Moleman

Всё начинается с того, что Самура находит себе какую-то девчонку.  Нираги, честное слово, срать на это хочет, а Самура не из болтливых, поэтому Нираги до конца непонятно, каким образом ему становятся известны подробности. Про то, что девчонку зовут Хикари Куина, что она работает в секонд-хенде и похожа на солнечный свет – последнему факту совершенно, нахрен, не место у него в голове, думает Нираги.  Когда Самура через дым вскользь бросает, что вчера снова был у неё, в секонде, Нираги издает звук, больше похожий на лай гиены, чем на смех, и спрашивает, пробовал ли он прожечь сигаретой дыру на каком-нибудь бабушкином свитере цвета блевотины.  Самура в ответ поднимает бесцветные брови и делает мерное движение головой, как будто он сраный маятник: — Ты моль, Нираги.   Нираги снова лает по-гиеньи, не понимая, что псих несёт, и дарит ему взмах среднего пальца.  У Нираги вообще нет такого понятия, как «я люблю того человека» или «мне нравится этот человек», но Самура его, вроде как, устраивает.  Они работают вместе почти год, с тех пор, как частное охранное предприятие Агуни-сана взяло под свою компетенцию охрану тюрем, а сам Агуни-сан рассудил, что капитально накрыть преступникам планы побега можно только если в караул выставить им подобных.  У Нираги в Мияги записаны несколько актов мелкого вандализма, от Самуры в чёрт-знает-какой-префектуре на память остались поджоги муниципальных зданий – ни у кого из них не было планов начинать в Токио новую жизнь в статусе святоши (а именно – охранника в Токийской тюрьме), но судьба, как известно, никогда не спрашивает тебя, чего ты хочешь, как и Моризоно Агуни у своих подопечных не спрашивает, к какому объекту они хотят быть приставленными.  Так что финита ля комедия, говорят оба в унисон, а Нираги и Самура говорят «Есть, Агуни-сан!» и со стуком кладут на плечо автомат.  Они с Самурой совсем не похожи.  Нираги говорит себе, что и общается он с этим молчаливым типом только потому, что тот молчаливый – не приседает на уши и не трахает мозги, как большинство.  С Самурой хорошо курить между сменами и морозить зад на ночном карауле, притворяясь, что вы не цепные псы, а крутые парни при исполнении.  Они не друзья – как минимум потому, что Нираги не знает, как дружить с чуваком, который на серьезных щах кличет себя Ласт Боссом и рассуждает о фатальности человеческих выборов, не закидываясь при этом кислотой.  Как максимум потому, что у Нираги не бывает друзей.  А с Самурой у них просто был негласный пакт о взаимном одиночестве.  Нираги вообще тошно от мыслей об отношениях.  Секс – да пожалуйста, в любое время суток, но отношаться, сношаться с сентиментальным подтекстом и говорить, что любишь, неиронично? Дичь какая.  На самом деле Нираги старательно давит в памяти свою первую – и последнюю, потому что неудачную – попытку завести отношения: соседка по блоку, сраная маленькая скалолазка, может быть, ну только может быть, правда заставляла его сердце бродить в каком-то ином направлении, но в итоге предсказуемо не оценила оригинальную тактику соблазнения и послала Нираги куда подальше, пройдясь следующим утром по блоку под ручку с каким-то тощим челкастым задротом.  Нираги тогда смачно плюнул им вслед – и сказал себе, что нахрен надо.  Он себя ещё, всё-таки, не совсем перестал уважать.   Самуру в отношениях представить еще сложнее – он же, мать его, такой странный, нелюдимый и в целом больше животное, чем человек; Нираги шутит и спрашивает в ночных кинотеатрах раз за разом, можно ли на сеанс с собаками, кивая на Самуру, а тот в свою очередь щетинится и дергает плечом – вершина Ласт Боссовских реакций.  Ходят они в кинотеатры по ночам в выходные вдвоем, кстати, только потому, что больше не с кем, а ворованный из чужой пачки попкорн заведомо вкуснее своего. Короче говоря, ни Самура, ни Нираги не для любовных перепитий не созданы.  Это была, вроде как, аксиома, а потом Самуру дёрнул чёрт завернуть во вшивый секонд-хенд на окраине, и всё изменилось.  Поэтому теперь Нираги чувствует себя так, как позволяет себе только в моменты, когда сильно пьян и ничего не соображает, а значит, это не в счёт.   Нираги чувствует себя сраным неудачником, которого даже псина Самура обскакал, и поэтому у Нираги со сраным секонд-хендом на окраине теперь личные счёты.  Магазин находится легко – надо просто после смены незаметно следовать за Самурой до первого грязного обшарпанного павильона.  План простой: щёлкнуть зажигалкой, войти внутрь, подпалить столько вонючих тряпок, сколько ему попадётся под руку на ходу, и свалить.  Хороший план. Идеально ёмкий для выброса адреналина, а ещё для мести всем подряд и никому, может быть, просто стечению обстоятельств.  Самура, в любом случае, не заметит – будет занят своей девкой за занавеской в примерочной.  Самура, в любом случае, пошёл нахрен, предатель.  Нираги готов осуществить план, уже чувствуя, как зажигалка становится нетерпеливой – фантомно жжёт ему ладонь через сухой пластик.  Нираги готов – а потом слышит негромкое: — Ого, вот и моль пожаловала.  Он поворачивается и видит Чишию.  В тот конкретный момент он ещё не знает, что изящный, мерзотно-важный блондин с волосами до плеч – это Чишия.  Его фамилию Нираги узнает немного позже – вместе с информацией о том, что Чишия круто умеет снимать пирсинг с чужих языков, используя только зубы.  Да, на практике.  В тот конкретный момент Нираги морщится до хруста зубов.  Отсюда, выходит, Самура нахватался?  Бред собачий. Что это, чёрт возьми, должно значить – «моль»?  Звучит как какое-то соевое оскорбление, которое, по идее, не стоит его внимания, но Нираги всё равно бесит.  — Ты еще кто такой? — насмешливо фыркает он, оглядывая блондина с ног до головы, — сраный сторож? Назвать чувака сторожем кажется ему качественным оскорблением – Нираги не даёт себе задуматься, почему.  Чишия не оскорбляется, напротив – что-то его сильно, до вскинутых вверх тонких бровей веселит.  — Надо же, — тянет он, улыбаясь, — насколько я, должно быть, в экзистенциальном отчаянии, раз пошёл работать сторожем в секонд-хенд, м? Нираги хмурится и дёргает плечами, ощущая, как зажигалка в руке остывает.  Чишия приближается к нему, как кот – мягко, грациозно, отталкиваясь от асфальта одними мысками, а у Нираги с каждым его шагом внутри всё странно сжимается.  Давно не трахался, точно, оно.  — Умными словечками не подавись, — рычит он, когда Чишия останавливается: хитрые кошачьи глаза смотрят с уровня подбородка Нираги, но даже так у него сосёт под ложечкой, и Нираги со всей дури давит ногти в ладонь, — и свали с дороги.  — В этом секонде работает моя подруга Куина, — поясняет Чишия, мягко кивая на замызганную дверь и так же – раздражающе – мягко указывает подбородком на зажигалку в руке Нираги, — ты хочешь там что-то подпалить. Если ты это сделаешь, у Куины будут проблемы. Мне этого не нужно. — Думаешь, меня это чуть-чуть парит? — Нираги скалит зубы, а сам думает, что может просто поджечь чуваку патлы и пойти вперёд, слушая крики, как хорошую музыку.  Если Самуру в свое время не стопорили частные заведения, то с хрена Нираги остановит крашеный фраер? Огонь ест всё, он не привередлив.  — Есть предложение, — Чишия склоняет голову, — ты сейчас не идёшь в этот магазин, потому что я тебя попросил. Взамен я веду тебя в одно место, где ты сможешь удовлетворить свои пироманческие нужды.  Нираги чувствует, как пирсинг сминает кожу вокруг брови – так резко она поднимается.  «Как же ты меня раздражаешь» – думает он, а потом подкидывает зажигалку и рывком убирает в карман.  — Я иду с тобой потому, что мне скучно, а ваш секонд уродский, — кивает он довольному Чишие, — а не потому, что ты попросил, усёк?  На следующее утро – которое для псов из тюремной охраны начинается в четыре ночи – Нираги просыпается со стояком в трусах и понимает: ему нужно вернуться.  Номерами они не обменялись – Чишия только чиркнул ему на руке адрес подворотни, где хранились горы рулонов размера A3, и плутовато улыбнулся, а Нираги вслух поклялся, что будет переходить на другую сторону дороги каждый раз, как увидит его за километр от себя.  Единственный вариант – проклятый всеми богами секонд-хенд на окраине, и Нираги плюётся прямо на пол общаги, представляя себе поблёкшую вывеску цвета мочи и лицо Чишии. Довольное, как будто на его глазах под Нираги разверзлась пропасть в ад.  С Нираги уже такое было, и он знает, как с этим работать.  Если не трахнуться при первой возможности, это затянется – вот почему поганая Усаги снилась ему две недели подряд, каждую ночь, и каждая была хуже предыдущей по степени грязи.  Тут всё может быть ещё хуже, потому что они с Чишией зависали в странных обстоятельствах, а для Нираги нет афродизиака мощнее.  Вчера Чишия привёл его на какую-то заброшенную веранду в подворотне в двух кварталах от секонда и предложил сжечь всё, что там найдёт.  А на веранде были агитационные плакаты президентских выборов в Токио две тысячи двадцать первого года – Нираги тогда еще жил в Мияги и громил местные избирательные участки. — Либералы слева, конституционалисты справа, — разъяснил Чишия и хмыкнул, — выбирай по своим предпочтениям. Нираги присвистнул – сначала хотел спросить, где он откопал такую свалку, а потом передумал.  — Ну ты фрик чёртов, — фыркнул вместо этого и растянул уголки губ. Чишия ответил улыбкой, и Нираги решил, что «фрик» для него это комплимент – хотя в этом случае от Нираги, наверное, было именно комплиментом.  Пока лица политиканов жухли в пламени зажигалки, Чишия то и дело облизывался – стирал пот с тонкой нижней губы. Нираги искоса смотрел на него и чувствовал, как адски чешется пирсинг на языке.  В этом даже нет ничего странного, потому что Нираги именно такие нравятся – хрупкие, как фиалки, внешне и чокнутые, как отбывающие пожизненное за каннибализм, внутри. В том, что Чишия чокнутый, Нираги почему-то уверен на сто процентов, как и в том, что Чишия не будет против, потому что гей, ну, или какой-нибудь бисексуал-пансексуал с уклоном в дачу под хвост – девчонка Самуры, насколько он знает, трансуха, а у таких обычно и дружки себе под стать.  Нираги же всё равно, кого трахать – девочек, мальчиков, тюремных попущенцев – главное долгий ход, яркий финал и забытье на как можно подольше.    — Я с парнем познакомился, — бросает он во время перекура и скашивает глаза вбок, к струйке дыма, льющейся из-под черного капюшона.  — Угу, — бурчит Самура. Нираги давно выучился читать значения его потуг в человеческую речь: это «угу» переводится как «всё так серьезно, что ты аж со мной делишься?».  — Я его трахну, — беспечно говорит Нираги, затягиваясь, — один раз. Может, ну типа, два, но не больше. Ты знаешь, я этой херни не люблю.. — Делает паузу, выразительно смотрит на Самуру, мол, лови, псина, в твой огород летит камушек.  Самура отвечает на взгляд, так же не поворачивая головы – с такого ракурса его глаза похожи на волчьи, дикие и без фокуса на одной точке. Но Нираги знает, он его видит.  — Круто, — отвечает Самура и кусает сигарету за кончик. Нираги шипит сквозь зубы, плюясь никотином на тюремный газон.  «Чем срать меня, лучше б сам хоть раз не зассал ввязаться во что-то серьезное» – вот что значит это «круто», на которое Нираги без шифров выдает: — Пошёл нахер.  Он приходит к секонду снова через два дня и на этот раз поднимает перед собой руки с зажатой в правой зажигалкой, мол, смотри, ублюдок, я к вам с миром – Чишия уже ждёт у дверей.  — Я приношу Куине кофе в обед, — объясняет он, как будто Нираги это может быть интересно.   Самуры в магазине нет, потому что он сегодня ассистирует Агуни-сану в дрессировке новобранцев – Нираги свалил оттуда даже без предлога, решив потом стряпануть отговорку на ходу.  И всё ради Чишии. Дичь и только.  — Не против перепиха? — сразу переходит к делу Нираги, потому что, в самом деле, чего тянуть, время – деньги и часы без разгрузки для мозга и полового члена, — знаю, что не против, не звезди только. Не просто ж так вечно стоишь тут, как шлюшка для съема.  Чишия улыбается, и Нираги думает, что хочет приложить его лицом об асфальт, чтобы никогда эту кошачье-надменную лыбу больше в жизни не видеть.  Сейчас, только доведёт дело до конца, а то потом месяц будет видеть её в финале своих мокрых снов.  — Я против, — отвечает Чишия, хотя по тону ясно, что нет, не против, просто тестит его, как дурачка, как какого-нибудь девственника, или, может, это флирт такой, который Нираги совсем не вставляет, и Чишие лучше завязать с ним да побыстрее.  — Я тебе сказал, не гони, — огрызается Нираги и высовывает язык, клацает шариком из металла по зубам, ловит, как Чишиины глаза с каждым клацем блестят ярче, — за идиота меня держишь? Или мне тебе брачный танец сплясать, чтобы ты свою целку расчехлил?  — Если умеешь, то вперед, — Чишия делает к нему шаг. Скрещивает руки на груди, смотрит любопытно, как на зверушку в вольере, — оценим уровень твоей подготовки. Хотя лучше придумай что-то пооригинальнее. Я люблю удивляться.  «А я люблю насухую и мордой в пол вжимать» – думает Нираги, а вслух говорит другое: — Дай подсказку хоть, что ли, ваше величество.  Чишия издает смешок и качает головой. — Не в этот раз. Я составляю первое впечатление.  Нираги уже готов плюнуть на всё, плюнуть в лицо Чишие, врезать по нему и свалить, просто обдрочившись по приходе в общагу, как вдруг его осеняет.  — Пойдём. Кажись, у меня есть, чем тебя удивить.  Они так и не трахаются в этот день – зато Чишия дает попробовать свой острый язык на вкус, а Нираги готов в качестве единичного исключения назвать это победой.  Стройки в Минато пустеют, как правило, к девяти вечера, а подъемные краны замирают в позе, в которой их оставили; если знать, у кого тырить ключ-марку, можно шагнуть с двадцатого этажа прямо в кабину – для любителей экстрима и отбитых на голову, как Нираги и, предположительно, Чишия.  Нираги, как истинный джентельмен, идёт первым, отрываясь от края бетонного пола и вдыхая адреналин в полёте – приземлившись, сразу тянет руку Чишие, но тот, даже на него не глядя, вспархивает и в секунду оказывается с ним рядом. Как сраная фея, как левитирующий ублюдок.  — Привет, — урчит Чишия, вжимаясь Нираги в пах.  — Здарова, — вторит ему Нираги и высовывает язык, как голодный пёс.  В кабине вдвоём тесно и узко – так что они бы в любом случае не смогли потрахаться: Чишия садится прямо на приборную панель, и Нираги верит в удачу, потому что кнопка пуска не включается и они с Чишией не дохнут, присосавшись друг к другу, пока им раскраивает черепа ударом о бетонную стену. Чишия ерзает задницей на холодном металле, как кот, нагревающий новое местечко. Это всё, на самом деле, даже весело, а не просто возбуждающе. Чишия, при всех его бесячих чертах, прикольный.  — Не вздумай только орать, — предупреждает Нираги и кряхтит, опускаясь в подобие коленно-локтевой, упирая предплечья по бокам от бедер Чишии, иначе тут хрен устроишься, — когда укушу. Сторожа разбудишь, и он нас отсюда выпнет нахрен в свободный полёт.  — Зачем мне это? — Чишия обводит подушечкой пальца его бровь, надавливая на штангу почти нежно, ухмыляется одними уголками, и Нираги понимает, что назад пути нет, — и кстати, я тоже кусаюсь.  У Чишии губ как будто вообще нет, настолько они тонкие, но Нираги всё равно их чувствует – под его собственным жадным ртом что-то настойчиво отвечает на поцелуй, ластится к его горячим губам, жмётся, показывая, что тоже здесь и тоже хочет, причём дико, не меньше, чем Нираги. У Нираги инициатива, Нираги ест и не давится, но Чишие нравится быть слишком перченым для первого укуса блюдом.  Когда их языки встречаются, это похоже на бой, но приятный – как то борцовское порно, где драка в начале создает накал; Нираги врывается в его рот, Чишия впускает его без сопротивления, достойно – влажный язык толкается вперёд, сплетается с языком Нираги, скользит по пирсингу быстро и легко, ласкает, не давая времени на передышку. Нираги рычит в поцелуй и прикусывает его нижнюю губу, оттягивая вниз – Чишия издает шипящий стон и прижимается ближе.  Нираги даже не успевает понять, как это происходит – чувствует, как кончик языка вспыхивает болью, кровя слегка под чужими зубами: Чишия кусает его, как кусают кошки – мелкими зубками, осторожно, но точно, зная, где надавить, чтоб разгрызть. Нираги издает еще один рык, дергает челюстью и сдается – Чишия кладёт ладони ему на шею и тянет на себя, делая укус глубже.  Что-то клацает внутри с таким вкусным щелчком, что Нираги хочется взвыть – к зубам Чишии добавляется язык, юркий, знающий, что делает; кончик поддевает штангу снизу, давит, заставляя Нираги поднять язык к нёбу и самому потянуться куда-то наверх, куда Чишия хочет. Последнее тягучее, ласковое прикосновение – и Чишия разрывает поцелуй, отрываясь от него, откидываясь спиной на грязное стекло кабины.  Нираги тяжело дышит, не сводя с него взгляда – Чишия хмыкает и высовывает язык, будто дразня: на кончике блестит пирсинг, снятый с языка Нираги. Штанга самую малость окрашена в красный. — Ублюдок, — шипит Нираги, хотя каждый звук в слове сквозит больным восторгом. — Я говорил, что кусаюсь — жмёт плечами Чишия, смешно шепелявя, потому что пирсинг все ещё на его языке, и дарит Нираги взгляд, который можно назвать игривым, — хочешь забрать его назад? — Заберу!.. — Нираги дёргает головой и рывком накрывает его рот по новой, вжимая в стекло, на ходу думая, что надо стопануть, чтобы Чишия случайно не проглотил штангу.  Ему весело и на один процент, может быть, бесяче, потому что, по идее, удивлять сегодня должен был он, Нираги.  Когда всё кончается, они вылезают из крана и садятся болтать ногами на край этажа – песок и стройка снизу похожи на муравейник, поэтому Нираги машет ногой, притворяясь, что давит невидимых муравьев.  — Засчитано, — говорит Чишия сквозь вой ветра, треплющего ему волосы, — мне понравилось. Оригинально. Необычно. Впечатление составлено.  — Еще бы не понравилось, — хмыкает Нираги и, подумав, плюет вниз с высоты, провожая каплю слюны до встречи с засранной бетономешалкой.  Чишия не отвечает – ночной ветер свистит между пустых комнат, разносит химозный запах шпаклёвки. Трахаться тут точно не стоит, даже если место в следующий раз найдётся.  — И какое же? — вдруг спрашивает Нираги, не ожидая сам от себя.  — А? — Чишия поворачивает голову, лениво поднимает бровь.  — Впечатление. Ты сказал, оно составлено. Обо мне, да? Ну так я спрашиваю, какое оно, черт возьми.  Чишия прячет лицо за волосами, как будто Нираги так сложно будет разглядеть за ними, что он опять, мать его, лыбится, ну сколько можно.  И не важно, что улыбка у него такая, что всё в Нираги плавится. Соблазнительная и порочная, чтобы плотнее впечататься в подсознание, а потом приходить по ночам и мучить эрекцией, как сонным параличом.  — Технически, я составил о тебе впечатление еще тогда, в первый раз, у секонда.   — О как, значит.  Нираги шмыгает носом, чувствуя, как оттуда начинает течь, потому что ночи сейчас холодные. Как будто он плачет в предвкушении Чишииного приговора. Умереть не встать.  — Ну и чего там? — Ему уже не терпится, и Чишия это видит, потому и тянет интригу, а потом в нём наконец-то просыпается совесть, и он отвечает, глядя на Нираги исподлобья, как пантера перед прыжком:  — Ты моль, Нираги.  Нираги делает глубокий вдох, потом такой же глубокий, шумный выдох, просто чтобы найти каплю самообладания. Затрахали со своей молью, честное слово.  — Какая ещё моль? — Он стучит языком по зубам, проверяя, прочно ли сидит штанга, которую он у Чишии таки забрал.  — Моль уничтожает всё, что видит, — говорит Чишия негромко, — залетает в полный добра магазин и ест хорошие, качественные вещи. Даже если не может съесть их целиком, обязательно подъест, просто чтобы оставить свой след. Живёт с этой философией, прикрывая ею полое нутро. Вот и ты такой же, — завершает полуулыбкой, в свете зажегшихся на стройке фонарей вполне себе ничего, а не просто горячей.  Сторож проснулся, значит, скоро им крышка.  — Ты так хорошо меня понял за две встречи, вау, — ухмыляется Нираги, качая головой, — охренеть терапевт. Так и тянет тебе вернуть добро и тоже мозги вправить, но, типа, знаешь, вручную.  Чишия смеется, ёжась на ветру.  — Как мило. Спасибо, Нираги-сан. Но к сожалению, я не терапевт, а только бывший хирург-реаниматолог. На такой работе удается повидать и мотыльков, и молей, и кого вообще угодно. Клинических разрушителей видно сразу, такая у меня, считай, профдеформация.  Нираги моргает, не сводя глаз с его мягкой, умиротворенной физиономии.  — А мотылёк это кто?  — Созерцатель, — отзывается Чишия, — тот кто просто наблюдает, но пока не действует. Позволяет плохому случаться.  — Ты, типа? — уточняет Нираги, делая вид, что от скуки.  Чишия молчит, и Нираги думает, слава богу, странная какая тема, мотыльки и моли – дичь. Думает так, а внутри почему-то всё равно ждет ответа.   Чишия вздыхает и смотрит прямо на него, улыбается – Нираги резко дергает головой, против своей воли.  Чёрт.  — Нет, я не мотылёк, — говорит Чишия, — я же здесь, с тобой. И не позволяю плохому случиться. Это уже в районе божьей коровки. Они тлей едят, а были бы побольше, то и моль бы и осилили.  — Иди нахер уже! — не выдерживает Нираги и отворачивается, смачно плюя куда-то вниз, пока Чишия смеется таким странным, перезвончатым в холодном воздухе смехом, что Нираги верит, этот звук в сегодняшних снах перекроет ему все картинки.  То, что сны будут, сомнению уже не подвергается. — Нираги-сан, — Чишия склоняется вперед, чтобы поймать дикий взгляд Нираги, смотрит понимающе, аж тошнит, — если вдруг тебе нужна любовь, то я вряд ли тот, кто сможет тебе помочь. — Закатай губу, кому твоя любовь сдалась? — Нираги с силой пинает его по ноге. Чишия охает, но опять зачем-то смеётся, а Нираги хочется записать его смех на диктофон, реверсировать и пытать им потом заключенных на работе.  — ..но если тебе вдруг нужен тот, с кем можно будет, ну знаешь, хорошо поболтать, то мне кажется, мы поладим, — заканчивает Чишия и отвечает Нираги пинком, неожиданно сильным, заставляющим зашипеть и схватиться за голень.  Пора спускаться вниз, подсвечивая себе ступеньки фонариком.  — А почему бывший? — Нираги, кряхтя, поднимается и упирает ладони в колени, даже не думая протянуть Чишие руку, — ты сказал, ты бывший хирург.  Чишия спокойно встает сам, отделавшись коротким вздохом.  В его глазах на одну секунду мелькает что-то другое, но Нираги решает не вглядываться в темноте.  — Надоело созерцать, — бросает Чишия и идёт к ступенькам, не дожидаясь его.  Нираги думает, да, ему нужно с кем-то болтать. Хорошо и стабильно раз в неделю, после кусательно-поцелуйной сессии.  Ему хочется думать, что то, что он делает на следующий день – тупое спонтанное решение, но на самом деле Нираги решил всё в момент, когда Чишия во второй раз обозвал его молью – ну там, напротив подъемного крана, вылизав ему рот и отковыряв пирсинг, как нехер делать.  Он не звонит в дверь, потому что не звонит вообще, никогда, принципиально – только грохочет по дереву кулаком, зная, что внутри кто-то по-любому вздрогнул и что-то уронил.  — Да? — Усаги открывает, и Нираги пулей заносит ногу в проём, готовый опередить её кроличьи инстинкты и дать защемить себе ступню, но не порушить свои планы.  Она ему совсем не рада, Нираги даже визуализировать сложно, как это – Юзуха Усаги ему улыбается, проще глаза себе выколоть. Впрочем, были бы ему нужны её улыбки, он бы пришёл к ней с букетом из конопли и бонгом вместо бутылки саке.  — Ты, это.. не злись, Усаги-чан, серьезно.. я лишканул.. лишковал постоянно.. не хотел тебя пугать, честно.. просто прикалывался. Прости меня, окей, да? Он звучит, как школьник у доски позора, просящий амнистии перед классом, и это до жути убого, но, наверное, никакой сраной разницы нет, потому что реакцию Усаги он предвидел в любом случае.  — Уходи, Нираги, — нервно трясёт чёлкой она и тянет дверь к себе, а Нираги спокойно убирает ногу, потому что всё, что хотел, сказал.  «Сучка сраная» – ругается он и хвалит себя за то, что только в мыслях. За дверью глухо ойкает и что-то с грохотом роняет Усаги – кажется, она высунулась к нему с контейнером для протеина. «Ну что, ублюдок, кто тут моль теперь, а кто чёртов мотылёк? То-то же, мразь».  Чишия думает, что самый умный, но моль, чёрт возьми, ест не всё подряд, а сраную шерсть. А Нираги больше, чем сгрызенная с языка штанга.  Он смотрит на свой телефон, бежит глазами по буквам нового контакта.  «Шунтаро Чишия». Над гадкими прозвищами время подумать у Нираги ещё будет.  Сегодня они с Самурой идут в секонд-хенд вдвоем.