Идиотка

Переступив порог, Мария сразу щёлкнула выключателем, и перед Таней открылся вид на уже обжитую жилплощадь. Небольшую, скромную, но с особенной теплотой, которая появляется, когда человек перестаёт думать о «временно пожить» и начинает всерьёз обустраивать свой угол. Нет, конечно, Таня бы сделала иначе — больше света, меньше этих пыльных штор, и вообще, она бы всё переставила три раза, прежде чем остановиться на идеале. Но и здесь чувствовалась душа. Пусть избалованная, капризная, привыкшая к другому масштабу, но живая. И этой жизни квартире добавляли детали: зацепки и царапины на поверхности дивана, следы когтей на обивке стульев, такие же узоры на ножках стола. Когтеточка, купленная явно с благими намерениями, стояла в углу неприкаянная и нетронутая — кошачья благодарность за человеческую заботу выражалась совсем иначе. Пока Таня осматривалась, Юшка уже бежал встречать хозяйку. Он тёрся о Машины ноги, хрюкал, требовал почесушек и вообще вёл себя так, будто её отсутствие длилось вечность. Потом до него дошло, что в квартире есть кто-то ещё. Он принюхался, узнал, замер на секунду, а потом начал осторожно подбираться к Тане — вытянув шею, принюхиваясь к пальцам, настороженно косясь одним глазом. Девушка с удовольствием ответила ему взаимностью: почесала за ухом, провела по спинке, и Юшка, признав свою, запрыгнул на диван рядом. — Да-а, Маш… — протянула Таня, не скрывая удивления. — Я, если честно, офигеваю. Чтобы ты, королева брезгливости, взяла себе кота… Это где-то в лесу должен был медведь сдохнуть. Или у тебя температура под сорок. — Он… на меня похож, — сказала Маша смущённо и тут же вспомнила, что нужно поставить чайник. Схватила его, дёрнулась к раковине, замерла. — Хромой, страшный, никому не нужный. Арина говорила, что ты его забрать хотела, но это была размытая информация… ну, я и… Она не договорила. Отвернулась к плите, поставила чайник, щелкнула на кнопку. Таня смотрела на кота, потом на Машу. Вглядывалась в её спину, в то, как напряжены плечи, как она слишком тщательно вытирает уже чистую столешницу. И понимала: что-то в этой женщине изменилось. Не только обстановка, не только кот. Самое главное — она взяла ответственность. За живое существо, за себя. — Ну, ты тоже не утрируй, — сказала Таня мягче, чем собиралась. — Почему «никому не нужна»? Может, ты мне нужна. — Может. — Маша обернулась, опёрлась спиной о столешницу, скрестила руки. — Но ещё пару дней назад я была убеждена в обратном. Сказала спокойно, без упрёка. Просто констатировала факт. Они сели за небольшой стол, ждать, пока закипит чайник. Юшка, почувствовав, что напряжение уходит, тут же воспользовался моментом: запрыгнул Тане на колени, устроился поудобнее, прикрыл глаза и заурчал, как трактор. Таня гладила его, улыбалась, и в этой простой, бытовой атмосфере вдруг стало легко. Последнее напряжение, державшее их на иголках, сошло на нет.

***

— А я к тебе приезжала даже… — голос Марии тихий, почти неуверенный, будто она сама не до конца верит, что говорит это вслух. Чай стынет в кружках, пар над ними уже почти рассеялся, но женщины наконец-то говорят. — Что? Когда? — Таня выпрямляется, кот недовольно мявкает, но с колен не ссыпается. — Почему не позвонила? — Где-то… кажется, в начале декабря. В десятых числах. — А приезжала чтобы что? Поговорить? — Поговорить, может быть. Увидеть хотя бы. — Извини, если в декабре, то, наверное, я уезжала тогда в Москву. — Таня ловко выхватывает фантик, который Юшка уже собрался стащить со стола, и отправляет в мусорку. Кот провожает добычу обиженным взглядом. — Может быть. — Наверняка. Потому что я бы ведь открыла, ты меня знаешь. — А я и… не стучала. — Реально? — Таня усмехается, качает головой. Вся Маша. Вся, до последней чёрточки. Таня на её месте решила бы, что если уж позориться, то позориться до конца: ломиться в дверь, звонить во все домофоны, стоять на морозе, пока не замёрзнешь или пока тебя не впустят. А Маша тихо постояла, подышала на закрытую дверь и ушла. Они настолько разные, что сил нет быть не рядом. И настолько же разные, что сил нет быть вместе. Потом наступает минута молчания. Но её прерывает храп Юшки — он уже успел разлечься под батареей, вытянув лапы в разные стороны и приоткрыв пасть. Картина такая умиротворяющая, что обе невольно задерживают на нём взгляд. — Я не знаю, что делать дальше, — начинает Таня тихо, с сожалением. В её голосе нет истерики или надрыва. Только усталость и осторожность. — Честно. Я думала, что всё решила. А теперь… — Я тоже не знаю, Тань. — Маша обхватывает кружку ладонями, греет остывшие пальцы. — Я только знаю, что не хочу, чтобы ты опять исчезла. И не хочу опять делать тебе больно. — А если опять не получится? — Таня смотрит прямо, не отводя глаз. — Не хочу тебя ни в чём обвинять, но вот… просто, если не сойдутся звёзды? Ты будешь готова разойтись или мы так и будем всю оставшуюся жизнь на этих качелях болтаться? — Я понимаю, о чём ты говоришь. — Маша ставит кружку, выпрямляется, подбирает слова. — Я не обещаю, что не начну… опять закрываться. Но я обещаю, что буду учиться говорить. Я пойду к психологу… — Но я тебя не заставляю. — Я хочу. Хочу научиться. Всё. Я сама так решила. — Дэ? — Таня вдруг улыбается — уголком губ, с искрой, которая разбавляет напряжение и делает её прежней. Она отпивает из кружки, морщится от холодного чая. — Ну не смейся, Таня. Я серьёзно. — но Маша тоже чуть улыбается. — Я обещаю, что во время ссор не буду упрекать тебя в этом. Запомню, что в своей жизни за себя отвечаю только я. Как итог, они договариваются не принимать поспешных решений. Побыть просто рядом несколько дней. Без обязательств, без громких «давай попробуем сначала». Просто — рядом. Это «рядом» случилось в тот же день. Великодушная Мария Генриховна настояла на ночёвке. И не потому что это воссоединение. А потому что: «Ну куда тебе ночью через эти ухабы? И ключи куда-то делись, не найду в потёмках». Они легли на диван. Юшка, перманентно нуждающийся в ласке, немедленно оккупировал их обоих — устроился на подушке между ними, вытянулся, занял больше места, чем позволяют его габариты. Свет погасили. В темноте слышалось только урчание кота и редкие скрипы дивана, когда кто-то из них пытался устроиться поудобнее. Они засыпали, находя под одеялом тёплые пальцы. Переплетали их как бы не специально. Случайно. Невзначай. Просто чтобы убедиться, что другая никуда не исчезла.

***

Этот «испытательный срок» состоял из бытовых будней, осторожных шагов и старых грабель, которые то и дело норовили въехать в лоб. Но обе они старались, каждая со своей стороны, выстраивая новый подход, чтобы не пораниться, не наломать дров, не скатиться обратно в яму. Поначалу мотались между квартирами. То заночуют у Маши — раскладывают на двоих бумажную волокиту из школы, проверяют какие-то справки, заполняют журналы, пока чай стынет в кружках в третий раз. То у Тани — предварительно насыпав Юшке целую миску, а потом обнаружив, что он съел всё за раз, после чего получил закономерное расстройство желудка и вид оскорблённой добродетели. Таня даже вложилась и купила ему кормушку с таймером — «чтобы не убился едой, дурак рыжий». Через неделю, а может, и больше, стало заметно: Таня хоть ещё и не переезжает официально, но чаще остаётся у Марии. Сумка с ноутбуком перекочевала в прихожую, в ванной появилась её зубная щётка, на полке — банка с её любимым гелем для душа, пахнущим чем-то свежим и чужим, но уже привычным. Так даже на душе легче. Не приходится расковыривать забытые болячки в знакомом интерьере — всё новое, общее, необжитое, а значит, и память не цепляется за каждый угол. — Если всё будет пучком, то вместе ремонт в моей забабахаем, — сказала Таня как-то за обедом, жуя макароны и одновременно проверяя что-то в телефоне. — Квартира-то хорошая. И, главное, своя. Она сказала это будто между делом, но Маша запомнила. Слово «вместе» застряло где-то под рёбрами и грело оттуда, как маленькая печка. Готовит по-прежнему в основном Таня. Но Маша стала проявлять больше инициативы, раз в несколько дней заходит на кухню с решительным видом, открывает холодильник и делает вид, что знает, что делает. Пока с осечками: то с солью переборщит, то макароны превратит в кашу. На это лишь получает от Тани уже родное «Влюбилась или отравить решила?». Зато посуду моет всегда сама, освободив Таню от этой нелюбимой участи. Раньше так не получалось — вечно обиды, счёты, «ты опять не вынесла чашку». А сейчас — очень даже. Ещё Мария усердно старается не контролировать каждый Танин шаг. И свой тоже. Уже открыто разрешила слушать громкую музыку, только не постоянно, а так, чтобы голова не раскалывалась. И Таня на фоне этого сама стала внимательнее: выбирает моменты, когда Маша на работе, либо включает только в наушниках, при условии, что обе заняты своими делами и не коммуницируют. Маша подметила и другое: чужие вещи не валяются по всей квартире. Даже кот ни разу не утащил ни один из цветных носков — все были хорошо запрятаны в комод. Не потому что это чужая территория и надо соблюдать границы, а потому что мозги на месте. И Маше не показалось: у Тани дома тоже чисто. Аккуратные стопки книг, никаких крошек на столе, никаких забытых кружек под кроватью. Взрослые люди. Наконец-то. Таня, в свою очередь, учится не сбегать в работу при первых сложностях. Сценарии пишутся — да, много, плотно, иногда ночами. И, кстати, она их старательно прячет от Маши: закрывает крышку ноутбука, переходит на другую вкладку, делает вид, что смотрит видео с котами. Маша пыталась влезть пару раз — любопытно же, что там такое секретное. Но ей не дают. И это даже хорошо. Значит, у каждого есть своё пространство, куда другой не лезет без спроса. Объятия стали чаще. Совместные походы в магазин уже превратились в традицию, с дурацкими спорами у полок с гречкой и несусветными комплиментами Машиной фигуре ради одной маленькой шоколадки на двоих. Готовка ужина, игра с котом, который привык к ним обеим и теперь спит поперёк кровати, занимая больше места, чем они вдвоем. Кажется, Таня заслужила звание второй кошачьей мамы, потому что кто ещё, кроме неё, взял бы на себя обязанность два раза в день протирать Юшке его вечно слезящиеся, глупые и такие трогательные глаза?

***

В одно январское утро, когда светлеть начало пораньше, а за окном летел снег крупными, пушистыми хлопьями, Таня проснулась от щекотки. Сразу, ещё не открывая глаз, она уверилась: это Юшка виляет своим рыжим хвостом прямо у неё по носу. Будто мало ему места в ногах, обязательно надо лезть на подушку, в самое лицо. Она легонько отмахнулась рукой — сонно, лениво, почти ласково — но наткнулась вовсе не на кошачий хвост. Пальцы встретили чужую руку и клок мягких, спутанных волос. Таня распахнула глаза, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд на источнике негодования. — Это что? — спросила она хрипло, перевернулась на спину и недоуменно прищурилась на Машу. Та стояла над ней, подбоченившись, с видом оскорблённой королевы. — Это я тебя должна спросить, моя ж ты хозяюшка. — Мария скрестила руки на груди. — Ты не оборзела раскидывать по коврам шерсть после вычёсывания? Ты свои волосы тоже так с расчёски снимаешь и бросаешь в сторону? Она недовольно фыркнула и кинула этот злополучный клок прямо в Таню. Тот приземлился на подушку, словно маленькое рыжее облако, виноватое и пушистое. — Из этого шляпу свалять можно, — добавила Маша для убедительности. — Блин, Маш… старые привычки. — Таня потёрла глаза, пытаясь придумать оправдание. — Ну неосознанно делала, подумаешь… может, он сам её раскидывает? — Давай ты не будешь оправдываться? — Маша наклонила голову, глядя сверху вниз, но в голосе уже проскальзывало что-то тёплое, почти смешливое. — Просто пропылесосишь всю квартиру, и больше не будешь так делать. Иначе… — Я поняла! — Таня резко поднялась, встала перед ней на колени прямо на матрасе, положила руки на тонкую талию поверх шёлкового халата. — Иначе будет скандал. Прости. Она наклонилась, поцеловала женщину в живот — мягко, вкрадчиво, прямо через скользкую ткань. Маша не сдержала улыбки, хотя и пыталась. Её нежные руки опустились на чужие взлохмаченные волосы, пальцы зарылись в кудри, а губы прижались к самой макушке. — Так-то лучше, — голос ее стал почти мурлыкающим, хотя она старалась держать себя гордо. — Схватываешь на лету. Будешь умничкой и дальше — съедемся быстрее. — Вот это я понимаю, мотивация! — Таня подняла голову, сияя, как начищенный пятак. — Угу. — Маша отстранилась, но не сразу — сначала провела пальцами по Таниной щеке, заправила выбившуюся прядь за ухо. — А теперь вставай и марш делать уборку. Я побежала на работу. Буду поздно, сегодня педсовет после пяти. Таня проводила её до двери, шоркая тапочками по линолеуму. Наказала обязательно поесть на работе вовремя — «не то приеду и лично накормлю». Пообещала встретить вечером. И поцеловала в щёчку на прощание, целомудренно и нежно. Маша закатила глаза и всё равно оставила след от помады на Таниных губах. И вышла, не оборачиваясь, но с лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая осталась висеть в воздухе после неё, как запах её духов в прихожей.

***

И про Арину Дмитриевну никто не забывает. Они заявляются к ней на выходных, с очередными благодарностями — за Новый год, за разговоры по душам, в которых было сказано очень много важных вещей. Без них жизнь превратилась бы просто в существование. Она была права: не нужно искать виноватых и вечно падать без выстрела. Нужно жить и радоваться, пока есть возможность, потому что жизнь эта — смехотворно короткая. Арина, конечно, всеми силами старается отказаться от милости уполномоченного завуча — отмахивается, говорит «да ладно вам, не надо», прячет глаза и мнёт край фартука. Но Маша всё равно настаивает на своем. Незаметно, без лишней помпы, но добивается: зарплату техперсоналу поднимают ещё немного. Чтобы не хрен без соли доедали, а тоже жили. По-человечески. Таню в этот период вообще настигает творческий успех. Они с Аней дорабатывают сценарий — и так, и сяк: по видеозвонкам, голосовыми сообщениями, длинными переписками, редкими личными встречами в Москве, откуда Таня возвращается растерянная, с горящими глазами и полным блокнотом заметок. Потом подают в минкульт, и за какие-то две недели находят продюсера. Аня обязуется быть главным режиссёром, Таня — главным сценаристом и вторым режиссёром. Весной решено начать работу над фильмом. Маша всё гадает, что же там за история, которой Таня так сильно горит — аж спать не может, ворочается, а потом вскакивает в три часа ночи записывать какую-то мысль. Таня делится с ней радостью, восторгом, кусочками съёмочного процесса, смешными байками про Аню. Маша поддерживает её безусловно, радуется искренне, но где-то глубоко, в самом тёмном уголке, сидит эта параша. «А вдруг она уедет и забудет меня? Вдруг там появится кто-то другой? Вдруг этот успех — билет в одну сторону?» Она не копит эту мутоту в себе. Не закапывает, не пережёвывает по ночам, пока Таня спит рядом. Проговаривает — вслух, прямо, на кухне за завтраком, когда Таня размешивает кофе в её чашке по привычке. Таня удивлена, сначала даже рот приоткрывает, будто не ожидала такого поворота от той Маши, которая раньше молчала до последнего. А потом успокаивает. Просто, без пафоса, глядя прямо в глаза. — Я никуда не денусь. Это всего лишь неделя-другая в Сочи, а остатки здесь, в Калуге. И ты… ты теперь тоже часть моей жизни. Маша выдыхает. Её взгляд переходит от тревожного к мягкому, будто кто-то разжал спазм внутри, и стало легче дышать. А потом сменяется интересом. Чистым, почти детским любопытством. — Стой. Сочи? — Ну да. Основная часть сюжета там будет происходить. — Таня… — Маша сощурила глаза, склонила голову набок, как кошка, которая заметила что-то подозрительное. — Ты не хочешь ничего мне рассказать? — О-о-о, нет-нет, — Таня подняла руки в притворной капитуляции, пряча улыбку. — Потом сама увидишь. На экране, дай бог. Маша хмыкнула, отпила чай и оставила эту тему. Пока. Но любопытство осталось, свернулось клубочком где-то в груди и терпеливо ждало своего часа. Тане нужно уехать в Москву на заветный предпродакшн, на который она усердно манифестировала последний месяц. Собирала вещи в поездку, перекладывала ноутбук из сумки в сумку, забывала зарядку и находила её в подушках дивана. Маша смотрела на эту суету с прищуром, но не мешала. Только сунула в рюкзак пачку её любимых протеиновых батончиков и маленькую коробочку с берушами — «мало ли соседи». Прощание случилось без драм, без слёз в три ручья, без взаимных упрёков и громких клятв. С лёгкой грустью, которая скорее щипала где-то под рёбрами, чем давила. И с чётким знанием, что соскучиться друг по другу не составит труда — слишком привыкли дышать рядом. Таня чмокнула её в нос, погладила Юшку на прощание, хлопнула дверью. И уехала. Маша осталась дома с котом. С рыжим, наглым, требовательным, который теперь спал на Таниной подушке и нюхал её след. Она села на диван, обхватила колени руками и уставилась в стену. Потом перевела взгляд на кота. — Раньше я бы устроила истерику. Или заморозилась, — сказала женщина, обращаясь к рыжей морде. Тот моргнул в ответ, давая понять, что внимает. — А сейчас… я просто скучаю. И жду. Это и есть взрослость? Что ж, пусть так. Кот зевнул, показав розовый язык, и это сошло за одобрение. Таня звонит каждый вечер. Иногда ближе к ночи, когда сама выпадает из раскаленного графика. Иногда под вечер, когда у Маши на работе уже всё, а Танины съёмки на пробах ещё не начались. Они разговаривают подолгу, словно подростки, у которых на уме вместо экзаменов одна лишь любовь-морковь. Глупые детали дня, жалобы на погоду, «а ты помнишь, как мы…», и полчаса молчания в трубке, когда никто не хочет вешать первым. Юшка мурчит рядом. Тычется носом в экран, пытаясь понять, куда подевалась вторая кошачья мама. Отпрыгивает, когда по носу бьёт током от статического электричества, и возвращается снова — упрямый, глупый, преданный. Надежда крепнет. Потихоньку, день за днём, как тающий снег за окном — незаметно, но необратимо.

***

Наступает весна. Не просто март по календарю, а настоящая весна, когда уже почти полностью растаял снег, за исключением ленивых островков в постоянной тени у заборов и северных стен. Солнце стало мягче, воздух — теплее, и ветер пахнул жизнью: прелой листвой, набухающими почками и чем-то ещё неуловимым, от чего хочется открыть окна и закинуть пуховик в шкаф до следующего года. Таня возвращается в Калугу после насыщенного периода съёмок в Сочи — там, навсегда впитавшиеся в плёнку, остались их общие, самые важные воспоминания. Маша следила за её перелётами по приложению, обновляла страницу каждые двадцать минут, и когда рейс наконец приземлился, выдохнула так, будто сама летела эти три часа. Встреча случается в московском аэропорту — огромном, гулком, полном чужих людей, тележек с багажом и бесконечных объявлений по громкой связи. Маша изволила приехать туда с большим рвением, хотя ненавидит московские пробки и парковки. Но сегодня даже это не имело значения. Все дети, участвовавшие в съёмках, разбежались к своим родителям — с визгами, обнимашками и пакетами сувениров. Люди из съёмочной команды тоже разбрелись кто куда, решая, на чём ехать и в каком составе перекурить перед дорогой. А Таня — просто обнимает Марию. Она пахнет морем. Прямо так, как тогда. Солёным ветром, солнцезащитным кремом и чем-то своим, домашним. Волосы у неё ещё более кудрявые, чем при жизни в отдалении от этой влажности воздуха — теперь они пружинят и вьются, обрамляя лицо дикой, непослушной копной. Они просто стоят, прижавшись друг к другу, не двигаясь, не говоря ни слова. Ощущают эмоциональную сытость и покой — такой редкий, что его хочется растягивать, как вкусную конфету. Рядом вдруг останавливаются две фигуры. Обе в мешковатой одежде, в натянутых капюшонах — съёмочная униформа, удобная и безликая. Мария поднимает взгляд — и на секунду теряет связь с реальностью. Она думает, что всё это мираж, галлюцинация от переутомления и долгого ожидания. Перед её взором возникли две женщины. Одна из них — рыжая, с веснушками, с чуть ли не родными на первый взгляд чертами лица. Другая — с такими же почти ощущениями, но более выразительная, что ли? Более острая, резкая. Как Таня. Почти Таня, только чужая. — Опа, спасибо, что подошли. — Таня разворачивает Машу к ним лицом и улыбается до ушей, сияя, будто это её личная премьера. — Это Полина Кутепова и Даша Савельева. Мои главные героини. Мария стоит в ступоре. Мозг переваривает информацию с задержкой, как старый компьютер тяжёлый файл. Потом она выдавливает неловкую улыбку, пожимает обеим руки — ладони чужие, тёплые, с остаточным холодом уличного воздуха. Актрисы переглядываются между собой, сдерживают улыбки от какой-то общей мысли, которую Маша, конечно, не считывает, но краем сознания чувствует. К счастью, обе торопятся — их тоже кто-то встречает. Мимолётное знакомство быстро заканчивается: пара фраз, кивки, «приятно было познакомиться», и перед Марией с Таней пространство пустеет. Таня берёт её за руку — привычно, будто так и надо — и тянет на выход, к машине. — Таня? — Маша идёт следом, перебирая ногами, как сомнамбула. — А я, кажется, видела где-то вот первую… которая… ну, которая на меня похожа. Полина. Она знаменитая, да? — Да, вполне. Она твоя ровесница, так что ты наверняка её видела в кино. — Таня сжимает её пальцы чуть крепче, подбадривая. Маша молча кивает. В голове всё ещё шумит — то ли от аэропортовской суеты, то ли от встречи, то ли от этих двух чужих женщин, которые смотрели на неё так, будто знали что-то, чего не знает она. Они садятся в машину. Таня откидывается на сиденье, блаженно закрывает глаза, выдыхает — наконец-то. Маша заводит двигатель, выруливает с парковки. И они едут домой.

***

В мае случился новый этап их жизни. Точнее, это было не в первый раз — когда-то они уже пробовали. Но сейчас они пришли к этому не галопом по Европам, а осознанно, спокойно, без отчаяния и надрыва. Просто вместе. Они вваливаются в Танину квартиру с закатанными рукавами, вооружившись валиками, шпателями и строительным скотчем. Начинают мазать, шпаклевать, драить и делать всё прочее, что может помочь как-то освежить пространство. Было решено: никакой капитальной жести, только косметический ремонт. Где-то стену подкрасить, где-то обои переклеить, пару шкафов выбросить и заменить на что-то человеческое. Чтобы дышалось легче. Вскоре они официально прощаются со съёмной квартирой. Маша сдаёт ключи владельцу, другу Кирилла Бедросовича, который с милой улыбкой заявил: «Вы хорошая арендаторша, Мария Генриховна, жалко терять». Маша только улыбнулась вежливо и ничего не ответила. Всё её добро переезжает в Танино жилище. Теперь уже их общее. Потому что прописка для Маши уже оформляется, и это слово — «прописка» — звучит почти неприлично взрослым и счастливым. Юшка, конечно, больше всех в восторге. Новое пространство пахнет краской, приключениями и двумя хозяйками сразу. Плюс огромный кошачий домик, который Таня заказала с доставкой — трёхъярусное чудо инженерной мысли, куда рыжий нахал залез ровно один раз, осмотрелся и решил, что спать он будет, как обычно, поперёк их подушек. Но домик красивый, это да. По вечерам, когда валики вымыты, а спина гудит, они сидят на балконе с чаем и обсуждают планы на лето. Возьмут отпуск, поедут в тепло. Таня устроит экскурсию по всем локациям, где снимали и снимают кино — покажет, расскажет, проведёт за кулисы. Маша слушает и улыбается, хотя в душе всё ещё иногда ёкает: а вдруг она там, в этом своём кино, забудет? Но теперь она прогоняет эту мысль почти сразу. Навык. Таня всё ещё периодически мотается в Москву — постпродакшн не ждёт. Но на горизонте, как Маша уже поняла из всех обрывков телефонных переговоров, ожидается кинофестиваль. Тот, который, если повезёт, станет ключом к триумфу. Таня говорит об этом с деланным спокойствием, но пальцы у неё дрожат, когда она крутит кружку. Маша не давит, не лезет с советами. Просто гладит по руке и говорит, что в любом случае гордится. К Арине заявляются часто — с продуктами, с подарками для двойняшек, с предложением помощи. Варя с Сашей уже бегут к двери наперегонки, повисают на гостьях, требуют мультиков и сладкого. Арину уговаривают долго, но в итоге она сдаётся: в детской давно пора обновить стены, а руки уже не те. Маша с Таней берутся за дело с энтузиазмом, который явно превышает их квалификацию. — Да-а, Машустик, мы с тобой те ещё маляры… — Таня, с шапкой из газеты на голове, старательно отдирает старые обои. Полоски шуршат, падают на пол, облепляют джинсы. — И себе наремонтировали, и Аринке щас забабахаем красоту. Потихоньку, помаленьку выебем всю деревеньку. Мария не может сдержать смеха — он вырывается неожиданно, громко, почти по-детски. Но наотмашь даёт Тане подзатыльник, от которого газетная шапка съезжает той на нос, и это выглядит так нелепо, что обе начинают хохотать — уже до слёз, до «ой, всё, не могу, умираю». Арина заглядывает к ним — сначала на шум, потом просто посмотреть. Стоит в дверях, подперев косяк, и улыбается. Ловит себя на мысли, что роль Ларисы Гузеевой была исполнена с её стороны просто идеально — вовремя рявкнула, вовремя развела, вовремя свела. И это определённо повод гордиться собой всю оставшуюся жизнь. — Эй, прорабы мои, — говорит она, стараясь быть строгой, но голос предательски подрагивает от смеха. — Чай пить идите. А то обои отдирать — это не мешки ворочать, тут без подкрепления никак. Таня с Машей переглядываются, всё ещё всхлипывая от смеха, и, приминая газетные короны, бредут на кухню — щипать друг друга, толкаться локтями и быть счастливыми. По-дурацки, по-простому и по-своему.

***

Тёплый-тёплый весенний вечер. Они идут по уже родной улице с двумя стаканами кофе — крепким эспрессо и латте на кокосовом. Снег давно растаял, оставив после себя только мокрый асфальт, отражающий огни фонарей, и запах земли, которая наконец-то оттаяла. На Маше снова Танин старый, цветастый шарф, который снова пахнет домом и бдизким человеком. На Тане — Машин свитер, мешковатый, серый, с вытянутыми манжетами. Женщине он на себе никогда не нравился — колючий, нелепый, «бабушкиной вязки». Но Тане идёт. Или это просто любовь так смотрит. Они заходят в свою квартиру. Юшка встречает их ещё в прихожей — трётся о ноги, лезет в пакет с продуктами, пытаясь унюхать что-то для себя, на что получает от Тани уже привычное: «Ты задолбал, у тебя рот как огород!» Кот, конечно, не обижается. Он вообще уже привык к этому тону и знает: через пять минут ему всё равно дадут кусочек колбасы. Таня держит любимую за руку. И даже тут, когда надо разуться, повесить куртку, поставить стаканы на стол, — не отпускает. Так и ходит за ней, как привязанная, сцепленными пальцами. И этот жест, такой простой, такой будничный, значит больше, чем кажется. Гораздо больше. Потому что он ни о чём не просит. Он просто есть. «Мы так и не научились строить планы на десятилетия вперёд. Не знаем, что будет завтра — новая ссора, новый фестиваль, новый переезд или просто обычный вторник с уборкой и сериалом. Но сегодня мы здесь. Вместе. В нашей маленькой, неидеальной, живой квартире, где на диване царапины от когтей, на кухне вечно не хватает полок, а в спальне висит кривая картина, которую никак не перевесят. И за окном — весна. А значит, снег всё-таки тает. Иногда.»