Идиотка

Квартира почти на краю Калуги, доставшаяся по наследству от мамы, как-то странно быстро опустела без нее. И дело было не в вещах — их-то как раз почти не прибавилось. Дело было в тишине. Раньше эта тишина была творческой, насыщенной, наполненной всем: музыкой, доносящейся из колонок, запахом масляных красок, скрипом маркеров по бумаге, бесконечными текстами, которые Таня читала вслух, проверяя ритм, и мерцанием старого плёночного проектора, который когда-то подарила родная тетя со словами «Ты единственная, кто не выбросит эту рухлядь». Теперь тишина была просто тишиной. Гулкой и бесприютной. И сердце было предательски спокойное. Оно не болело, оно онемело и стало злым. Злость на саму себя начала разъедать Танину душу так, как никогда раньше не разъедала. Как она, Таня, всегда находившая выход из любой, даже самой идиотской ситуации, могла не справиться? Как она позволила своей жизни, такой яркой и независимой, пойти под откос из-за одной несчастной, запутавшейся в своих же комплексах женщины? Это состояние было ей глубоко чуждо. Оно было некомфортным, липким, жгучим, как будто попугай попал на раскалённую сковородку и теперь визжал, протестуя против собственной глупости. Ещё хуже на неё действовали звонки. Сначала она тупо пялилась на экран телефона, зажигающийся ласковым «Машуня», сжималась в комок на своей кровати без постельного белья, но не брала трубку. Каждый раз казалось, что это не звонок, а пытка, намеренное расковыривание свежей раны, которая ещё и не собиралась затягиваться. «Что ты хочешь? — мысленно шипела она в пустоту, глядя на гаснущий экран. — Прощения? Подтверждения, что я тоже страдаю? Так получи. В виде молчания. Хватит с тебя?» Но Маша не сдавалась. Через несколько часов, а то и глубокой ночью, телефон снова начинал вибрировать, и эта знакомая мелодия вызывала уже не щемящую тоску, а приступ чистой, белой ярости. Эта «ебанистская» музыка, как Таня мысленно окрестила безобидную и когда-то любимую мелодию звонка, лезла по самые яйца, будь она неладна. «Она не понимает! — кричало внутри. — Она думает, что можно всё вернуть словами! Извинениями! Она не уважает моё решение, мою боль, моё право на тишину! Она как всегда — делает вид, что мир крутится вокруг неё! А прошло-то всего чуть меньше двух суток.» Отбросив свойственные ей мысли о привычном беспокойстве за всех и вся, типа «а вдруг у неё что-то случилось?», Таня села в постели. Схватила телефон. И дрожащими от странной смеси концентрации и слабости пальцами ткнула в меню. Нашла нужный контакт. И нажала «Добавить в черный список». Просто, безжалостно, по-деловому. Номер, который всегда вызывал волнение, подкатывающее дрожью прямо к горлу, теперь лишь мозолил глаза, обжигал память. Она оправдывала себя: это не жестокость, а самосохранение. Хирургическое отсечение гниющей конечности, пока гангрена не пошла дальше. Экран погас. Тишина в квартире стала ещё гуще, ещё окончательнее. «Хватит, — прошептала она в эту тишину. — Хватит прогибаться. Хватит быть спасательным кругом, жилеткой и психотерапевтом для всех подряд. А иначе когда я о себе подумаю? Когда я позволю себе просто… сломаться, если захочется?» Облегчение не пришло. Но она на него и не надеялась. Зато пустота, воцарившаяся после, странным образом расширила свои габариты. В ней стало больше места. Не для тоски, а для… чего? Для действия? Для какого-то нового, пока неясного движения вперёд. Или хотя бы для того, чтобы наконец-то выбросить этот дурацкий проектор, который уже год как сломан, но её почему-то всё ещё мучает совесть при мысли о его утилизации.

***

Если раньше воспоминания о школе приносили какое-то дурацкое, но искреннее тепло — уроки, вдохновляющие беседы с детьми, окрыляющая влюблённость, бурлившая прямо в учительской, — то сейчас кроме горького осадка и лёгкого отвращения эти мысли ничего не вызывали. Это место стало намертво связано с Марией и с тем оглушительным крахом, в который превратилось всё остальное. Даже образы детей, прежде казавшихся ангелами, сошедшими с небес — пусть и не без греха сквернословия и списанных домашних заданий, — теперь вызывали сомнение. «А были ли они такими уж искренними? — терзалась Таня. — Или я просто впала в сентиментальный бред, потому что мне так хотелось верить во что-то светлое, пока моя личная жизнь катилась в тартарары?» Давление в её личном котле достигло запредельной отметки. «Ну сколько уже можно?» — она спрашивала себя ежедневно, утром и вечером, но вселенная в ответ лишь угрюмо молчала. И видимо, это самое молчание и привело к тому, что в одну из особенно тошнотворных ночей Таня села за ноутбук. Не для работы, не для заказанного сценария, — какой ещё, к чертям, сценарий, когда в голове своих монстров хоть отбавляй! — а чтобы выплеснуть всё, что копилось, нарастало и грозило разорвать её изнутри. Буквы лились сумасшедшим, неудержимым потоком. Перед её внутренним взором возникали две путешественницы. Они нашли карту к мифическому городу — банально, да, но черт побери, это же метафора! Чтобы добраться до него, им нужно было пройти рука об руку через всевозможный мрак, не растеряв по дороге ни себя, ни друг друга. Вот только общий язык куда-то испарился уже в самом начале пути, и, что самое идиотское, — из-за какой-то вопиющей, детской мелочи. Обиды наросли, как снежный ком, недоговорённости встали стеной, и вот они уже не идут, а стоят спиной друг к другу, а потом и вовсе расходятся в разные стороны. Навсегда. Когда она успела перейти от ценности былого к полному отчаянию — было неясно. Таня писала зло, иронично и горько. Её героини ругались так ядовито и точно, как она сама никогда не решалась. Они молчали так громко, что заглушали шум леса вокруг. Эта пьеса о непонимании, упрямстве и гордыне стала для неё хирургическим инструментом. Через неё она выпускала кипящую кровь из жил, выжигала слёзы, которые боялась пролить, и прятала в строчках ту самую, единственную надежду, которую даже себе не позволяла признать. На бумаге — всё можно. На бумаге героини могут в последний момент обернуться. А в жизни? В жизни, похоже, только ломать копья и пить корвалол. Через неделю ей смертельно надоело и смотреть на свою писанину, и чувствовать себя загнанной лошадью. В порыве «а, пошло всё на…», она полезла в интернет, нашла сайт какого-то всероссийского конкурса современной драматургии «для молодых и дерзких», где возрастная планка была 35+, и Таня с горьким торжеством осознала, что ещё вписывалась, и, почти не вычитывая, отправила туда свою пьесу. Назвала её «Карта, которую нечем покрыть». Эмоционально, творчески и будь что будет. Как мысленно изрекла сама себе, пора прекращать биться, как хер об ляжку — эффекта ноль, только синяки. Пусть теперь судьями будут другие. Может, хоть они разберутся в этом её бардаке. Но чего Таня не ожидала более всего, так это того, что спустя неделю с хвостиком она проснётся если не знаменитой, то уж точно ощутимо замеченной. Может, это и громко сказано, но после такого длительного, унылого отсутствия в творческой индустрии это чувствовалось именно так. На её почту, обычно заваленную спамом про скидки и выписки из банка, пришло несколько официальных, увесистых писем. От того самого сайта, того самого конкурса. Яркие заголовки «Поздравляем!», «Финалист конкурса», текст с информацией о призах, благодарности от жюри. Всё это было настолько неожиданно и сюрреалистично, что Таня с первого раза не смогла поверить. «Это какой-то развод, — подумала она, потирая глаза. — Или у меня начались галлюцинации». Пошевелив мозгами, которые отсырели за время творческого застоя, она снова полезла на сайт конкурса. Да, сайт официальный. Спонсоры — частные, солидные. Призовой фонд — денежный, и сумма в нём обозначена такая, что даже у Тани, привыкшей к финансовой нестабильности, дыхание перехватило. — Я ебу бабу Ягу! — мимолётно вырвалось из её рта, грубо и искренне. И только она успела начать внутренне сожалеть, что этой новостью абсолютно не с кем поделиться, потому что позвонить бывшей и сказать «Здравствуй, я стала финалисткой конкурса, пока мы с тобой не разговаривали» — идея так себе, как в комнате раздалась настойчивая вибрация телефонного звонка. На секунду Таня даже подумала с безумной надеждой: «Если это Маша дозвонилась с другой симки… Я отвечу. Обязательно отвечу и вылью на неё всё!» И номер был незнакомый. И всё же она взяла трубку с таким энтузиазмом, что сама себе удивилась. — Танька, привет! — в трубке прозвучал голос, сам по себе спокойный, но пытающийся быть бодро-восклицательным. Таня молчала, лихорадочно перебирая в памяти, кто из оставшихся в живых имеет право так её называть. — Тань, алло, ты меня слышишь? Это Аня. — Аня? Че за… А-а-а! Аня! — она шлёпнула себя ладонью по полуголому бедру и неожиданно расплылась в широкой, почти детской улыбке. Какая там, к чёрту, Маша! Вот он — настоящий звонок судьбы! Анна — бывшая однокурсница с режиссёрского факультета, которая после диплома не пошла, а полетела вперёд, подцепив по дороге продюсерские навыки и устроившись в весьма амбициозную кинокомпанию. Не то чтобы они с Таней были не разлей вода, но, дескать, коннект имелся — крепкий, профессиональный, сдобренный общим безумием студенческих лет. Таня до сих пор помнила, как они ночами корпели над дипломными проектами, мечтая покорить мир, или хотя бы российский кинематограф. Пути, конечно, разошлись, но в такой нише, где все друг друга знают или вот-вот узнают, старые связи — как буйки в открытом море: кажется, что их давно унесло, но в самый нужный момент они обязательно всплывут. И вот — всплыли. В голосе Ани слышалось неподдельное восхищение — профессиональное, которое ни с каким другим не спутаешь. Оказалось, Аня, увидев знакомую фамилию в списке финалистов на сайте, который она мониторила, сразу же прочитала пьесу. И, видимо, вспомнила о своей «пропавшей» однокурснице. Раздобыла телефон — благо, мир тесен, а творческая тусовка и вовсе похожа на коммуналку — и позвонила. Без церемоний, но со знакомым задором в голосе. — Таня, это же про нас всех! Это ну просто сок, голая правда, неудобная, переломная. Давай экранизируем? Мне давно работы такой, цепляющей за душу, не хватало. Это будет камерное, но сильное кино, не просто «про расставание», а про то, как из обломков себя собирают. И снимать можно в провинции, в твоих же, прости господи, калужских локациях! Экономия бюджета и аутентичность! И вот тут-то и проснулась самая настоящая, живая Таня. Её истинное нутро, которое не умело и не хотело отказываться от авантюр. Она согласилась без раздумий, просто перебивая подругу на полуслове и чуть ли не прыгая на месте, как кролик, которому наконец-то подкинули не огрызок, а целую, хрустящую морковку. Они за десять минут набросали примерный план, договорились о встрече в Москве, обсудили, что помимо рабочих моментов обязательно надо будет «оттянуться по-старинке». Таня вдохновилась так, что, кажется, снова почувствовала под ногами родную, творческую почву. Какое же чудо — возвращаться! Возвращаться не с опущенной головой, а с проектом, с идеей, с возможностью снова привносить в этот мир что-то своё, колючее и настоящее. В эти же дни, окрашенные в цвета сплошного, почти головокружительного счастья, Таня получила свой денежный приз, купила билет в Москву и начала с чистой совестью закидывать в чемодан всё самое необходимое и свитер обязательно. И жизнь, конечно, была бы слишком простой и сладкой, если бы в самый разгар сборов не напомнил о себе ещё один человек. Телефонный звонок, но на этот раз скорее неловкий и тягучий. — Да… я знаю, что я исчезла. Но ты же меня знаешь, — начала Таня, предвосхищая упрёки. — То-то я тебя и знаю, Таня, — сказала Арина на выдохе, и в её голосе была снова усталая забота. — Когда ты пропадаешь, то сначала все по привычке представляют тебя за каким угодно занятием, а потом начинают нервничать, думать, что в передрягу какую-нибудь залезла. Ты ж у нас непредсказуемая. — Кто это «все», Ариш? — со смешком процедила Таня, но смешок получился какой-то плоский. — Кроме тебя, меня, походу, никто и не вспомнил. Спасибо, конечно. Да, короче, любовь моя благополучно потерпела крушение, и я грустила. Погрустила и пошла дальше, работа вот предвидится! Так что ты не переживай, я обещаю нагрянуть, как будет возможность. Передавай привет детям. И эту связь она поспешно оборвала, даже не подозревая, что Арина в тот момент пыталась быть мостом. Мостом через пропасть, которую Таня так старательно игнорировала. Арина чем-то всегда напоминала Тане маму. Не родную, ту она почти не помнила, а какую-то мифическую, правильную маму из книжек. То ли взгляд был такой же устало-тёплый, то ли интонации в голосе, то ли просто аура — спокойная, принимающая, безоценочная. Примерно на второй год существования школьного театрального кружка Таня, засиживаясь допоздна, начала общаться с обычной, ничем особенно не примечательной уборщицей. Называла её «повелительницей тряпок и вёдер», но только ласково, по-дружески. Они болтали украдкой, на переменках, когда Арина приходила драить подсобку, а потом стали и с работы вместе уходить — сторона одна. Арина была простая, но не глупая. Она не была «крысой», в отличие от всей учительской, как в сердцах считала Таня, хотя Арина и шароебилась по самым тёмным уголкам, выметая песок вместе с окурками и чужими секретами. Так дошло и до приглашения в гости, до знакомства с её двойняшками, которые тут же пообещали прийти в кружок через пару лет, до встречи с больной матерью Арины, которая только молча посмотрела на Таню и, очевидно, возражать не стала. Так и общались. Тихо, без пафоса, но по-настоящему. И даже про несчастного кота, Юшку, Таня всё ещё не забыла. Просто теперь это дело, как и многое другое, придётся отложить до лучших времён. Если они, конечно, когда-нибудь наступят.

***

Москва встречает Таню почти так же, как и четырнадцать лет назад: стойким запахом чебуреков на вокзале, плотной толпой людей с такими же объёмными баулами, как у неё самой, и пёстрым разнообразием веток метро на схеме. Нет, конечно, Таня приезжала в Москву не раз за эти годы. Чтобы погулять, в театр сгонять, на какую-нибудь выставку. "Муж 1" работал в Москве, и иногда она ехала с ним за компанию, селясь в бюджетной гостинице и бесцельно бродя по незнакомым улицам, пока тот отрабатывал смену. Но тогда всё ощущалось иначе — как временная, почти туристическая вылазка. А вот сейчас всё было именно так, как надо. Причиной тому — новые планы, не бессмысленные и не призрачные. Ну и люди, конечно. Они возвращают в прошлое, заставляя старые воспоминания дышать с новой силой. Со всем этим внутренним смаком Таня умудряется не заблудиться в метро и доезжает до указанной Аней станции. Ориентируется по кофейне с зелёной вывеской, шагает через небольшой переулок и находит дом с нужным номером. Это не крутой жилой комплекс и не «Сталинская высотка», а симпатичный, недавно отремонтированный дом в пять этажей. Подъезд без консьержа, на этаже по три квартиры. Аня открывает почти сразу, будто всё это время стояла у двери. Хотя внешний вид её был самым обычным, домашним: пижама со звёздочками, влажные волосы, очки с круглыми стёклами. Короче, это была та же самая Аня, только повзрослевшая. — Ну здравствуй, Кузя. Ты вообще не изменилась. Пьёшь кровь молодых стажёров на площадке, да? А я так и знала! — с этими словами Таня втолкнулась в квартиру сама, обнимая подругу так крепко, как только могла. Ей чертовски не хватало такой простой, грубоватой тактильности всё это время. Аня, пусть и более сдержанная от природы, всё равно обняла в ответ и тихо рассмеялась ей в ухо. — Не выёбывайся, ты тоже как была с веником на голове, так и осталась, только теперь не окрашенным. Наверное, этот вечер Таня запомнит надолго. Чай в кружках только и успевал остывать, пока она вываливала всю свою подноготную прямо на кухонный стол, а Аня щедро дополняла это историями из своей жизни. Всё смешалось в один большой салат «из того, что было в душе». Никто из них даже не засомневался бы в искренности друг друга — они ощущали её кожей. Творческие люди ведь умеют чувствовать не только своё сердце, но и чужие раны, слушать не только душу, но и внутренних демонов. Эта поездка была запланирована на несколько недель. Жить Таня так и осталась на съёмной квартире у Ани, сначала ночевала с матрасом на полу, а потом переехала к Ане на диван чисто по старой дружбе. Дни и ночи напролёт они переписывали, правили, вылизывали сценарий, существуя почти как один мозг на два тела. Вся эта блестящая киноиндустрия с её коктейлями и красными дорожками была здесь самой последней в очереди. А перед ней лежал каторжный, но захватывающий труд: бесконечные обсуждения, горы черновых вариантов, поиск инвесторов, которые поверят в их историю. Денежный приз стал для Татьяны настоящей манной небесной в её теперешнем положении. Не та сумма, что меняет жизнь, но вполне себе подушка безопасности, позволявшая расслабить булки и не считать каждую копейку на продукты. Более того, Таня умудрилась продать пару своих старых, пылящихся на жёстком диске сценариев мелким региональным стриминговым сервисам, которые вечно рыскают в поисках недорогого, но атмосферного контента. Чувство профессиональной востребованности, лёгкое головокружение от того, что её слова и идеи снова имеют вес и цену, стало для Тани новым, гораздо более здоровым наркотиком. Она наконец-то сама себе сказала, глядя в отражение в зеркале ванной Аниной квартиры: «Ты не бездарность. Ты — специалист. И тебя ждёт работа». В этой творческой и деловой круговерти звонки, особенно с незнакомых номеров, действительно имели все шансы затеряться. Они сливались со спамом от кастинг-агентов и бесконечными рабочими переговорами. Таня физически и ментально находилась в мире строчек диалогов, раскадровок и бюджетных смет. Мир прошлого, с его выстраданной тишиной и настойчивыми гудками, отодвинулся на задворки сознания, став чем-то вроде фонового шума за окном московской квартиры.

***

Декабрь в этом году действительно раздавал люлей всем, кто привык модничать и щеголять с голыми щиколотками и без шапки. Таня попала под раздачу сразу по возвращении в Калугу. Она включила в квартире газ, наглухо закрыла все окна, достала с верхних полок всю свою самую тёплую одежду и, укутавшись в три слоя, словно настоящий кочан капусты, плюхнулась на диван. Сценарий был готов. Бюджет более-менее сводился. А съёмки намечались на весну, когда сойдёт снег и подсохнет ненавистная слякоть. Первый этап её большого побега из самой себя был завершён. Торжество от этой мысли сменилось тишиной. Такая же тишина, как и раньше, но теперь ощущалась по-другому — более спокойно, почти обжито. Работа закончена. И одиночество, вернувшееся в эту тишину, уже не было острым, режущим ножом. Оно стало бытовым, тягучим, почти знакомым. Как этот надоевший свитер с оленями — колется, но греет. За окном гудел ветер, швыряя в стёкла крупные, пушистые хлопья снега. Вместе с этим собачьим холодом в квартиру прокралась и глубокая, всепоглощающая сонливость. Она давила на веки, мягко, но настойчиво затягивая в тёплые объятия бессознательности. Последнее, о чём успела подумать Таня, уткнувшись носом в подушку, — это о предстоящих мероприятиях, звонках, праздниках… Праздниках. Новый год уже был близко-близко. Люди в магазинах закупались шампанским, мандаринами, блестящей мишурой. По телевизору крутили дурацкую рекламу колы и докторской колбасы, а потом неизменно включали «Иронию судьбы». А она… она с Машей на кухне. Они вдвоем. Готовят оливье и смеются. Таня помогает вкладывать начинку в хрустящие тарталетки, делает это нарочито криво, нарушая все порядки. — Таня, блин! — Маша со смешным негодованием пытается отобрать у неё корзинку. — Ну я же сказала! Сначала творожный сыр, потом уже рыба или икра. Ты зачем форель на дно кладёшь?! — Да отста-а-ань! — Таня отводит руку в сторону, не давая отобрать вторую тарталетку. — Дай мне проявить креатив! Я терпеть не могу однотонность. — Подожди, ты зачем туда помидор суешь? — голос Маши звучит уже почти панически. — Хочу… — Таня! — Да я сама её потом съем, тебе жалко, что ли? — и тут же Таня направляет всю тарталетку себе в рот, нарочно собираясь впихнуть невпихуемое. — Тяжёлый случай… — Маша смотрит на неё со смесью усмешки и лёгкого осуждения, но не может сдержать смех, когда девушка поворачивается к ней с набитым ртом, точь-в-точь как довольный хомяк. Приготовление пирога с картошкой и мясом по старому рецепту Таниной покойной бабушки проходит куда спокойнее. Никто не ссорится, и мукой в сердцах не кидается. Таня сама замешивает тесто, а Маше великодушно разрешает утрамбовывать начинку. И пока та старательно пыжится, добиваясь идеальной эстетики, Таня стоит чуть позади и просто смотрит, как под светом кухонной лампы переливаются рыжие волосы Маши. Не в силах удержаться, наклоняется и целует её в макушку, растворяясь в мягкой текстуре и знакомом, дорогом запахе её шампуня. Кайфуя, как самый настоящий токсикоман от этой маленькой, тихой близости. Мария только улыбается и комментирует каждую вторую фразу из известного кино на фоне. В полночь бокалы звонко бьются хрустальным перезвоном. Они загадывают самые сокровенные желания — те, что не произносят вслух. А потом губы, тёплые от улыбки и счастья, касаются других губ, запечатляя этот миг. Мгновение, которое должно было стать залогом счастья на долгие годы. По Таниной щеке бежит слеза. А потом вторая догоняет первую, горячая и солёная. Сладкий сон и яркие, живые грёзы растворяются в резком, назойливом свисте чайника. Таня уже забыла, что ставила его кипятиться. В мире сновидений было так хорошо, так безопасно. А в реальности — физически больно. Не от злости уже, которая хоть и жгла, но давала силы. А от беспросветной тоски, разливающейся тяжёлой волной под рёбрами. Она сидит на диване, завернувшись в одеяло, и смотрит на потолок. С кем встретить Новый год? Вопрос, который раньше решался сам собой. Аня уедет к родне в другой город. Маша… Маша вне списка, за невидимой, но прочной чертой. "Муж 1" давно в другой стране, строит свою новую жизнь с тем, кого действительно любит. А Таня — одна. В тишине, которую нарушает только ветер и тиканье часов. Арина пришла на ум не внезапно. Она вызревала где-то на задворках сознания, а теперь вышла на свет, простая и ясная, как глоток холодной воды. Ей не нужны были эти блестящие и хрупкие призраки прошлого. Ей нужны были люди. Простые, земные, тёплые. Нужна была Арина, у которой есть дети, запах настоящего пирога из духовки и жизнь — не приукрашенная, не поддельная, а самая что ни на есть настоящая, со всеми её трудностями и маленькими радостями.

***

Мысль дергает Таню с приятной, здоровой настойчивостью, которая не дает сидеть на месте. Она, разумеется, выбирает уже следующий день для похода за подарками. Ничего космически дорогого, только душевное и нужное. В предпраздничные дни ассортимент в отделе с чаем такой, что глаза просто разбегаются от коробочек с простыми, но необычными смесями: облепиха с имбирем, манго с кардамоном. Для Арины — улун с жасмином, тёплый и успокаивающий, как её голос. Ради детей Таня очень долго возится в местном «Детском мире», бродит между стеллажей, на которых царит красочный хаос. Она уже почти решилась на краски и толстый альбом, но потом наткнулась на полку с пазлами. И выбор стал вдруг очевидным и идеальным — ведь она помнила, как Варя и Саша с таким азартом собирали в прошлый раз конструктор, пусть и старый. Для себя Таня не покупает ничего. Ей этого и не нужно. Самый главный подарок, как ей сейчас кажется, — это просто прожить ещё лет тридцать в здравом уме и относительно ясном рассудке, желательно без ежедневных душевных драм. Вечером тридцать первого декабря она собирает всё в большой шуршащий пакет и выходит на улицу. Идёт пешком по хрустящим, искрящимся под фонарями сугробам, иногда ловя снежинки ртом и представляя, что вокруг — папарацци в виде любопытных насекомых, которые снимают её, режиссёра лучшего фильма года, самую востребованную сценаристку и вообще модель! Ей тётя в детстве часто об этом говорила, а она не верила. Хотя, с ростом метр шестьдесят семь тоже иногда берут, не правда ли? Шагает, изредка ругаясь про себя, когда её угги цвета оленьей шерсти проваливаются по щиколотку в нерасчищенный снег, и приходится останавливаться, вытряхивать колючий холод. Но она настроена на отличный, простой и человеческий вечер. Мысли об имени, которое она запретила себе произносить, отгоняет подальше, как докучливых мух. Вот она уже перед знакомой дверью. Поправляет пакет, стряхивает с него последний снежок и глубоко вздыхает, готовясь шагнуть в другое измерение — простое, тёплое, живое. Как будто дверь откроется — и там окажется не дом с советским ремонтом, а целый другой мир. «Ну вот, опять всё через жопу», — сухо, почти буднично констатирует Таня ситуацию, разворачивающуюся в тесной Арининой кухне. Все бы ничего, будь тут только Арина с детьми, запах пирогов и привычный уютный хаос. Но перед ней, застывшая у стола, стоит Мария Генриховна. В её любимом шарфе. В том, с которым Таня не расставалась годами и который считала своей второй кожей. «А я-то думала, куда он делся… — проносится в голове обжигающая догадка. — Мой любимый. Забрала. Хитрая, кошачья ты морда». И лежит этот шарф на Машиных плечах так естественно, так органично, будто так и должно было быть. «Смысл тогда гадать, почему снятся эти идиотские, сладкие сны? Вот же, пожалуйста — ведьма рыжая меня на шарф мой же и привораживает. Через расстояния и тишину.» «Что она вообще делает у Арины? — следующий вопрос врезается в сознание острой льдинкой. — Как у себя дома стоит. Глаза расчехлила свои, как у фаршированного судака, будто я приведение, а не живой человек». А она, Таня, с дурацким пакетом в руках, набитым подарками для чужой семьи, чувствует себя теперь чужой. Непрошеной гостьей в своей же старой, несостоявшейся жизни. Голова кружится, в висках стучит. «Я упаду в обморок… Нет, не упаду. При ней — ни за что. Пусть она сама падает. Да почему она всё ещё так на меня действует? Я же столько всего сделала, столько пережила, столько доказала себе! А теперь опять чувствую себя ничтожеством. Ни в пизду, ни в лужу, ни в жару, ни в стужу». Внезапно ей становится до тошноты ясно: не хочется больше никакого кино. Ни камерного, ни громкого. Никаких сценариев, съёмок, премьер. Единственное, что она хочет сейчас, в этот миг, стоя в дверном проёме, — это забрать её. Просто взять и забрать. Увезти туда, где будет их дурацкое оливье и тарталетка с помидором, где будут смешные, никому не понятные шутки и бой курантов только на двоих. Где она сможет снова поцеловать её в макушку, вдыхая запах своего родного домашнего уюта. «И я ничего ей не купила, блять! — с горьким, почти истерическим укором думает она. — Думала, что вычеркнула. Идиотка. Не она. Я».