Идиотка

Уроки у Маши пошли в штатном режиме, если, конечно, можно назвать режимом состояние перманентной лёгкой паники, приправленной хронической усталостью. Тревога, последовавшая за её бюрократическим подвигом, постепенно осела на дно, превратившись в привычный фоновый шум. Она ждала подвоха от директора — мести за урезанный бюджет и публичный намёк на совесть. Но Игорь Андреевич, как оказалось, был прагматиком до мозга костей. Он явился к ней с конфетами, причем передаренными, судя по слегка помятой коробке, раз этак пять. Пришел сразу, как только она вышла с больничного. И не только с ними. — Мария Генриховна! Восхищён вашей инициативностью! — бубнил он, вручая ей ещё и «филькину грамоту» в виде распечатанного на цветном принтере листа А4 с печатью и витиеватой надписью «За вклад в социальное развитие коллектива». Грамоту эту, в теории, можно было бы с гордостью запихнуть в рамку и поставить в сервант — как вещественное доказательство того, что жизнь прожита не зря. Однако достижение-то было, а вот своего серванта, увы, не имелось. Этот простой, но удручающий факт окончательно забил голову бедной и несчастной Маше, которая теперь ломала мозг, как бы оправдать очередной день, неделю, месяц проживания у Арины Дмитриевны, чтобы не сгореть со стыда. Она выкручивалась, как могла: отвалила Арине изрядную сумму из тех денег, что перепали после развода и продажи квартиры, Араик же оказался честным, чёрт бы его побрал. Сбагрила ей же кучу своих брендовых, дорогущих и абсолютно ненужных в деревенском быту шмоток — от шёлка до кашемира, — и сделала это с чистейшей, почти святой душой. Но каждый раз, встречаясь с Ариной взглядом за чаем, Маша чувствовала неловкий комок в горле. Ей чудилось, что в голове звучит тихий, укоризненный голос самой Арины: «Эх, Маня, Маня… Лучше бы по дому помогала, чем откупаться деньгами, как чеком в ресторане». А единственное, в чём Маша реально могла помочь, — это с домашним заданием детей. Но и тут её гордость терпела крах: Варя и Саша, эти юные гении начальной школы, регулярно поправляли завуча с двадцатилетним стажем, с лёгкостью щёлкавшие задачи, над которыми она задумывалась, с трудом припоминая программу третьего класса. В общем, не пришей кобыле хвост, как всё чаще сама о себе выражалась женщина, перенявшая у Арины крепкое словцо. Не могла она заслуженно, от души, похвалить саму себя — талант к самоедству был развит куда лучше. И все эти загоны, разумеется, существовали исключительно в голове у Марии. Потому что сама Арина уже не знала, каких ещё слов подобрать, чтобы выразить свою тихую, непроходящую благодарность. Она не пыталась «отдать долг» — она пыталась создать уют, накормить повкуснее на скромные средства, и в её действиях читалось не столько ожидание ответных услуг, сколько простая, почти семейная забота. Маша стала частью их хаотичного, шумного, пахнущего пирогами и лекарствами микромира, и Арина принимала это как данность. Так или иначе, тема собственного жилья, спустя две недели после того, как развод стал юридическим фактом, вытеснила все остальные мысли. Она убивала сон, занимала каждую свободную и не очень свободную минуту в её рыжей голове, давила неподъёмной гирей. Машина есть. Запас денег, оптимально-скромный, но есть. А своего угла — ищи-свищи. И виновата в этом, как и во всём остальном, была она сама. Всегда она. Это знание было противнее самой крепкой настойки, которой Арина когда-то отпаивала её от простуды.

***

Маша шла по школьному коридору вечером, после урока у 9-«В», на котором она чуть не заснула вместе с учениками под нудный, монотонный голос лектора в обязательном видеоуроке. Сладкую, тягучую сонливость усугублял собачий холод, воцарившийся в школе пару дней назад. Под конец декабря, прямо перед Новым годом, в районе этой школы вдруг решили отключить отопление, явно не по графику, а по чьей-то злой воле. Учителя превратились в ходячие капусты: ходили в шерстяных шалях, поверх свитеров — кардиганы, у некоторых поверх кардиганов — пальто. Выживали как могли, пытаясь вести уроки с одеревеневшими пальцами и сиплыми от холода голосами. И зима-то, как на зло, была морозная в этом году. «Ну вот, только выздоровела… Не хватало мне опять застудиться, с моим-то иммунитетом, который и иммунитетом-то назвать язык не поворачивается», — с тоской думала Мария, тащась по потемневшему, леденящему коридору к своему кабинету. Она куталась в тонкую кофтёнку и в цветной шарф, который Арина, несмотря на все протесты, всё-таки постирала. От него теперь пахло дешёвым порошком и тоской по безвозвратно смытому запаху Тани. Это тоже выбивало почву из-под ног, напоминая, что прошлое не вернуть даже на уровне молекул. Вдруг из-за угла, из тени учительской, на неё вышел такой же сгорбившийся от холода и уныния силуэт — высокий, несуразный, похожий на передвигающийся шкаф, только тонкий. Маша не успела среагировать, въехала лбом в чужую грудную клетку и с лёгким визгом выронила сумочку. Человек напротив лишь неловко буркнул: «Ой, простите…» Завуч лениво подняла голову и тихо ахнула. Перед ней стоял Кирилл Бедросович, но какой-то… прибитый. Подавленный даже больше, чем она сама в свои худшие дни. Раньше она как-то не замечала, что он на голову выше нее и что у него такие усталые, глубоко запавшие глаза. — Кирилл Бедросович, вы… всё в порядке? — скорее по привычке спросила она, когда он, нагнувшись, подал ей выпавшую сумку. — Да какое там… — он вздохнул так тяжело, будто выдыхал последние остатки надежды. Маша, не раздумывая, потянула его за рукав в свой кабинет, который, по счастливой случайности, находился прямо за этим коварным углом. В кабинете было ненамного теплее, но хоть не дуло. — Рассказывай, — сказала она, сбрасывая шарф на стул. Голос её звучал не как у начальницы, а как у уставшей, но готовой выслушать подруги. Кирилл, не садясь, понизил голос до шёпота, хотя вокруг не было ни души: — Родители из Воронежа приехали. Нежданно-негаданно. Снова про невестку спрашивают. Когда, мол, уже… В глазах у отца такое разочарование… А я не могу. Не могу же им сказать. Не могу снова видеть этот взгляд. Мария слушала, и в её голове, измученной постоянным поиском решений — для школы, для Арины, для себя самой, — вдруг всплыла мысль. Не искра, не озарение, а чёткая, холодная, отполированная до блеска схема. Она вспомнила, как неделю назад, листая объявления об аренде и понимая всю их неподъёмность, её сознание в отчаянии метнулось: «Нужен не мужчина, а сосед. Союзник. Кто-то в таком же положении…». Тогда она отогнала эту мысль как абсурдную. Сейчас же, глядя на его страдающее лицо, она материализовалась с пугающей ясностью. «Вот он. Выход. Для нас обоих, — пронеслось у неё в голове с безжалостной логичностью. — Он даст крышу над головой и прикрытие. Я дам статус и видимость «нормальности». Мы будем как брат и сестра. Без этой… этой мучительной сложности, без ожиданий, без боли». Она уже почти открыла рот, чтобы выложить этот безумный, циничный план. Но в этот момент увидела его глаза — испуганные, честные. Полные своей, особой боли, с которой он жил, не ломаясь. Он все понял. И она поняла, с ледяной ясностью: это будет ещё одна тюрьма. Для него — новая, пожизненная, с её лицом на дверной табличке. Для неё — добровольная капитуляция, признание, что она окончательно сдалась и готова жить в удобной, безопасной лжи. Они молчали пару минут, и за это время Маша мысленно переварила свои же слова, прочувствовав весь их ужас до тошноты. Потом она дёрнулась, как от удара током. — Боже, Кирилл… Я не знаю, что на меня нашло! — её голос сорвался на шёпот, полный настоящего ужаса. — Прости, Христа ради, и не думай. Мы этого не сделаем. Конечно же, нет. — Согласен, — тихо, но твёрдо ответил он, и в его глазах мелькнуло скорее уважение, чем облегчение. Уважение к ней. К тому, что она остановилась. — Да, — кивнула она, сжимая виски пальцами. — Иначе мы оба похороним себя заживо. Вы… нет, мы оба заслуживаем большего, чем удобная ложь. Маша активно закивала, потирая переносицу и сгорая от стыда. Она только что чуть не предложила взрослому, умному человеку сделку, которая перечёркивала бы всё, к чему они оба, по сути, стремились — к правде, пусть и неудобной, к своей жизни, пусть и сложной. Она отошла к окну, за которым уже вовсю кружила снежная мгла, и встретилась с его взглядом в тёмном отражении стекла. Кирилл стоял сзади, и в его отражении она увидела не осуждение, а лёгкую, очень усталую улыбку. И в тот момент они оба, кажется, почувствовали странную, щемящую гордость. За то, что смогли отвергнуть самый лёгкий, самый предательский путь. Это был тест, и они его прошли, не сдавшись.

***

На следующий же день Кирилл Бедросович, как агент на секретном задании, выловил её в коротком промежутке между вторым уроком и неизбежным совещанием по предновогодним мероприятиям. Он снова, уже без пафоса, сердечно поблагодарил её за вчерашние слова — слава богу, обошлось без коробки конфет и очередной грамоты на салфетке. А затем, посмотрев по сторонам, плавно, почти небрежно перешёл к другому: — Знаете, а у моего… друга, — он едва заметно запинался на слове, но голос был твёрдым, — есть свободная квартира-студия. Он сам её ремонтировал, с душой. Сейчас как раз ищет хорошую, ответственную арендаторшу. Не хотели бы посмотреть? Цена… более чем адекватная. Иного такого шанса Маше просто не могло бы больше выпасть. Она чувствовала, как подкатывает лёгкая, почти детская паника — а вдруг это опять какая-то ловушка? — но энтузиазм и дрожь в коленях оказались сильнее. Она согласилась с таким жаром, будто её приглашали на премию «Оскар». Жилплощадь оказалась не ячейкой в панельной хрущёвке, как она втайне боялась представить, а… целой переделанной мансардой в крепком старом доме. Высокие потолки с деревянными балками, огромное окно в скате крыши, в которое сейчас лился холодный декабрьский свет, — это было похоже на картинку из журнала про уютную Европу, которую Калуга явно не ожидала у себя в гостях. Это же не Питер, тут так не умеют. Студия была небольшой, но с безумным характером. Чистые линии, открытое пространство, лёгкий налёт лофта. «Как Таня, но в формате жилья», — неожиданно и точно щёлкнуло в сознании. Больно. Здесь чувствовалась та самая «забота», о которой говорил Кирилл: ровный тёплый пол, стены, выкрашенные в успокаивающий серо-голубой цвет, торшеры с мягким, обволакивающим светом и мебель — не вычурная, но новая, идеально вписывающаяся в эту атмосферу тихого, личного убежища. «Здесь нет никого, — подумала Маша, медленно поворачиваясь на каблуке. — Ни мужа, ни Арины, ни детей, ни Тани. Здесь только я. Это… чертовски страшно. И… правильно. Хватит уже сиськи мять, Маша. Пора.» — Ох… Знаете, место просто замечательное, — выдохнула она, стараясь звучать сдержанно, хотя внутри всё ликовало. — И по цене мне вполне подходит. — Она сделала паузу и обернулась к хозяину, Вячеславу, — мужчине лет сорока с добрыми, немного усталыми глазами и значком волонтёра на практичной куртке. — У меня только один, возможно, глупый вопрос: можно ли с животными заезжать? — Пф! — Вячеслав комично усмехнулся и шлёпнул ладонью по бедру, будто отмахиваясь от пустяка. — Да конечно ж можно! Моё единственное правило: нельзя с алкашами, наркоманами и зеками. А с остальными — пожалуйста. Хоть крокодила за руку приведите, я не против, лишь бы аквариум не протекал. Маша рассмеялась — звонко, по-настоящему, впервые за долгие недели. И этот смех был таким же освобождающим, как и вид этой комнаты. Она подошла к круглому деревянному столу, где уже лежали два экземпляра договора и простая шариковая ручка. Она подписала. Чётко, разборчиво, без дрожи в руке. Впервые в жизни — сама. Не как приложение к мужу, не как гостья, не как беженец. Как самостоятельный арендатор. На её лице зажглась трогательная, немного неуверенная улыбка — минутное, хрупкое вдохновение на новую жизнь. — И это самое, — добавил Вячеслав, вручая ей ключи, — если что по сантехнике или проводке — не стесняйтесь, звоните. Я сам всё тут устанавливал, так что и починить смогу. Маша даже не насторожилась. Она уже давно, с того момента как Кирилл произнёс слово «друг», всё поняла. Всё встало на свои места. Почти всё. Оставался один, последний, самый сложный шаг — перевезти сюда свои два чемодана, коробки с книгами и кота-инвалида, который, похоже, был прописан в её будущем уже не только в мыслях, но и в договоре аренды, который она только что подписала.

***

Теперь Марии Генриховне предстояло пройти важный, пропущенный когда-то этап взросления — этап финансовой вменяемости. Она взяла себя в руки и завела тетрадь расходов. Толстую, в клеточку, с котом на обложке — чтобы не так страшно было. Сводить дебет с кредитом пока получалось с трудом, это вызывало лёгкую панику и желание выпить, но она героически с ним боролась, заедая тревогу дешёвым Арининым пряником. Возможно, скоро она даже поймёт, что такое «финансовая подушка», и это будет великое открытие, сравнимое разве что с обнаружением Америки. Но Америкой пока не пахло, пахло новыми обоями и надеждой. Итак, да, Араик продал общую квартиру и честно отдал ей половину. Деньги лежали на карте и не жужжали, как пчёлы. Это была не подачка и не «на первое время», а закрытие финансовых обязательств. Что, кстати, сразу лишало Машу тягостного чувства долга — и слава богу, потому что это чувство было у неё первым, от чего хотелось избавиться. У неё осталась машина. Её премилая Toyota Corolla кремового цвета, которую она полгода назад сочла «уже немодной» и подумывала сменить на что-нибудь «посолиднее». Теперь же эта малышка сияла в её глазах, как главное сокровище, пережившее все жизненные бури. «Пусть тебе нужен дорогущий техосмотр и страховка, — мысленно обращалась она к авто, — но ты — мой верный конь. И я научусь тебя кормить овсом, а не икоркой». Машина из статусной игрушки превратилась в важный инструмент выживания, и это почему-то даже льстило. Заправив «ласточку» под завязку, ощущая, что этот жест сам по себе вызывал лёгкую эйфорию от самостоятельности, она отправилась в ИКЕА. Не в храм потребления, каким он был для неё раньше, а в практичный склад жизни для начинающих одиночек. Установка в голове была чёткой: «Не декор, а функционал. Не дизайн, а удобство. И ни в коем случае ничего со скандинавским названием, которое невозможно выговорить с первого раза». Выбор дивана превратился в серьёзное исследование. Она присела на каждый в отделе, как Золушка, примеряющая хрустальную туфельку, но с прицелом не на принца, а на отсутствие торчащих пружин. «Пять минут теста на мои щуплые, но требовательные бока и бёдра», — мысленно декларировала она, пока не нашла тот самый, который не впивался в тело с мстительной радостью. Он ещё и раскладывался! Это было расценено как высший пилотаж. Книжную полку она выбрала маленькую, скромную. «Уместится то, что уместится. Остальное… останется жить в коробках на полу, всего лишь на время. Ничего, как-нибудь договоримся, думаю, они не обидятся». Она делала всё медленно, осторожно, будто разминировала свою прошлую жизнь. Училась слушать не внутренний голос, вопиющий «так принято!», а тихое мычание собственного комфорта и здравого смысла. Это было странное, новое чувство — выбирать для себя. Не для картинки, не для мужа, не для того, чтобы произвести впечатление. Просто для себя. И, Господи помилуй, это даже начинало нравиться.

***

Пока она набивала в машину первую партию коробок — сначала она перевезла их из прошлой квартиры к Арине, а теперь нужно перевезти от Арины в новое жилище — её взгляд упал на рыжего хромоножку, жмущегося у калитки. Юшка сидел, поджав свою единственную более-менее здоровую лапу, и смотрел на мир мутными, гноящимися глазами. Маша подошла близко, но когда он сделал робкий шажок навстречу, инстинктивно отшатнулась назад. В голове зазвучал старый, заезженный голос матери: «Брезгливо. Грязь, шерсть, болезни. А если он умрёт у тебя на руках?» Но кот не отводил взгляда. И в этих жалких, воспалённых глазах Маша увидела знакомое, всепоглощающее чувство беспомощности. Тот самый взгляд, который был у неё самой, когда она почти валялась на полу в своём кабинете и помутневшим сознанием взирала на лицо Арины. Он — это она. И в этот момент она просто перестала думать. — Кис-кис. Ну что, поехали, калека, — сказала она больше себе, чем ему, подхватила Юшку одной решительной рукой, открыла дверцу машины и устроила его на пассажирском сиденье. Тот лишь глухо бухнулся на ткань и издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик. Они поехали к ветеринару сразу же. Она — в своём элегантном, слегка помятом зимнем пальто, потому что другой одежды у неё по сути и не было, а старую шубу она отдала в химчистку. Он — на её руках, завёрнутый в старое одеяло и храпящий ей прямо в лицо. Маша слегка морщилась, но уже не столько от брезгливости, сколько с какой-то новой, удивлённой усмешкой. «Ну вот, Мария Генриховна, ваш новый компаньон. Не фонтан, но свой». Бедному коту промыли глаза, сделали все необходимые, но не разорительные прививки, и ветеринар, полная женщина с добрыми руками, выписала на листочке рекомендации по корму и недорогим профилактическим средствам. А в заключении оказалось, что Юшка — не такой уж и безнадёжный инвалид. Да, родился с пороками: немного хромал, немного косил, нос был деформирован, из-за чего он тарахтел, как пропеллер. Но он был вполне жизнеспособен и даже обречён на долгую жизнь, если будет существовать в более-менее адекватных условиях. У Маши аж гордость за себя поднялась, когда ветеринар похвалила её за то, что не прошла мимо. «Подобрали — уже молодец». С этим тёплым, достаточно уютным чувством они и отправились обустраивать свою общую жизнь дальше. В зоомагазине она, сверяясь со списком, купила нужный корм, простой лоток, наполнитель и пару игрушек на распродаже. Среди них была какая-то стремная, но смешная мягкая рыба с выпученными глазами. «Какой кот, такие и игрушки, — подумала она, вращая в руках эту плюшевую селёдку. — Зато Таня бы одобрила эту… абсурдность.» Мысленно она уже била себя воображаемой сковородкой по голове за вновь возникшую ассоциацию. Призрак прошлого оказался на удивление живучим, как этот самый кот.

***

Тяга к Тане — это наркотик, ломка от которого настигает в моменты самой оголтелой слабости, когда кажется, что стены нового жилья вот-вот сомкнутся и раздавят. Вечер в новой, ещё будто запакованной в картон и пузырчатую плёнку квартире. Тишина стояла такая густая, что в ушах звенело. Кот спал клубком на единственном кресле. И Марию накрыла знакомая, липкая волна паники: «А что, если это всё — ошибка? Что, если я просто нарисовала себе новую жизнь, как ребёнок на окне, а за ним — всё тот же унылый двор?» — Ну что же это такое... — начала она уже вслух, обращаясь к пустоте. — Да когда-нибудь это закончится или нет? Почему я такая идиотка, почему не могу просто жить? Она схватила телефон. Пальцы сами набрали знакомую последовательность цифр. Она прислушалась к уже привычному, до бешенства надоевшему сообщению: «Абонент недоступен». Чувство было таким острым, что она швырнула телефон на диван, как раскалённый уголь. — Конечно, а чего ты ожидала? Идиотка, — прошипела она себе. — Хоть бы новую симку купила… Может, тогда бы ответила. Отчаяние нарастало, превращаясь в ломоту во всех костях. В чувство, что сейчас она не остановится. Как в густом тумане, она натянула пальто, села в машину, проклиная метель и кромешную темноту на дороге, и поехала туда — к дому, в котором тогда оставила Таню и, как теперь казалось, целую часть себя самой. Она стояла в темноте, как последняя дура, лишь на задворках сознания смутно соображая, что в такой час и в такой глуши могут выйти все местные злодеи и просто неадекваты. Смотрела на тёмные, слепые окна, а в голове крутились ублюдские, жалкие фантазии: «Вот бы она сейчас подошла к окну, увидела меня, такую замёрзшую дуру… И что? Выбежала бы меня спасать? Ну, если бы меня тут пытались зарезать — да, возможно. А так-то что? Пригласила бы на чай?» Но окна оставались тёмными и равнодушными. И Маша в сердцах пнула колесо своей же машины. Потом, движимая иррациональной яростью, позвонила в домофон соседям, буркнув в трубку что-то невнятное про «доставку». Ей открыли с недовольным ворчанием про «который сейчас час». Она вошла в подъезд, поднялась на нужный этаж как под гипнозом и застыла перед Таниной дверью. Подняла руку, чтобы постучать… и замерла. Что она скажет? «Возьми меня обратно, я больше не буду»? «Я исправлюсь»? Это был путь назад. Путь в удобную, душную клетку. Она опустила руку. Развернулась и ушла. Ушла в машину с горьким, почти детским чувством обиды, на сто процентов уверенная, что Таня дома и просто спит. «Нет бы вышла проверить обстановку во дворе, — думала она с надрывной иронией. — Видимо, эгоистичные припадки не восстанавливают ментальную связь». Победой над собой это назвать было никак нельзя. Скорее — капитуляцией перед здравым смыслом, который в последний момент всё-таки перекричал истерику. Она вернулась в свою квартиру. Котейка встретил её тихим, хриплым мурчанием, выбравшись из-под дивана. Она взяла его на руки, чувствуя под пальцами хрупкий, тёплый, живой комочек. Он тыкался мокрым носом в её ладонь. И она поняла: она не одна. У неё есть тот, кого нужно кормить, за кем убирать, кого беречь от сквозняков и чужих рук. Это — ответственность. Не тяжкий крест, это якорь, который теперь будет держать её на плаву, не давая унестись в очередной шторм отчаяния. Укладываясь спать на своём новом диване, она даже разрешила ему запрыгнуть на край. Он, будто чувствуя её обсессию и потребность в тихом контакте, подобрался поближе и устроился, прижавшись боком к её груди. Его негромкое, прерывистое дыхание постепенно синхронизировалось с её собственным, создавая умиротворяющий ритм. Это успокаивало лучше любых таблеток, которые Маша могла когда-либо принимать. Она заснула быстро, даже неожиданно быстро. И впервые за многие месяцы её сон не был наполнен тревожными сновидениями или мучительными мыслями. Она просто спала. И это уже было маленьким, но настоящим чудом.

***

Тридцать первое декабря выпало на воскресенье. Все оценки были проставлены, ученики отпущены на все четыре стороны, отчёты сданы, и школа погрузилась в предпраздничную кому. Коллеги разбежались с чистой совестью, готовясь убить ближайшие сутки на закупку еды, готовку тонн салатов и последующее откисание в течение всей каникулярной недели. В девять часов вечера, извинившись перед Юшкой за временное предательство, Маша собрала сумку с подарками и поехала к Арине. Она давно планировала привезти ей и детям что-то хорошее, настоящее. Не откуп, а именно подарок. В подарочные пакеты она аккуратно уложила дорогой кофе в зёрнах, который Арина никогда себе не позволит купить, тёплые носки с оленями и снежинками — почти парные, как раз для Вари и Саши, и даже последний оставшийся в магазине стеклянный шар с искусственным снегом, внутри которого был запечатан крошечный Дед Мороз. Его, решила Маша, можно будет поставить у кровати Раисы Степановны — пусть старушке хоть какое-то волшебство светит. Она собирала всё это с нежной, почти робкой душой, не до конца осознавая, что эта щедрость — на самом деле подсознательная тяга к «дому», к тому единственному месту за последние месяцы, которое стало для неё убежищем и тихой гаванью. Там её встретил уютный, привычный хаос. Дети что-то мастерили из старого, потрёпанного конструктора, возводя невообразимые башни и тут же с грохотом их разрушая. Арина, уставшая, но с каким-то светлым спокойствием на лице, нарезала оливье по единственно верному советскому рецепту, и её лицо озарилось ещё ярче, когда она увидела Машу на пороге. Дети с визгом набросились на подарки, а Арина, скрыв лёгкую влажность в глазах, спрятала кофе в шкаф, как драгоценный тайник — на особый случай. Мария, не дожидаясь приглашения, сбросила пальто, вымыла руки и села за стол. Она молча взяла вторую разделочную доску и принялась резать яйца и колбасу, отгородив себе половину ингредиентов. Работа пошла в разы шустрее, особенно под тихий, тёплый поток «бабьих» разговоров. Маша рассказывала про работу, про квартиру, которая понемногу начинает наполняться жизнью, про кота, фотками которого она и так уже заспамила Арину во мессенджере. Уже в одиннадцатом часу, когда все салаты были приготовлены и запиханы в холодильник, а курица с картошкой томятся в духовке до хрустящей корочки, они уселись вдвоем пить чай. Это был тот редкий, тихий момент покоя перед праздничной бурей. Только Арина поставила чайник обратно на плиту и собралась устроиться поудобнее, как в дверь резко и настойчиво позвонили. — Опа... — протянула Арина, насторожившись. — А-а… ты кого-то ждешь? — с лёгкой, понимающей ухмылкой спросила Маша. — Я? Не уверена. Может, соседи что-то забыли... Но Арина почему-то слегка засуетилась. Мария, заметив, как та снимает фартук и нервно вытирает о него руки, сама чуть напряглась. Неужто кто-то важный? Насколько ей было известно, у Арины не было ни ухажёра, ни близких подруг. Ну, только одна какая-то, но вроде бы они сейчас не общались. Сердце у Маши почему-то ёкнуло. Арина пошла открывать. — Кто там? — спросила она уже отпирая дверь, что само по себе было странно. — Сборщик налогов! — раздался за дверью громкий, знакомый до боли голос. И как только прозвучала первая его нота, Маша начала медленно подниматься из-за стола. Колени у неё вдруг стали ватными и предательски дрожали. Что делать? Бежать в окно? Спрятаться в шкаф? Но ноги не слушались. — Это я, открывай! Незваная, но явно желанная для Арины гостья ввалилась в прихожую, громко топая по коврику и отряхивая снег. Она поставила на пол шуршащий пакет, набитый чем-то объёмным. — О-ого... Это ж ты чего там напихорила в бедный пакет? Ох, божечки, ты прости, я думала, ты в эти выходные... — Тётя Таня! — раздался оглушительный, радостный визг и шумный топот двойняшек, высыпавших из комнаты. — О, мои любимые татаро-монголы не спят! Я вам тут, смотрите, что принесла, — девушка нагнулась и достала из пакета огромную коробку с пазлом, на котором был изображён пейзаж какого-то волшебного, заснеженного замка. Дети в четыре руки схватили коробку и заверещали от восторга. — Ну ты их и балуешь... — скромно, но с тёплой улыбкой промолвила Арина, и вдруг ей в руки впихнули большой набор новых ножей с разделочной доской и даже штопором, а сверху аккуратно положили бутылку шампанского. — Да ну тебя! Они обнялись, чмокнули друг друга в щёки. Таня ловко сбросила зимнюю куртку и стала стаскивать ботинки, но вдруг замерла, заметив, что Арина стоит на месте, а не бежит на кухню ставить чайник и предлагать угощения. — А... вообще ничего, что я так вломилась? — тихо, почти шёпотом спросила гостья. — Ты не одна, что ли? И тут Маша, которая всё это время стояла как вкопанная на кухне, вне поля зрения, начала трястись ещё сильнее. Весь мир вокруг поплыл, сузившись до стука собственного сердца в висках. — Я... нет, не одна, — прозвучал голос Арины, какой-то странно-мягкий. — Но ты проходи, я тебе всегда рада. — Ага. Прости, что без предупреждения, — ещё о чём-то пошутила Таня, но Мария уже не слышала слов. Она слышала только шаги — чёткие, быстрые, знакомые до каждой интонации походки, — которые направлялись прямо на кухню. Прямо к ней. Её почти не изменившаяся кудрявая голова появилась в проёме вместе со всем телом, и на первый взгляд даже показалось, что она схуднула килограмма на три-четыре. В руках у неё всё ещё болтался пакет, видимо, с тем самым тортом. Она застыла, увидев Машу. И эмоции на её лице сменялись, как в калейдоскопе, запущенном с бешеной скоростью: шок, пронзивший до оцепенения, затем острая, физически читаемая боль, из которой тут же выползла тяжёлая, знакомая печаль, и наконец — чистое, животное желание развернуться и бежать. Этот миг Маша даже прочувствовала кожей: если девушка посмеет дёрнуться, она, Маша, сама бросится за ней. Куда угодно. Хоть в эту метель, хоть на край света. Опять. Три женщины в тёплой, пропахшей запеченой курицей кухне замерли, как на какой-то старинной, нелепой картине. Тишину резало только настойчивое шипение забытого на плите чайника. Таня смотрела на Машу со смесью тоски и такой дотошной, выстраданной вины, что казалось — вот-вот она швырнёт в неё этот злополучный пакет, лишь бы разрядить удушливую атмосферу. Мария стояла бледная, её глаза стали огромными и обиженными, точно у кота из «Шрека», и в них, как в двух тёмных зеркалах, отражалась сейчас только Таня. Арина бегала взглядом с одной на другую, и на её лице читалась усталая, житейская мудрость и полное понимание всей этой трагикомедии, в которую она невольно втянула саму себя. Она первая нарушила молчание, чтобы достучаться до того густого, ледяного вакуума, в который провалились обе её гостьи. — Ну что стоите как истуканы, — раздался её спокойный, будничный голос, словно она делала замечание детям, устроившим драку из-за игрушки. — Места всем хватит. Таня, пакет-то поставь, сейчас чаю налью…