Идиотка

— Наверное, я всё-таки уйду, — выпалила Таня, уставившись в пол. Она сделала нервный шаг назад, к двери, будто готовая в любой миг сорваться в темноту. — Не надо, лучше я уйду! — Маша дёрнулась вперёд, как на пружине. Возникло нелепое ощущение, что сейчас они начнут метаться по тесной прихожей, выясняя, кто из них имеет больше прав на это драматическое бегство. — Так, а ну-ка заткнитесь! — рявкнула Арина с материнской, не терпящей возражений жестокостью. — Прекратите немедленно! Куда вы обе пойдёте? В одиночку встречать Новый год — это самое поганое, что можно придумать. Никто никуда не идёт. Сядьте и не позорьтесь. Её взгляд, тяжёлый и властный, заставил обеих опуститься на стулья почти синхронно. Они поникли, как две провинившиеся школьницы, — возмущаться не хотелось. Сам бог послал им этого посредника, который окатит ледяной водой в самый нужный момент. Сели они рядом, ни в коем случае не напротив. Чтобы ненароком не встретиться взглядами, не потерять и так висящий на волоске контроль. Между ними — ровно двадцать сантиметров мёртвого пространства, оглушающего тишиной хуже детских визгов из соседней комнаты. Арина с грохотом вытащила противень из духовки. В доме наконец появились хоть какие-то живые звуки, а запах пряного мяса с картошкой стал гуще и навязчивее. Слюноотделение стартануло рефлекторно, и Маша поймала себя на коварной, детской мысли: с радостью откусила бы от Тани кусочек прямо сейчас. От руки. Или, лучше, от бедра — чтоб неповадно было. Бешенство клокотало внутри, и от любви ли оно, или от обиды, было уже не разобрать. Хотелось вообразить себя кошкой с острыми зубами. Прямо как Юшка. «Надо будет научить его команде «фас», — мелькнуло в голове. Фас — за то, что заблокировала номер и теперь сидит, упёршись в стол, и молчит, как партизан на допросе. Вдруг Маша вздрогнула: её правый палец будто пронзило слабым током. Это была Таня. Не глядя, под столом она нашла её руку. Не сжала, не извинилась за свою наэлектризованную кожу. Она лишь осторожно, будто изучая артефакт, провела подушечкой пальца по чужому безымянному — от основания к кончику. А там пусто. Таня подняла взгляд — вопросительный, слегка беззащитный. Маша только кивнула, сжав челюсть. Рука немела от этого внезапного, украдкой подаренного прикосновения. Глаза уже не горели злостью — в них плавал испуг. Прикосновение желанное, а страх быть снова раненой — сильнее. Они отворачиваются почти одновременно. Арина с громким стуком поставила на стол две бутылки: бюджетное шампанское и коньяк, что когда-то дарила Маша. Двигалась нарочито шумно, зная прекрасно, что именно сейчас всем нужно: не тишина для размышлений, а спасительный быт. Женщине совсем не хотелось отпускать этих двух актрис. В это не стоит лезть — она убеждала себя ещё тогда, когда тащила на своём горбу пьяную Марию Генриховну по зимним ухабам. Но сердце велело иначе, а Арина, в отличие от некоторых, своё сердце слушала всегда. Её этому мама научила ещё в далёком, беспечном детстве. Когда маленькая Ариша бегала по родному селу Зарощенскому, собирала с соседскими девочками листья — валюту для пополнения местного банка под кустом сирени, — и неслась вместе с ними в шалаш под старым клёном, где сидели местные мальчишки и тайком тасовали карты, стащенные с антресолей. В полдень мама громко звала на обед, и, как помнится, это был самый вкусный суп на свете. Точно святой. Детский флирт, дворовые выяснения отношений, ревность к подружкам — Зоя Михайловна всегда была в курсе. Дочь доверяла ей больше всех, в подробностях докладывала о раздумьях: выбрать Ваню или Гошу? Зоя Михайловна смеялась и, понятное дело, советовала думать сердцем. Арине тогда это казалось какой-то забавой. Чем-то несерьёзным. Тем, что бывает только в детстве. Но именно сердце направило её к тому самому, который стал самой крепкой опорой. Тут не было препятствий. Захотели детей — уже через год на руках у Арины лежала целая двойня. Она как сейчас помнит крокодильи слёзы Коли и то, как он обливал её ими в благодарность. Ему дали должность в Донецке, перевели, выделили квартиру, помогли обустроить семью. Даже детей в детский сад получилось определить как раз тогда, когда Зое Михайловне становилось всё хуже. Врачи гарантировали смерть в ближайшее время, укладывали в больницу, где старики становятся никому не нужными, а потом Арина вместе с супругом уносили маму на своих руках, молясь и веря: дома стены лечат. Ситуация начала ухудшаться как-то незаметно. Без явных объявлений. В один день пришла повестка. Делать было нечего. Коля предусмотрел всё в сжатые сроки, когда крах уже давал о себе знать особенно ощутимо. Арине было страшно — так страшно, что до сих пор снится в кошмарах. Но он ведь тоже боялся. Она точно знает: боялся. И как же сейчас хочется взять его лицо в ладони, расцеловать и прижать к своей груди! А остаётся только плакать, глядя на фотографию в старой рамке возле кровати. А эти две дуры? Сидят друг перед другом, обе знают о своих чувствах. Такой детский сад Арину начал раздражать ещё сильнее. Казалось бы, просто сведи их в одном месте, а там само пойдёт. Но нет, две овцы — сидят и дуются. Женщина не думает, что какой-то плюс к карме себе сделает. Просто хочется, чтобы любимые были с любимыми. По сравнению с масштабами других бед — здесь, казалось бы, всё так просто. — Батюшки! Минута до курантов! Таня, переключай на речь, дети, бегом сюда! Двойняшки влетели на кухню, шлёпая босыми пятками по линолеуму, и с наскока забрались к матери — каждому по одному колену. Торжественные звуки поплыли из динамиков. Арина гаркнула «Ура!» за всех сразу, Варя с Сашей сонно обняли женщину, демонстративно отвернулись от салата и, получив по мандарину, отчалили в комнату досматривать сны. Маша с Таней в этот момент уже пили. Не чокаясь, большими глотками. Видимо, и не по первому бокалу. Арина вздохнула, чуть приподняв брови, и с лязгом задвигала тарелками: — Голодные, небось. Сейчас накидаетесь, плохо станет. Ешьте. Следующие двадцать минут она наблюдала, как достигалась цель скорейшего отключения. Пыталась разговорить их: ну раз под градусом, язык обязан быть как помело. Таня, разогретая алкоголем и адреналином, сорвалась в монолог-отчёт. Вывалила всё, что накопилось за эти месяцы: конкурс, пьеса, Москва, какая-то Анна, планы на съёмки. Говорила быстро, с искрой, почти счастливо. Маша виду не подавала, но впитывала каждое слово. Особенно про внезапно возникшую в этой истории Анну. Что это за Анна такая, с которой Тане ещё и жить «посчастливилось»? И была весьма огорчена, когда девушка не вдалась в подробности. В какой-то уже более невнятный момент Таня резко оборвала себя. Она вдруг медленно, как на шарнирах, перевела взгляд с Маши на Арину и обратно. Постепенно разгоняясь. Если кто тут и был трезв, то мысли на её лице читались без труда: «Почему Маша здесь? У Арины? Так близко…» Брови нахмурились, губы сжались в нитку. Таня уже открыла рот, чтобы в лоб, без реверансов, но Арина, не рассчитав силу связок, рявкнула так, что у Тани дёрнулся глаз: — Таня, нет! — прочистила горло, уже чуть тише, но с той же стальной интонацией. — Мы просто хорошие подруги. Больше ничего! — отчеканила резко, почти злобно, чтобы убить недосказанность в зародыше. У Марии случилась задержка. Информация в этот момент просто доходила до неё крайне медленно. Она уже мутная, пару минут только щурила глаза, цепляя взглядом то Арину, то Таню боковым зрением. Но когда до неё дошла суть Таниных подозрений, лицо исказилось смесью возмущения и боли. — Да как ты могла подумать?! — она аж подпрыгнула на стуле и с грохотом швырнула вилку в тарелку. Арина зашипела, но Маша уже не слышала. — Думаешь, я какая-то… вертихвостка?! Ты чокнутая, Таня! В этом выкрике было не только оскорблённое достоинство. Таня пристыжённо опустила взгляд, потому что услышала главное: Маша кричала не просто о недоверии, а о том, что Таня принизила их боль. Решила, что Маша так быстро нашла утешение. Что жизнь друг без друга — пустое место, которое можно застелить свежей простынёй. — Так-так, давайте выдохнем. — Арина потарабанила пальцами по столу. — Маш, ну всё бывает. Тем более вы уже накатили здорово тут. Таня молчала. Она не могла объяснить. Только смотрела исподлобья — такая же пьяная и такая же раненая. Они сидели, пропуская мимо ушей новогодний огонёк по телевизору с его вечными песнями всех поколений. От оливье и остатков еды уже тошнило. Арина начала потихоньку убирать со стола, коротко бросив: «Сидеть смирно». Таня болтала ногой под столом, случайно задела Машу. Та недовольно фыркнула, но не отодвинулась. Таня перебирала в голове, чего бы ещё такого сказать, чтобы заполнить эту гулкую пустоту. И всплыло. Она же думала, что Араик Маше много лет подряд изменяет. Аккуратно, со вкусом, по-армянски щедро одаривая любовниц. А тут вдруг совсем мозги отшибло мужику — прятаться перестал. После информации о разводе, конечно, странная издевка. Но вот, он-то смог найти кого-то так быстро, да еще и помоложе. — Видела в соцсетях… Араик, вроде, не скучает. — Она изобразила небрежность, косясь влево. — На море с какой-то блондинкой. Фотки красивые, девчонка хороша. Я бы, конечно, могла подумать, что это его сестра, но больно белая что-то. Маша начала трястись по нарастающей. Она впилась ногтями в собственные предплечья, до полумесяцев на коже. Дрожь была от проснувшейся, дикой, иррациональной ревности. К Араику — как к бывшей собственности, которую всё равно жалко. К незнакомке — которая наверняка живёт в его кошельке, греется на его деньгах. К Тане — за то, что та посмела назвать другую женщину красивой. Это было нелогично. По-пьяному, по-дурацки, по-бабьи. Но это был выплеск всей её ущемлённой гордости. Страха быть заменённой. Арина, смекнув, что дело идёт к пьяной драме, взяла управление в свои истёртые руки. — Ну всё, девочки, дискуссия окончена! Я пойду постелю, и мы все дружно упокоимся. Она вытерла руки полотенцем и направилась к выходу, но Таня дёрнула её за подол. — Да не суетись, я домой пойду. — Да, Арин, я тоже не могу остаться, у меня там… кот голодный, я поеду. Обе зашевелились, отлипая от деревянных стульев. Арина только закатила глаза к потолку, призывая всех доступных богов в свидетели. — Я вас не спрашивала, между прочим. Вы остаётесь — и точка. Иначе одна в сугробе захоронится, а другая на машине разобьётся. Вы себя видели? У вас мозги набекрень. И ведь умеет же остановить. Мария неосознанно переглянулась с Таней — негласно подтверждая: Арина настоящая колдунья. Женщина тем временем ушла в комнату, где Маша жила до переезда. Здесь всё ещё пахло её духами — горьковатый шлейф, въевшийся в шторы. И слезами. Арина кое-как разложила старый диван: пружины взвыли, явно протестуя против того, чтобы на него уложили целых двоих взрослых особей. Постелила одну простыню, две подушки со скомканным наполнителем и одно ватное одеяло. Чем богаты, тем и рады. Около дивана на всякий случай поставила тазик — доверять такой ночи нельзя. Она загнала их в эту комнату, как овец, прикрыла дверь и уже в коридоре обернулась: — Утро вечера мудренее, голубчики. И с привычной ролью уставшей матери, разнимающей вечно дерущихся детей, ушла спать.

***

Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком. Они остались вдвоём. Комната съёжилась, стянулась к дивану, к этому нелепому одеялу на двоих. За окном догорал салют — редкие запоздалые хлопки, совсем далеко, не в этой глуши. Маша стояла, вцепившись в спинку старого стула, и смотрела куда угодно, только не на Таню. Она, не глядя, стянула цветной шарф, уже зная, что девушка его заметила и стерживает ехидную улыбку. Таня скинула тапки носком одной ноги другую, стянула сиреневый кардиган, повесила на гвоздик, торчащий из стены. Обыденно, будто она здесь тоже сто раз ночевала. — Ложись давай, — глухо сказала Маша. — Я на полу. — Не начинай. — Я серьёзно. — А я серьёзнее. Таня первая села на край дивана, пружины жалобно скрипнули. Она похлопала ладонью рядом с собой, по выцветшему покрывалу: — Иди сюда. Не будь врединой. Маша не шевелилась. Таня глубоко вздохнула, и вдруг, неожиданно даже для себя, тихо сказала: — Ты похудела. Маша дёрнула плечом, всё ещё глядя в угол. — Тебя жизнь ничему не учит, Тань. Или ты специально? — А тебя жизнь хоть чему-нибудь учит? Маша фыркнула. Коротко, почти беззвучно. Но это был не смех — скорее спазм. Она всё-таки села. На самый край, на полкорпуса от Тани, будто между ними всё ещё те же двадцать сантиметров глухой пустоты. Только теперь их никто не разведёт, никто и не смотрит. Молчание затягивалось, становилось вязким, как патока. Таня смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Маша смотрела на стену. — Я не спала с Ариной, — вдруг выдохнула Маша. Тихо, почти шёпотом. — Если ты правда… в смысле, я просто чтобы ты знала. Таня медленно повернула голову. Голова слегка кружилась после спиртного, но мысли уже не спутывались в большой колтун. — Я знаю. — Откуда? — Ты бы не смогла. Ты вообще не умеешь быстро. Тебе надо всё переварить, разложить по полочкам, обмусолить, а потом ещё неделю рефлексировать. — Таня помолчала. — Я помню. Ты же даже от Араика не могла уйти… хотя не любила, а меня любила. Маша сглотнула. Ком в горле стоял такой, что дышать больно. — И вообще, — добавила Таня, глядя перед собой, — Арина не в твоём вкусе. У неё характер лучше. Маша коротко, хрипло выдохнула. Похоже на смех и всхлип одновременно. — Дура. — Сама такая. Они сидели рядом, не касаясь друг друга. За стеной тихо бормотал телевизор. Где-то в доме скрипнула половица под тяжёлым шагом Арины. Салюты стихли окончательно. И Маша вдруг почувствовала, как её ладони коснулось что-то тёплое. Таня не спрашивала. Она просто взяла её за руку и держала. Крепко, до хруста в фалангах, будто боялась, что Маша растворится, испарится, сбежит в свою съёмную квартиру к голодному коту. Маша не отняла руку. Она закрыла глаза. И впервые за полгода просто выдохнула. — Юшка, да? — Что? А… да. Он самый. — на её лице проступила мягкая, почти сонная улыбка при воспоминании о рыжем коте, который теперь спит, свернувшись калачиком только у неё под боком. — Молодец. Ты меня опередила. — А соображать надо шустрее. Таня хмыкнула и убрала рыжую прядь ей за ухо — медленно, кончиками пальцев, будто перебирала шёлк. Глаза уже привыкли к темноте, и даже россыпь веснушек на коже стала различима. Мария опустила взгляд, вздрогнула, но не оттолкнула. Таня спрашивать не стала — просто потянулась и поцеловала. Сначала ткнулась в уголок губ, несмело, пробно. А потом почувствовала ответ: Маша чуть повернула голову, приоткрыла рот, позволила, сама потянулась следом. Танины руки мелко дрожали, как в самый первый раз. Хотя, зная её, сейчас это скорее от алкоголя, чем от волнения. Чёрный тонкий ремешок с Машиного платья соскользнул и мягко упал на пол. Колено приподнялось, чтобы хоть чуточку обнять Танино бедро, притянуть ближе, предложить увалиться сверху. Они совместными усилиями — путаясь в руках, задевая локтями спинку дивана — стянули кашемировое платье, а потом и утеплённые колготки. Таня не удержалась, хрипловато шепнула куда-то в ключицу: — Похвально. Наконец-то заботишься о себе. Маша смутилась, как девочка, дёрнула плечом и почти замурлыкала, когда устроилась на диване прямо под Таней. Та уже успела скинуть с себя всё лишнее, и теперь кожа к коже — горячо, почти обжигающе. — Стоит одеяло сверху накинуть? — Таня гладила её под коленом, второй рукой нащупывая край ватного одеяла. — Холодно, вроде. — Стоит. Через секунду пространство под одеялом сузилось до размеров их двоих. Тепло накапливалось быстро, почти сразу стало душно, но никому не хотелось высовываться. Маша обхватила Танины бёдра ногами, притянула ближе, до полного соприкосновения, и руки обвила вокруг шеи — на всякий случай, чтобы не упорхнула. — Это… я тебя люблю, если что. — шепнула она в темноту, почти в губы. Таня фыркнула, но поцеловала тут же, с тёплым, чуть сбившимся дыханием. — Да я знаю. Если бы не любовь, мы бы не делали это… в чужом доме. С хорошей слышимостью. — Какие мы мерзкие. — Под коньячком можно. Маша хотела дать ей щелбан, но Таня слишком вовремя юркнула рукой туда, куда надо, — и женщина задержала дыхание, забыв про все. Тело покрылось мурашками почти мгновенно, от шеи до самых пят. Этого чувства не было так долго, что сейчас оно казалось почти незнакомым — электрическим, чуть болезненным, перехватывающим горло. Как они вообще могли недооценивать свой секс, когда приняли то дурацкое решение расстаться? Как Маша вообще могла уйти от такой Тани, которая умела почти всё? Это тебе не Араик. Хотя, может, и Араик теперь дарит радости своей новой девушке. Если, конечно, любит. Любит так, как Маша, которая сейчас отдалась прямо в этой комнате, где каждый паук в углу был свидетелем. Похоже на грех, но никто из них не верует настолько, чтобы отказаться от него. Мария выгнулась, хрустнув позвоночником, и вжалась щекой в подушку, когда Таня — умело, не сбавляя темпа, довела до кульминации. Какой, к хренам, всевышний, когда тут это? Девушка сопела в ухо, тяжело и часто, а потом медленно опустилась сверху, утыкаясь носом в мокрый висок. Было бы идеально завершить мероприятие взаимностью со стороны Маши. Но на такую роскошь имеют право только трезвые люди. А эти уже уснули. Натянув одеяло поверх головы, переплетя все конечности в один узел, они дышали в одну подушку, и где-то там, за стеной, тихо шумел телевизор, а Арина ворочалась на своей скрипучей кровати и, возможно, улыбалась в потолок.

***

Утро, как и предполагалось, встретило адским трещанием где-то в коре головного мозга, пищанием в висках и чёрными мушками перед глазами. Причём мушки эти Маша заметила ещё до того, как открыла свои слипшиеся от туши глаза. Открывать их и не хотелось — вдруг яркие обрывки прошлого вечера и ночи окажутся всего лишь сном, который рассеется, как только свет хлынет в сетчатку? Когда мозги почти окончательно проснулись, женщина почувствовала под подушечками пальцев чуть шершавую, но нежную текстуру. Самое настоящее человеческое тепло. И целое человеческое тело лежало прямо на ней — осознание тяжести пришло с запозданием, вместе с пониманием, что дышать становится всё труднее. Таня шевельнула плечом. Маша ощутила под ладонью смещение лопатки. Наверное, у неё тоже всё затекло. Таня промычала что-то нечленораздельное, а нижняя издала нечто среднее между «уф-ф» и стоном, когда вес начал давить на рёбра уже совсем невыносимо. Таня оторвала голову, приоткрыла один глаз. Из-за того, что её лицо всё это время лежало в изгибе женской шеи, на Маше остался красный влажный след. — Я тебя обслюнявила, — констатировала Таня хриплым голосом и покашляла — сушняк стоял во рту ядрёный, как после забега по пустыне. — Ну спасибо… — прошептала Маша в ответ и с усилием открыла глаза, морщась от белого света, прорывающегося через шторы. — Ты тут? — Ну а где ж ещё? — Таня тяжело сглотнула и поморщилась. Во рту такое ощущение, будто кошки насрали и закопали. Но взгляд наткнулся на кофейный столик, где уже ждали полный стакан воды и две таблетки аспирина. Аккуратным рядочком, по-хозяйски. — О… Ариша — наш герой. Они по очереди проглотили спасительные таблетки, запивая из одного стакана. Таня даже плеснула себе в ладонь и плашмя провела мокрой рукой по лицу — холодное отрезвление подействовало лучше любого кофе. А потом, недолго думая, сделала то же самое с Машей. Та недовольно пискнула, дёрнулась, но глаза всё-таки открыла шире. — Зараза, — выдохнула она, но беззлобно. — Я же забочусь, — Таня уткнулась носом куда-то в ключицу и замерла, прислушиваясь к чужому сердцебиению. Оно было быстрым, чуть сбитым — как и её собственное. Они лежали так ещё несколько минут, не двигаясь, переваривая реальность. За стеной уже возились дети, слышался звон посуды и негромкое ворчание Арины. Жизнь начиналась заново, с похмелья, с чужого дивана и с ощущения, что вчера случилось что-то очень важное. — Вставать надо, — прошептала Маша скорее себе, чем Тане. — Ага. — Таня не шевелилась. — Тань. — М? — Ты меня раздавишь. — Потерпишь. Маша фыркнула, но возражать не стала. Лежать под тяжёлым, тёплым, родным телом было почти правильно. Почти так, как должно быть. Даже с учётом раскалывающейся головы и противного привкуса во рту. — Тань, нет, надо вставать, — она решительно приподнялась на локтях, настойчиво мешая Тане устроиться поудобнее. Девушка гиперболизированно вздохнула — тяжело, со скорбным закатыванием глаз, будто её выгоняют из рая — и начала подниматься. В этом движении улавливались отголоски былого Сочинского утра: такая же ленца, такое же нежелание выползать из постели. Только сейчас вместо моря за окном — сугробы, и вместо чистого похмелья — ядрёная смесь из коньяка, шампанского и чувства вины. Одевались спешно, молча, но то и дело сталкиваясь лбами в поисках вещей. Таня нашла свои носки под диваном, Маша натянула платье наизнанку, выругалась сквозь зубы и переоделась заново. — Мне теперь неудобно перед Ариной, — Маша завязывала ремешок дрожащими пальцами. — А если она слышала? Или, того хуже, Варя с Сашей… Кошмар. — Маш, да забей, — Таня натягивала кофту, путаясь в рукавах. — Неудобно — это когда соседские дети на тебя похожи. А мы просто… ну, погорячились. Она периодически притормаживала, с бодуна не понимая, где у вещей изнанка, а где лицо. — А ты что, очень хорошо помнишь эту ночь? — Ну, не. — Ну, не! — Маша передразнила её тон, сняла Танин кардиган с гвоздика и швырнула в неё. — Пошли извиняться, пьяница. — Да сама такая! — полуобиженно, полувиновато пробормотала Таня и поплелась за ней по пятам, безуспешно пытаясь пригладить рукой спутанные кудри. Вошли на кухню. Арина хлопотала у плиты, подогревая вчерашнюю еду. За столом, как два воробья на жёрдочке, сидели Варя с Сашей и самозабвенно пулялись друг в друга крошками от хлеба. Арина, не глядя, отправила каждому по подзатыльнику — на автомате, будто мух прихлопнула. Потом обернулась. Посмотрела на них. Медленно, с лёгким прищуром, иронично приподняла бровь. Но без осуждения. Мария виновато вздохнула и открыла рот, чтобы вывалить всё сразу: покаяние, извинения, обещания больше так не делать. Но Таня вовремя сжала её пальцы — сильно, предупреждающе — и дёрнула головой в сторону детей. Мол, не при них. — Живы? — спросила Арина буднично. — Не подрались? Обе синхронно замотали головами. — И слава Богу. Садитесь, я вам чаю горячего плесну. — Мам, а почему тётя Таня с Марией Гренриховной должны были подраться? — Варя старательно выговорила неподдающееся её произношению отчество, сморщив нос. — Они что, враги? Маша вспыхнула так, что щекой можно было яичницу жарить. Она вцепилась взглядом в скатерть, закусила щёку изнутри до боли. Таня попыталась принять бравадный вид — плечи расправить, подбородок вздёрнуть, — но румянец предательски залил и её, даже сквозь утреннюю бледность. Дети смотрели на них с чистым, невинным любопытством. И это почему-то разряжало обстановку лучше любых оправданий. — Варь, меньше знаешь — крепче спишь. — Арина вытерла руки о фартук. — Нет, Мария Генриховна с тетей Таней — подруги. Просто взрослые иногда ссорятся, а потом мирятся. Всё, давай, когда я ем — я глух и нем. Она смахнула крошки со стола, поставила перед гостьями две чистые тарелки. Позже, когда двойняшки умчались в комнату досматривать мультики, Мария тут же попыталась составить для Арины отчёт с повинной. Но женщина только сжала её предплечье — крепко, по-свойски: — Давайте без драм, ладно? У меня тут Новый год, дети, мама… Вы взрослые люди. Что было — то было. Дальше всё решайте сами. — Она помолчала и добавила уже строже, но с той же неубиваемой простотой: — Но если начнёте друг друга убивать — идите на улицу. Поняли? Маша с Таней переглянулись. Таня хмыкнула. Маша прикусила губу, чтобы не улыбнуться. — Поняли, — ответили почти хором. — Вот и чудненько. Ешьте давайте, пока горячее.

***

После завтрака, без какого-либо согласования, Маша и Таня засобирались. Словно по беззвучной команде, одновременно отодвинули стулья, одновременно поднялись. Переглянулись — и отвели глаза. Попрощались с детьми: Варя с Сашей синхронно помахали руками, набив рты сладким, и уткнулись обратно в пазл. Арина выдала наставления — что надо кутать нос, дышать правильно, нельзя бежать, если скользко, потому что падать надо уметь, а вы не умеете, я ж вижу. Кивали одинаково покорно. Утро первого января оказалось солнечным, блестящим, хрустящим, и очень даже скользким. Таня несколько раз чуть не отошла в мир иной благодаря своим уггам, о покупке которых пожалела уже в первых числах декабря, когда поняла: летаешь в них как веник, а сцепление с реальностью — нулевое. Ноги разъезжались в разные стороны, она взмахивала руками, матерясь сквозь зубы, и проклинала моду, маркетологов и собственную доверчивость. Маша шла впереди, чеканя шаг по утрамбованному снегу. Таня не собиралась показывать гордость — сейчас не время для этих игр. Но и не рассчитывала, что Маша догадается помочь. Слишком всё было хрупким, слишком неопределённым. — Да садись в машину. А то пешком, я боюсь, ты до дома не докатишься, — бросила Маша, даже не обернувшись, но нажала на брелок. Машина отозвалась коротким «бип-бип». Таня доковыляла, ухватилась за дверцу, выдохнула. — У тебя резина зимняя? — Ты что, за дуру меня принимаешь? — Ну, мало ли? — спросила она, конечно, не всерьёз. Просто чтобы что-то сказать. Просто чтобы голос прозвучал. Она плюхнулась на пассажирское сиденье и, не дожидаясь, пока Маша соизволит вспомнить о климат-контроле, сама врубила печку на полную. Двигатель заурчал, тёплый воздух потёк по салону, разгоняя утренний озноб. Подогрев сидений спасал пятую точку. Им было неловко. Но молчать вдвоём, оказывается, легче, чем молчать порознь. В машине повисла особенная тишина, которая не давит, а укутывает — как одеяло, в которое они обе были завёрнуты несколько часов назад. Пейзажи за окном не казались хмурыми. Белоснежный слой делал своё дело: даже обшарпанные пятиэтажки выглядели сказочными теремами, даже обледенелые провода — новогодней мишурой. Глаза проваливались в эту белизну, разум уносился в лёгкий транс, переставая мучительно перебирать варианты: что сказать, как начать, куда деть руки. В городе, остановившись на светофоре, Маша нарушила молчание. Сначала прочистила горло — коротко, будто проверяя, работает ли голос. — Пойдём… кота покажу. Чтобы ты не волновалась за условия его существования. Таня медленно повернула голову. Посмотрела долго, с хитрым прищуром, в котором читалось: «Ну конечно, кота». Но вслух ничего такого не сказала. Это было не приглашение на чай, которое заканчивается в смятой постели. Им надо было говорить. По-настоящему. И, что удивительно, сейчас, кажется, без попыток беготни и взаимных обвинений. Таня кивнула. Коротко. Тихим «угу». Маша перевела взгляд обратно на дорогу, светофор переключился на зелёный, машина плавно тронулась. Всё же Юшка — это отличный предлог.