед тем как запереться в кабинете на ночь, Маша нашла на своей двери листок с криво выведенной надписью: «Так вам и надо». Он был не подписан, но почерк показался знакомым, а жвачка, на которую листок крепился, пахла арбузом. Чей же? От кого постоянно пахнет арбузом? «Думай, Маша», — приказала она себе. Ах, да… Аня Павлова, та самая активистка из расформированного театрального кружка. Она даже не разозлилась. Привыкла уже к выходкам и сама, если честно, мысленно билась головой о стену из-за своего решения закрыть кружок. «А что, если бы не закрыли? — терзала ее душу навязчивая мысль. — Таня ходила бы в школу почти каждый день, на репетиции по вечерам. После, быть может, я зазывала бы ее к себе, согревала чаем, болтала о жизни…» Как минимум, были бы встречи, и женщине не пришлось бы метаться каждый день между «Всё, мне надо ее забыть» и «Я не могу больше, я хочу к Тане». Но вспять жизнь не повернешь, а директор уже точно не согласится вернуть кружок. Бюджет таинственным образом ушел куда-то налево — даже сама Маша, завуч, не всегда понимала, что и где. — Эх, жизнь моя, жестянка… Да ну ее в болото… — тихо бормочет она, закрываясь в кабинете и подходя к шкафу. — Живу я как… поганка. — Сама же усмехается своей реплике, доставая с верхней полки заныканную бутылку армянского коньяка. Когда-то на какой-то праздник подарил кто-то из коллег. Усевшись на диван, понимает, что наливать не во что. И совсем не хочется, чтобы ее личная кружка, с милой кошечкой, провоняла алкоголем. «Ну и катись оно все к черту», — думает Маша, с хрустом откупоривая бутылку и хлебая прямо из горлышка. Первый глоток вызывает драконий хрип и легкую отрыжку. Обожгла глотку и чуть не задохнулась, аж глаза на лоб полезли. Жалкое зрелище. Но смешное. Так что она с кривой ухмылкой делает еще глоток, но поменьше. Спустя одну треть бутылки она находит в себе силы взять телефон. И снова злится. Никаких пропущенных звонков. Ни единого сообщения ни от кого, кроме надоедливых школьных чатов. Никто не интересуется, где она и что с ней. «Тоже мне, люди… Не люди, а… Волочкова была права, все они говно». Она целых двадцать лет была верной супругой, исполнительной, послушной. «Ну, надоело под пятьдесят, да! У всех есть свой край!» А Араик, скотобаза, даже не позвонит, копейку не сбросит. Небось, тоже заблокировал — но это Маша даже не собиралась проверять. С удовольствием сама бы его в черный список утилизировала, будь у нее побольше гордости. А Таня? Ну как можно не сдержать обещание? Послать так жестко, молча, испариться! Немыслимо! У Маши прямо-таки «очко горит», как сама Таня говорила. И где там любовь? Поигралась и хватит, да? Надоела? — Ребенок, да и только! — цедит она. — А я ведь так и думала в самом начале, что все это бредятина, какой свет не видывал — влюбиться в девушку на десяток лет моложе. Она, наверное, уже кого-то нашла, а я так и умру тут, на этом проклятом диване. И ты будешь жалеть, Таня! Будешь! Маша не заметила, как обида на весь мир дошла до уровня страстных, вслух произносимых монологов. Пьяный угар в компании с тотальным одиночеством вызывали то горький смех, то рыдания, когда бутылка была опустошена примерно на семьдесят пять процентов. Комната медленно поплыла перед глазами, и единственным якорем оставалось призрачное ощущение шерсти Таниного шарфа на шее. Таня повсюду, даже в голове играет песня… на-на-на… мама стерпит, бог простит… на-на… батарейки под язык… Совершенно неожиданно оказалось, что песня реально играет из динамика Машиного телефона. Она совсем не помнит, как она ее включила, будто вовсе и не она это сделала. Но вопрос отпал в тот момент, когда к горлу подкатил комок. Слезы? Нет, что-то другое. И это что-то очень стремительное. Маша успевает ровно ничего, кроме как вытаращить глаза и судорожно наклониться вперед. В глазах аж потемнело от спазма, который пронзил желудок, и добрая треть выпитой бутылки, смешанная с желчью, оказалась на полу и частично на диване. Среди всего этого безобразия плавали мелкие куски чего-то непереваренного, что удивило ее еще больше — ведь она почти не ела последние двое суток. На фоне этого звучали болезненно правдивые слова: «Хуже не было давно, я пробиваю третье дно…» Дыхание восстанавливается тяжело, верхняя часть тела так напряжена, будто на ней висит кольчуга. Звон в ушах начинает утихать, но все еще присутствует, и сквозь него Маша слышит опять тот самый, уже знакомый щелчок в двери. Она тихо хнычет себе под нос, когда осознает, в каком унизительном положении находится. Но дверь-таки открывается, и свет снова ослепляет ее. — О… Господи… — слышит Маша голос с той же интонацией, что и три дня назад. — Мария Генриховна, вы живы? Маша хотела ответить, но вместо «да» из ее глотки вырвался еще один рвотный позыв, слава Богу, сухой и безсодержательный. — Что же это делается-то, а? Такая лужа, ну… — Арина обходит сзади, берет женщину под мышки и тянет наверх. Ее руки сильнее, чем можно было предположить. — Ну поднимайтесь же, пожалуйста… батюшки мои. Посидите на стуле. Маша как амеба растекается по стулу и тихо, жалобно кряхтит: —Простите меня… Арина не кричит, но смотрит с долей усталого осуждения, как смотрят на ребенка, в сотый раз наступившего в одну и ту же грязь. — Как же это так, Мария Генриховна? На рабочем месте? Сначала ночевать, а потом пить? Если у вас проблемы, так бы и сказали директору, он может, отпуск бы дал, что ж он, не человек что ли? — Не дай Бог… Ал-рина Дми-итриевна, куда я пойду? На свалку? — голос Маши предательски дребезжит. Уборщица, вздохнув, принимается за дело. Она аккуратно, без брезгливости, убирает остатки Машиного отчаяния тряпками и скидывает их в ведро. Она, кажется, всё уже поняла и перестала читать нотации. И ведь правда — не просто же так завуч будет самоуничтожаться в своем же кабинете. И сердце у Арины, видно, не каменное, чтобы вот так все оставить. — Ладно, собирайтесь, милая моя, пойдемте ко мне сегодня. — По ясным причинам, Маша не встает сама, и потому Арине приходится достать ее пальто из шкафа, обнаружить там чемодан и практически в прямом смысле слова одеть ее, как маленького ребенка. — О Боже, — слабо заныла женщина и оттянула конец шарфа. — Шарф… мой шарф. — Что, испачкался? — Арина видит на нем полупрозрачное коричневое пятно и сочувствующе кивает, продолжая застегивать пуговицы на пальто. — Ничего страшного, отстираем. — Нельзя! — в голосе Маши прозвучала такая животная паника, что Арина остановилась. — Как это нельзя? — Это ее шарф! Он не будет ее, если постирать его. Ее он только тогда, когда после нее ее. Пахнет ей… Арина застыла на секунду, пытаясь переварить этот пьяный, истерящий бред, но бросила эту затею. Вникать не стала — не время. Она лишь покачала головой, взяла чемодан в одну руку, Машу — под локоть другой, и повела обоих прочь из кабинета, в темноту школьного коридора. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив позади запах коньяка, тоски и отчаянной попытки удержать хоть что-то, что уже безвозвратно ушло.

***

Какое-то время женщины молча шагали по расчищенным тротуарам, освещенным оранжевыми кругами фонарей. Но с каждым поворотом фонарей становилось все меньше, пока они не вышли на проселочную дорогу, где свет в окнах редких домов казался одиноким и обреченным — будто свечи, зажженные против огромной темноты. Погода, казалось, решила добить их окончательно. Хотя на календаре была лишь середина ноября, воздух стал морозным до хруста, вырывая изо рта клубы пара, а с неба навалило снега по щиколотку. Конечно, не исключено, что завтра все растает в привычную ноябрьскую слякоть, но именно сейчас волочить за собой пьяную, почти бесчувственную тушку взрослой женщины было невыносимо тяжело. Арина периодически останавливалась, чтобы отдышаться и попытаться поставить Марию Генриховну чуть устойчивее. Но та все сильнее обвисала, превращаясь в неподъемный, безвольный груз. — Так, дорогая моя, а вы можете как-то поактивнее? Я не ишак, в конце концов! — прикрикнула на нее Арина, но женщина рядом настолько отрешилась от мира, что упреки были бессмысленны. Она просто тащила ее дальше, бормоча под нос: — Ладно вам, держитесь… Немножко осталось. — Оставь меня тут. — Что?! — Оставь. Я лягу здесь и умру. — Да как же? В сугробе? — Арина остановилась, в изумлении разглядывая ее. — Да, в сугробе! И нечего так на меня смотреть, все равно я никому не нужна! — Маша попыталась повысить голос, но он предательски дрожал и срывался на шепот. — А кто вам такое сказал? — спросила Арина, и в ее голосе прозвучало не раздражение, а что-то похожее на участие. — Для этого что, еще и бумага с печатью нужна? Я и так знаю. Все меня бросили. Все! Араик, козел, даже денег не дал, обиделся он! И Таня… она должна была меня спасти! — Почему должна была? Вы про какую Таню? — Арина нахмурилась, пытаясь поймать нить этого пьяного бреда. — Не важно! Всё не важно. Должна была. Я хотела. Хочу… — Маша внезапно остановилась как вкопанная. — Ну что вы встали столбом? Идемте, пару домов осталось пройти. — Нет. — Что значит «нет»? — Я хочу к Тане. Арина удивленно смотрела на нее, но через секунду ее взгляд смягчился. Она обняла Машу за плечи, мягко, но настойчиво направляя к темному силуэту дома впереди. — Всё будет хорошо, Мария Генриховна, идемте, — приговаривала она устало. — Я хочу к Тане. Я очень сильно хочу к Тане, ты понимаешь? — Маша начала плакать — сразу громко, безутешно, навзрыд, и ее рыдания разрывали морозную тишину. — Нет-нет, только не ревите! Тише вы. Ладно, пойдемте, я вас к Тане отведу. — К Тане? — Маша тут же притихла, как ребенок, которому пообещали конфету. — Да-да, к Тане, — вздохнула Арина, понимая, что иного выхода нет. Маша наконец сдвинулась с мертвой точки и, всхлипывая, поплелась дальше по хрустящему снегу, целиком полагаясь на свою невольную спасительницу. Маша этого не видела, но Арина в этот момент внимательно вглядывалась в ее заплаканное лицо, пытаясь сложить в голове обрывки пьяноых речей в хоть сколько-нибудь логичную картину. Дальше женщина почти ничего не помнила. Помнила только ощущение падения на что-то пружинистое и не слишком мягкое, видимо, диван. Пахло чем-то домашним — пирогами, лавандой и старой пылью. Потом накрыло теплой тяжестью, будто одеялом. И все поплыло, растворившись в густом, беспамятном тумане.

***

Сквозь липкую тьму беспамятства Маше начало сниться, что Таня рядом. Она нависает над ней, улыбается той самой хитрой улыбкой, от которой таяло все внутри, и нежно гладит по щеке. Она склоняется ниже, ее губы касаются Машиных — сначала без робости, а потом с нарастающей страстью, углубляя поцелуй. А Маша плачет от счастья и начинает отвечать, раскрывается, впуская знакомый, родной язык. Но что-то щекочет вокруг рта, и в полусне мелькает абсурдная мысль: «Она что, бороду отрастила?» Глаза сами собой медленно открылись. Разум просыпался с отвратительным скрипом, и Мария увидела перед собой вовсе не Таню. А глупую, полосатую морду рыжего кота, который, обнаружив незнакомку, решил ее тщательно изучить и в процессе исследований случайно сунул свой влажный нос ей в рот, от которого теперь разило перегаром и кошачьим кормом. Неясно, почему его это не оттолкнуло, хотя по нему и так все было видно: больной, с гноящимися глазами, которые смотрели в разные стороны. Маша с отвращением сбросила его с себя. Кот недовольно мяукнул, но, философски приняв непостоянство человеческой натуры, отвернулся и принялся вылизывать лапу. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и с трудом приняла сидячее положение на продавленном диване. В голове тут же застрекотали отбойные молотки, а свет из окна ударил в глаза, безжалостно выжигая сетчатку. Маша простонала и попыталась «прозреть». На нее тяжелым саваном наползали стыд и полная дезориентация. Взгляд наконец сфокусировался, и она разглядела обстановку: самое обычное убранство низкого класса. Комнатка семь на семь метров, скорее всего, гостиная. Диван у стенки, рядом низкий кофейный столик из темного дуба, серванты, битком набитые безделушками, маленький телевизор — видно, что не работает, да еще и с «усиками»-антеннами. «В каком году я оказалась?» — мелькнула у нее мысль. Светлые шторы были в пятнах от красок и фломастеров, которые, видимо, уже не отстирывались. Ковер — узорчатый, местами потертый до дыр. Бедно, скудно. Но, черт возьми, чисто. Не было никакой специфичной вони, кроме той, что сейчас исходила от самой Маши. Все поверхности сияли вымытой бедностью, без пыли и жирных ляпсусов. Из тягостного самоанализа Машу вывела Арина, которая неслышно вошла в комнату и поставила перед ней на столик тарелку с румяными сырниками и стакан воды. Она оглядела Машу с ног до головы — помятую, в дорогом, но заношенном костюме — и тихо хмыкнула, отходя к окну. — Что вы в угол дивана-то забились? Смотрите так, как будто я вас похитила, а не спасла от позорной кончины в собственной блевоте. Маша не нашла, что ответить. Ощущение было такое, будто она русалочка, у которой забрали голос в обмен на ноги, на которых она еще и ходить толком не умела. Она спустила босые ступни на колючий ковер, поджала пальцы от холода и взяла тарелку. Есть хотелось до головокружения. Она сверлила взглядом эти сырники, но думала не о фигуре. После всего произошедшего она была готова стать хоть коровой, потому что прежней жизни больше не существовало. Она думала о том, что Таня тоже готовила ей сырники. Однажды увидев, как Маша намешивает себе творог с разными добавками, и узнав, что она его любит в любом виде, девушка стала каждое утро готовить что-то из него. А однажды учила Машу — абсолютно беспомощную в кулинарии — лепить правильные, красивые и невероятно вкусные сырники. Они ели их так часто, и они никогда не надоедали. Сейчас же Машу снова начинало тошнить. И глаза предательски слезились. Она уже смирилась с тем, что выглядит как последняя истеричка, и ничего не могла с собой поделать. А потом она подняла взгляд на Арину, стоявшую у окна, и до нее наконец дошло: кто-то другой, чужой человек, совершает в отношении нее действия, лишенные сантиментов, но наполненные какой-то простой, почти животной человеческой заботой. И в этом жесте было что-то не менее настоящее, чем во всех ее прошлых «любовях». Мария сидела, сгорбившись, и вдруг начала говорить тихо, почти без эмоций, констатируя факты, словно читала чужой некролог: — Вы знаете, Арина… Я всю жизнь думала, что я умная. Ответственная. Я ведь завуч. Я составляю расписания, читаю нотации детям и учителям… А на самом деле я — идиотка. Полнейшая идиотка. Она на секунду подняла глаза, чтобы убедиться, что говорит не сама с собой. Арина слушала, прислонившись к косяку двери, с неподдельным интересом и прищуренными глазами. Было видно, что она рада — речь женщины наконец-то стала внятной, в ней появились проблески сознания. Мария продолжала, глядя в стену перед собой: — За меня всегда кто-то что-то решал и делал. Родители нашли жениха, муж квартиру купил, муж работу устроил. А я… я только и делала, что боялась. Боялась, что они уйдут, и от меня ничего не останется. Вот и Араик ушел… и правда, ничего не осталось. Ни кола, ни двора. Ни ума, ни силы. Одна пустота в дорогущем костюме. Она нервно оттянула воротник рубашки, будто он внезапно стал душить. Арина медленно подошла и села на край дивана рядом, сохраняя дистанцию, но нарушая молчание. — А Таня? — тихо спросила она. Маша метнула на нее испуганный взгляд. — Вы мне вчера все уши про нее прожужжали. Уж расскажите до конца. Это та, которая театральный кружок вела? Вы еще их в Сочи сопровождали. — Сопровождала, — горько фыркнула Маша. — Таня… Она одна могла бы поехать в Сочи с этими детьми. Она одна нашла бы выход из любой ситуации. Она — взрослая. А я при ней была в итоге как декорация. Зазнавшаяся, правильная, бесполезная декорация. И сейчас я сижу у вас, потому что мне некуда идти в свой пятый десяток. Я — идиотка, ясно? Ее голос дрогнул на последних словах, выдав ту боль, которую бесстрастный тон пытался скрыть. Арина не стала спорить, утешать пустыми словами или читать мораль. Она просто взяла ее холодную руку в свою — шершавую, знающую работу, — и крепко сжала. Она не обещала, что спасет ее или вытащит из болота. Но в этом молчаливом рукопожатии было что-то более весомое: простое, человеческое «я не брошу». И впервые за долгое время в груди у Маши что-то дрогнуло — не от паники, а от чего-то неузнаваемого и тихого.