Я тебе верю

Кемпинговая стоянка, с её столиками и лавочками, остаётся позади. Лесная тропинка петляет меж ёлок и молоденькой терновой поросли, окутанной лентами плотного молочно-белого тумана. Даниил уверенно идёт вперёд, так, словно ему и фонарь не нужен, так, словно знает здесь каждую ложбинку и каждый камушек. Никита торопливо шагает следом, озираясь по сторонам. Лес ночью ощущается совершенно не так, как днём. Где-то высоко, в ветвях вековых деревьев, свистит ветер и ухают совы. Подошвы китайских кроссовок предательски скользят по покрытой инеем траве. Длинные колючки кустов с отвратительным звуком царапают кожу дублёнки. Ник не умеет хорошо ориентироваться в темноте. Он вообще ещё не умеет здесь ориентироваться, потому очень старается не отставать от Нила. Они спускаются вниз по скользкому от инея, крутому, каменистому склону, цепляясь за поросль молоденьких дубов, и вскоре оказываются на самом дне глубокого оврага. Здесь ещё темнее и, кажется, холоднее. Никита шарит светом фонаря по камням и старым корягам, прислушивается, хмурится. — Нил, — зовёт, и сразу офигевает от того, как гремит голос. — Здесь рядом речка? — Здесь небольшой ручеек, — улыбается Даниил, притормаживая. — Дальше он разливается в полноводную реку. Мы здесь легко перейдём на тот берег. Я хочу показать тебе Убежище. — Убежище? — хмурится Ник, нагоняя его, затягивается вейпом и смотрит, как свет красного диода отражается от наледи на жухлой траве и дубовом опаде. — В самом начале, четыре года назад, так уж вышло, что мы как-то сдружились с ребятами, — начинает Нил на выдохе, медленно следуя вперёд по тропинке среди лысых кустов. — Ты же знаешь, времена тогда были… — хмыкает, ненадолго умолкая, и пытается подобрать слово. — Другие. Все были в шоке. Жизнь менялась, многим приходилось переезжать. Женька, Лёлик и Ромашка не отсюда. Нас всех свела война. Судьба свела, наша земля свела, дающая сил каждому из нас, то, что живёт в ней веками — я не знаю, что свело нас. Так получилось. Первой появилась Женька. Её, несмотря на то, что все были напуганы и шокированы происходящим, Лель со свитой, конечно, начали чморить. Ну, Женя никогда и не скрывала толком, что она… — Даниил тяжело вздыхает и щелкает зажигалкой, прикуривает, выдыхает дым. — Другая. — Другая? — хмурится Никита. — В каком смысле? — Ты же видишь, как она выглядит и ведёт себя, — криво усмехается Нил. — Ты, я, Лёлик или Ромка — да любой пацан для неё представляет исключительно дружеский интерес, а то и вообще не представляет. Лель начал её задирать, она дала ему в бубен. Я попытался вступиться за неё, но, как выяснилось, она и сама в состоянии навешать Леляку. А потом сбежались его гиены, которых раньше было трое, и… Она закричала. Пронзительно так — аж уши заложило. А на следующей день в спортзале на втором выпало стекло. Вадик неудачно курил под окнами. — И что? — спрашивает Ник, внутренне холодея. — И нет Вадика, — с усмешкой пожимает плечами Данька. — Башка — отдельно, тушка — отдельно. С тех пор Женьку все стараются обходить десятой дорогой. Думают, это она тогда убила Вадика. А я просто сдвинул её учебники и сел к ней за парту на третий день. С тех пор мы дружим. Потом появился Лёлик. Уже ближе к маю. История повторилась, как всегда. Приветственный комитет в лице Леля со свитой, своего никогда не упустит. Мы с Женькой ломанулись на выручку. Лёлик — так себе боец, но ничего. Трое на трое — нормально. Подрались мы на баскетбольной площадке, потом пошли курить за школу, Женька села на ступеньки, зажала порез на ладони, а Лёлик просто присел рядом, растёр ладони и остановил ей кровь. Вот так легко. Глядя на них тогда, я понял, почему он с нами. Он такой же. Как Женя. Как я. Он, может, до войны не знал об этом. Просто стресс… — Нил затягивается, цокает языком, выдыхает дым, — он пробуждает во многих те резервные способности, которые спали десятилетиями, потому что в них не было необходимости. А оно, ты ж понимаешь, дальше идёт по накатанной. Рыбак рыбака. Последним появился Ромашка. Ну, как — последним. Я думал, что он последний. Долго думал. До того, как встретил тебя. Ромка влился в нашу небольшую компашку как-то мягче остальных. Были последние учебные дни. Удивительно, но оффлайн. Он просто вошёл в класс, его представили, он прошёл в самый конец, сел к Лёлику за парту и сказал: «Привет всем. Ты Нил, ты Женька, ты Лёлик. Я вас всех уже знаю. Я вас видел, и мы все дружили» — и, с тех пор, мы все дружим. Тем первым летом, которое провели вместе, мы, гуляя по лесу, нашли пещеру. Ты знаешь, какие тогда были настроения. Все были шокированы, напуганы — не знали, чего ждать. Это сейчас нас уже ничем не удивить, и мы практически к любой хуйне готовы. Тогда оно ещё в новинку было. И мы решили, что пещера станет нашим Убежищем. Никто о ней не знал — только мы. Мы там прибрались, облагородили всё, натаскали спальников, одеял, подушек, горелок, консервов, шмоток разных, всякой полезной и малополезной херни. С тех пор Убежище — это место, где мы встречаемся, когда не гуляем в городе и нет возможности пойти к кому-то из нас домой, — пожимает плечами, придерживает ветки кустарника и останавливается перед небольшим, но быстрым каменистым ручейком. — Нам на тот берег, Зефирка. — Я понял, — кивает Никита, наблюдая, как Нил лихо прыгает по острым скользким камням, даже не глядя под ноги. Козырь тоже вдыхает поглубже, не понимая, нахрена, и прыгает. Получается у него куда хуже, чем у Шептуна. Китайские кроссовки явно не годятся для таких прогулок. Подошвы скользят по мокрым, покрытым тонкой коркой льда камням. Никита матюкается, чувствуя, как сердце бьётся под кадыком, едва не шлепается в воду, но берега всё же достигает. Соскальзывает с камня и летит, ещё успевая подумать, что мордой прямо в песок, но нет — в руки Нила. Тот улыбается, склоняя голову набок, и сквозь полумрак заглядывает Никите в глаза. — Ты как, Зефирка? — спрашивает тихо, разжимая хватку. — Нормально, — Ник одёргивает дублёнку и перехватывает фонарь удобнее. — Как ты понял, что я пятый? — Почувствовал, — пожимает плечами Даниил, направляясь вперёд, и гравий шуршит под подошвами его ботинок ненормально громко. — А потом подумал, что пять — правильное число, магическое, — он подаёт руку Нику, помогая взобраться повыше. — М? — не понимает Козырь, но за протянутую ладонь хватается. — Пять чувств, пять стихий, пять концов звезды, — улыбается Данька. — Мы все встретились зачем-то. Только неясно было, зачем нас свела судьба, пока мы не собрались вместе. Ты — последний элемент. Теперь мы в сборе. Цепь полная и замкнутая. Скоро мы узнаем, для чего нашли друг друга. Случайностей не бывает, Ники. Всегда есть причины. — Жизнь — это череда совпадений и случайностей, — пожимает плечами Ник, глядя, как свет фонаря начинает тускнеть и мигать. — Нет никаких причин, судьбы и высшего замысла. Если существует бог, то он не тактик и не стратег, Нил. Он — ребёнок с увеличительным стеклом над муравейником, — фонарь гаснет, Козырь щёлкает кнопкой и чертыхается. — Блядство! — Всё нормально, — спешит заверить Даниил, но его фонарь тоже гаснет. — Какого хуя? — только и выдыхает Никита, чувствуя, как мёрзнут пальцы. — Череда совпадений и случайностей, — судя по голосу, Нил ехидно лыбится. Ник тяжело вздыхает, лезет в карман за телефоном, пытается снять блокировку, но сначала сенсор не реагирует на прикосновения, а после экран и вовсе гаснет. — Волшебно, бля! — выплёвывает Козырь, фыркает, понимает, что вейп тоже сдох; Даниил прикуривает сигарету и смеётся. — Чего ты ржёшь, деб!.. — договорить Никита не успевает — тишину ночного леса прорезает пронзительный высокий вопль. Козырь вздрагивает всем телом, переводит на Нила взгляд и выдыхает с паром: — Ты слышал? — Слышал — что? — не понимает тот. И, когда по берегу, вместо обычного испуганного крика, разносится отчётливое: «Нет!» — Ник делает первое, что приходит в голову. Он просто хватает Даниила за руку. И, когда второе «Нет» гремит вдалеке, Козырь с Шептуном переглядываются. — Это откуда? — спрашивает Нил. Никита только хмурится и прислушивается, не понимая, откуда идёт звук. В горах, в лесу акустика другая. — Как ты сделал это? — не затыкается Даниил, пока Никита не шикает: — Захлопни форточку, Нил! Ты мешаешь! Тот, конечно же, немедленно надувается и затыкается — только пыхтит недовольно. И, когда Ник уже готов даже обеспокоиться вопросом: «Какого, собственно, хуя?!» — «Нет!» превращается в отчётливое и отчаянное «Помогите!» Бабские замашки Шептуна перестают волновать Козыря мгновенно, а ноги, кажется, сами несут вперёд по покрытой инеем траве — хрен знает, куда: вперёд, по берегу, во тьму. Никита даже не сразу понимает, что тащит за собой Даниила, что так и не отпустил его руку. Замёрзшие пальцы с трудом удаётся разжать. Никита присматривается, продолжая мчаться хрен знает, за чем, и отчётливо видит белый огонек впереди — там, где ручей становится шире и уже больше походит на реку. Данька позади матюкается, пыхтит, несётся, как лось в период гона, орёт: — Куда ты прёшься, придурочный! Зефирка, бля! Ник! Подожди меня! Идиота кусок! Зефир! Стоять! Кто там его слушает?.. Тут важно — не упустить огонёк. Ник на этом всецело концентрируется. А огонёк петляет вдоль берега и явно уводит в лес. Крики сменяются треском и руганью. Козырь отчётливо слышит хруст веток и чьё-то сбитое дыхание. Правда, не очень понимает: это у него в голове, или просто Нил позади влетел ебалом в ельник, снося на своем пути молоденькую поросль. Дыхание сбивается, сердце оглушительно лупит прямо в горле, но Никита, не сбавляя скорости, мчится за огоньком, отмахиваясь от колючих веток, оступаясь на камнях, поскальзываясь на покрытой наледью траве. Тормозит он тоже резко. Аккурат там, где река изгибается, и русло сужается. Тормозит потому, что, наконец-то, нагоняет огонёк. И это не светлячок, не свет фонарика или экрана телефона. Это просто светящийся белым клубочек. Сгусток света из тонких подвижных лучей. Сгусток этот застывает, зависая в воздухе, и начинает сиять иначе. Как лампа накаливания во время скачков напряжения. Ник не понимает, в чём дело, пока клубок, вспыхнув ярче, не трансформируется, приобретая очертания пацана. Того самого — с дороги. Никита стоит, как заворожённый, выдыхает клубы пара, чувствуя, как сердце ебошит в горле, и смотрит широко распахнутыми глазами. Смотрит на забрызганные кровью белые кроссовки, на испачканный изумрудный спортивный костюм и бело-зелёный бомбер с надорванным рукавом. Смотрит на мёртвые, выцветшие глаза на бледном, полупрозрачном лице пацана, у которого нет половины башки. Реально нет, без приколов. Вся правая часть головы — одно сплошное багровое месиво из мозгов и костей, и вниз по лицу, тёмными густыми ручейками, стекает парующая кровь. Ник чувствует, что тошнота волной подкатывает к горлу, наблюдая, как тяжёлые капли срываются вниз, разбиваясь о покрытую инеем траву. Они паруют и топят лёд. Тяжёлый, тошнотворный, солоноватый запах тёплой крови окутывает поляну. Он кажется настолько густым и всепоглощающим, что в нём растворяется даже аромат хвои. Никита думает, что будет блевать. Он почти уверен в этом, когда запыхавшийся Данька, матюкаясь, тормозит позади и присвистывает — протяжно, тихо, удивлённо. — Игорёк? — вроде бы выдыхает он, но Ник не вслушивается, потому что мёртвый окровавленный пацан напротив протягивает руку и манит к себе, шепча ненастоящим, каким-то нечеловеческим, замогильным голосом: — Никита, помоги мне. — Как?! — только и успевает выкрикнуть Козырь, а призрак уже парит юркой мерцающей тенью, уносясь вперёд — к быстрым водам горной реки и острым камням. — Погоди! — сорваться следом — легче и быстрее, чем взвесить всё и обдумать. Ник даже понять не успевает, как прыгает на первый камень под гулкое «Нет!» Даниила. Китайские кроссовки — как убеждается Никита — дерьмо то ещё. Подошвы скользят по покрытому льдом и какой-то мелкой порослью граниту. Замша мгновенно промокает. Ник оступается, едва не срывается. В темноте не разобрать, где камни есть, а где их нет. Речка быстрая, вода пенится. Козырь не знает, в какой момент это происходит — он просто плюхается в воду, не понимая, откуда её столько. Холодом выбивает воздух из лёгких, сердце в горле заходится, Ник барахтается, как слепой котёнок, но никак не может коснуться ногами дна. Намокшая одежда тянет, сковывая движения, волны накрывают с головой. Никита цепляется за камень, но гранит под ладонью скользкий. Мелкие ракушки вспарывают кожу, поток тащит дальше, и, в какой-то момент, когда вода захлёстывает с головой, Козырь слышит, как в реку с матом сигает Шептун. Как оказывается на берегу — Ник не знает. Он немного приходит в себя уже на гальке, дрожа всем телом, надрывно кашляя и явно пытаясь выблевать потроха. Нил валяется рядом — мокрый, дрожащий, запыхавшийся и без куртки. — Ты конченый, бля, — клацая зубами, с трудом выдавливает из себя он, так и не восстановив сбитое дыхание, отжимает мокрые волосы, сплёвывает воду и поднимается на ноги, за шкварник поднимая Никиту следом. — Шевели жопой, Зефир! Вставай! Ты же не хочешь околеть здесь?! Идём, ну! — тащит за собой, а Ник даже ответить не может, даже слова из себя выдавить. Просто потому, что зуб не попадает на зуб, просто потому, что трясёт всего, лёгкие будто сотней игл прошивает, а мышцы скручивает, словно после изнуряющей тренировки. Купаться в горной речке в ноябре — это, оказывается, больно. И Никита удивляется: откуда в Данииле столько энергии, чтобы с такой прытью переть вперёд. А он прёт, и Ника за собой тащит, и попутно подхватывает с гальки свой рюкзак и куртку. Колючие ветки царапают лицо, ноги отказываются двигаться, колени подгибаются, и Никите кажется, что от холода он сейчас просто сдохнет, когда Нил что-то дёргает, чем-то хрустит, а после заталкивает Козыря в непроглядную тьму. Вокруг гулко, до звона в ушах, странно и непривычно. Пахнет чем-то непонятным. Снаружи будто ветер воет, а внутри… Это место словно жрёт звуки. Разобраться в себе Ник не успевает, дрожа и клацая зубами. Нил шуршит чем-то, рвёт целлофан, хрустит ветками, шелестит бумагой, а через секунду уже чиркает спичками и разжигает костёр. Никита только хлопает мокрыми слипшимися ресницами, не понимая, как Диниилу так легко удалось разжечь пламя, а тот уже во всю потрошит какие-то пакеты, вытряхивая на твёрдую породу под ногами спальники, одеяла и барахло в зип-пакетах. Раздевается Нил тоже быстро, стаскивая с себя мокрое тряпьё и одним комом швыряя куда-то ко входу в пещеру. Ник, продолжая клацать зубами, наблюдает за ним и убеждается: посмотреть есть на что. Даниил красивый. И, возможно, бисеринки воды, переливающиеся в отблесках пламени, на загорелой коже смотрелись бы ещё лучше, если бы не дубак на улице, если бы Нила так не мурашило. — Я чувствую, как ты зыришь, — клацая зубами, с трудом выдавливает из себя Шептун, стаскивает трусы и кутается сразу в плед, а сверху — в спасательное одеяло. — Не сиди истуканом, раздевайся, придурочный. Ник только кивает и, последовав примеру Нила, стаскивает мокрое барахло. Плед, который достается Козырю, оказывается сиреневым. Это, откровенно, не имеет вообще никакого значения, потому что Никита тоже кутается сверху в фольгу и плюхается жопой на спальник. Так, наверное, и правда теплее, но доходит это не сразу. Даниил, сидящий рядом, вроде оттаивает быстрее и, уже не клацая зубами, спрашивает крайне тихо: — И чему ты лыбишься, припудренный? — Тому, что это, оказывается, загар на тебе ещё держится, — говорит Никита, внутренне удивляясь тому, как ему удалось выдать целое связное предложение, не клацая зубами. — А я думал, ты просто от природы смуглый. — Ты просто от природы больной, — замечает Нил, раздосадованно качая головой. — Ты хоть осознаешь, что чуть не убил нас? — Ну, не убил же, — пожимает плечами Ник. — Зато телефон утопил. И дудку тоже. Грустненько. — Хорошо, что сам жив, — отмахивается Нил. — Вот, скажи мне, Зефир: ты от рождения такой рехнутый, или это — последствия какой-то психологической травмы? — Тяжёлые тренировки, — сияет Ник так, что аж скулы сводит. — Меня часто неудачно били по голове. Ну, и, конечно, спасибо твоей сестре, ты, в целом, в курсе, что у меня с детства много печальных историй, связанных с травмами башки. — Да, — тяжко вздыхает Даниил. — Не понимаю, почему она не упомянула, что эта печальная тенденция тянется ещё от акушерки, которая уронила тебя в родильном зале… — Может, потому, что я не помню родильного зала? — предполагает Никита весело. — Лады, закрыли тему, — устало произносит Нил. — Согрелся? — Нет, — честно признается Ник. — А похуй! — скалится Шептун ехидно. — Сидеть всю ночь мы здесь не будем. Надо валить, пока совсем не похолодало. Я тебе приготовил спортивки, кроссовки, пайту и ветровку Ромашки. Кроссы сорок второго, тебе как раз будут. Носки рядом в пакете. Плавки, уж прости, искать не стал. Сейчас максимально быстро одеваемся и валим домой. — К тебе или ко мне? — Никита ловит себя на том, что никак не может перестать улыбаться. — Если можно, к тебе, — Даниил как-то резко никнет, мгновенно растеряв всю свою спесь. — Я Эмму вечером покормил, уложил и свалил за пятнадцать минут до того, как у Толика начался сеанс, так что, подозреваю, любимый родитель сейчас в бешенстве. Не хочу скандалить с ним среди ночи и будить малую. — Скандалить? — хмурится Ник. — Я опять не помог с освещением и акустикой во время его представления, — язвит Нил ядовито. — Папенька, надо думать, зол и огорчён, но мне так поебать, что стыдно сказать. — Идем ко мне, — кивает Ник, выдыхая облачко пара. — Шмотки тоже захватим, у меня на заднем дворе к утру протряхнут. Согреемся, поужинаем, останешься на ночь. Что скажешь? — Мне кажется, Макс скоро спросит, не хочу ли я официально сделать тебе предложение и переехать к вам насовсем, — ехидно скалится Данька. — Иди в жопу! — ржёт Ник, впечатывая кулак в его плечо. Нил перехватывает запястье. Ржание обрывается само по себе, укатываясь эхом куда-то в глубины пещеры. Руки у Дани теплые. Никита смотрит на него и медленно моргает. Даниил ведёт подушечкой большого пальца линию по запястью. Сердце, бьющееся в горле, кувыркнувшись пару раз, бухается в пятки. Ник инстинктивно облизывает губы. Тело готово потянуться вперёд само. Уже почти тянется. Но где-то снаружи с треском и оглушительным грохотом что-то падает. Летучие мыши, перепуганные звуком, с пронзительным писком вспахивают из-под сводов и чёрным шумным облаком уносятся вглубь пещеры. — Бля! — Никита с позорным бабским визгом отшатывается. Ощущение, что мыши запутались в волосах, не проходит, потому Козырь, рефлекторно отскакивая, начинает ерошить влажную шевелюру. Шептун — падла такая! — смеётся, запрокидывая голову, выставляя на обозрение беззащитно открытое горло. — Ты испугался, что ли? — сквозь смех выдавливает он. — Это просто мышки, Зефирка. Они безопасны. — Иди ты в задницу! — фыркает Ник, подскакивает и, шипя от холода, начинает натягивать на себя шмотки из пакетов. — И сколько здесь ещё этой дряни? — Полная пещера, детка, — лыбится Даниил, тоже начиная одеваться. — Они здесь веками живут. Это мы к ним в гости пришли. — Ебал я! — выплёвывает Козырь, злобно шнуруя кроссовки. — Сильно сомневаюсь, — Шептун смеётся. — Валим! — решительно провозглашает Ник, накидывая капюшон и застёгивая куртку под горло. — Мне эта дрянь в кошмарах сниться будет! Стада нетопырей на меня ещё не нападали! — Они не живут стадами, деточка, — продолжает ржать Нил, тоже накидывая куртку. — И это ты вторгся на их территорию, так что нехуй тут кипеть, — он скидывает мокрые шмотки в пакет, берёт фонарь, подхватывает рюкзак и заливает костёр водой из бутылки, коих обнаруживается поблизости великое множество. — Валим, Зефирка. Великий боец… Я и не знал, что ты такая истеричка. — Пошёл в жопу, дебил! — шипит Никита, но закрыть вход в пещеру каким-то странным высоким плетнем из веток, травы и камышей, Нилу всё равно помогает. — Погнали, принцесска, — лыбится Шептун. — Нам отсюда к мосту на восток. Ник хрен знает, где тут восток, потому топает следом за Даниилом, не задавая вопросов. Они пересекают дубовую рощу, огибают овраг, поросший высоченными огромными деревьями, названий которых Козырь не знает, и поднимаются вверх по склону, покрытому жухлой обледеневшей травой. У Ромашки, оказывается, вполне нормальные пумачи. Не самые удобные, конечно, узкие, но хоть подошва не скользит так пиздецово. Никита с трудом поспевает за Даниилом, но вскоре лес редеет. Они выбираются к небольшому мостику, поднимаются на него и выходят на дорогу. Она узкая и старая, но асфальтированная. Вдоль неё, конечно же, ни одного фонаря, но Нил ориентируется легко. Он вроде бы прислушивается, хмурится и кивает самому себе, а потом оборачивается к Никите. — Идём, Зефир, — говорит негромко. — По опушке я тебя не потяну, но нам лучше ускориться. Мы не одни здесь. — Это я уже понял, — хмыкает Ник, очень стараясь, чтоб получилось не слишком ехидно, но куда там, бля. — Расскажешь мне, кто такой Игорёк? Нил даже сбавляет шаг немного. Оглядывается на Никиту, тяжело вздыхает. — Года два назад перевёлся к нам один пацан, — начинает на грани слышимости Данька, шарит по карманам, будто сигареты ищет, вспоминает, наверное, что они мокрые в пакете с барахлом, морщится, и тяжело вздыхает. — Странный он был. Но не по-нашему странный, а иначе. Такой себе… — пытается подобрать слово, но явно затрудняется. — Эльф, короче. В нём не было никаких… Ничего такого, что есть в тебе, Женьке или Ромке с Олегом. Игорь был просто как не от мира сего. Но красивый. Эдакий сказочный принц. Хрупкий, голубоглазый, как фарфоровый весь. Не знаю, что тому причиной стало, но Лель одернул Джаника с Барсуком ещё в первый день, когда они собирались Игорьку, как и всем новеньким, устроить радушную встречу. Из того, что мне известно о нём, Игорёк любил стихи писать и долго гулял по лесу, обычно, вечерами. В тех местах, откуда он приехал, только красная глина и степь. Лесов нет. Он не общался ни с кем близко. Чисто привет-пока. Всё в телефоне со своими стишками. Отучился он с нами два с лишним месяца. А в ноябре — не помню числа — пропал. Просто ушёл в лес после занятий, и больше его не видели. Конечно, искали все: участковый, спасатели с собаками, неравнодушные соседи, одноклассники — прочесали весь лес поблизости. Игорь просто растворился, будто и не было его. — Судя по тому, что мы видели, Игорь просто убился, — не может смолчать Никита. — Судя по тому, что мы видели, Игоря просто убили, — криво усмехается Даниил. — Призраки не появляется от нехуй делать, Зефирка. Призрак — это душа, которая не может найти покой. Душа, которая не может покинуть человеческий мир и уйти в загробный, потому что здесь её что-то держит. Незаконченное дело какое-то. Призрак — как правило — это душа человека, погибшего насильственной смертью, и покой она обретает лишь тогда, когда повинные получают по заслугам. Если ты увидел Игоря в годовщину его смерти, значит, Игорь пришёл просить твоей помощи. Он хочет, чтобы ты нашёл его убийцу. — Ты тоже его видел! — спешит напомнить ему Никита. Лес по обе стороны от дороги здесь гораздо реже. Вокруг намного светлее. Луна, выглядывающая из-за туч, подсвечивает туман, делая его прозрачно-жёлтым. — Я видел его, потому что видел ты, — улыбается Нил, пожимая плечами. — Я эмпат, Зефирка. Не медиум, как ты, а эмпат. Я могу настроиться на нужную волну при контакте с правильно заряженными вещами. Или людьми. Я впитываю энергию и считываю информацию. Если бы ты не ухватил меня за руку, вряд ли я смог бы увидеть Игоря. — Как Шельма, — немного подумав, заключает Ник, переводя для себя информацию в привычный формат. — Вроде того, — улыбается Даниил, тряхнув влажными волосами. — Почему «Марвел»? — Самая очевидная ассоциация, — пожимает плечами Козырь, притормаживая и присматриваясь. По правую сторону от них, на пустыре, едва различимо в полумраке, виднеются руины. Рассмотреть толком, что это, не получается, но Ник хмурится. В темноте это место будто… Светится чёрным. Да, именно так: светится. — Что это? — спрашивает он у Даниила хмуро. — Гарью воняет. — Это сгоревшая лесопилка, — отвечает тот тихо. — Но тебе не может вонять гарью. Она сгорела больше ста лет назад. Гарью может вонять мне. Я даже крики иногда слышу. Но это — норма для меня. Не для тебя. — Я хочу посмотреть, — уставившись на чернеющий остов, медленно произносит Ник. Что-то есть там — в этих обугленных руинах. Что-то, что тянет его. Зовёт к себе. Как… — Как старое кладбище, — произносит Нил, мрачнея. — Я это вслух сказал? — удивляется Козырь. — Нет, — усмехается Шептун, опуская голову. — Но это не роляет. — Мы посмотрим? — не унимается Никита. — Прям щас! — фыркает Даниил. — Даже думать забудь об этом ночью! Там и днём не очень безопасно. А сейчас — так тем более! Никто туда не полезет. Идём домой. Мы уже почти рядом.