Я тебе верю

Никита оперативно собирает валяющиеся на полу носки, футболки и учебники, взбивает постель, находит пижаму и уходит в душ. По полу тянет сквозняком. Ноги моментально начинают мёрзнуть. Окно в конце коридора, конечно же, открыто. Ник убеждается в этом, пару секунд стоит, распахнув его шире, смотрит, как снаружи валит снег, погребая под собой двор и всё, что в нём, вздыхает, с остервенением захлопывает окно и уходит мыться. Горячий душ поверх свежих ссадин, царапин и гематом — как кара небесная. Щиплет так, что завыть хочется. Козырь стоически терпит, глядя, как в водосток уходит красноватая от крови и мутная от глины вода. Исхитряется даже пару дубовых листков из волос вытащить, пока моет голову. Заодно убеждается, что голова цела, а на то, что пространство ванной вращается и кренится вбок, старается не обращать внимания. Были у него сотрясения, Ник знает, что это такое. И это — не оно. Просто по уху смачно прилетело — только и всего. Никита выползает из душа, стирает с зеркала конденсат ладонью, затыкает сток в раковине под ним, выворачивает в умывальник две бутылки перекиси, скручивает полотенце в плотный жгут и, зажимая в зубах, опускает руки в антисептик. Не взвыть не получается, но полотенце приглушает звук и помогает не пугать воем Максима. Ник остаётся, в целом, довольным, и заторможенно наблюдает, как перекись в раковине шипит и пенится. Он позволяет ей уйти в сток, обрабатывает царапины на роже хлоргексидином, а остальные просто не трогает, здраво рассудив, что и так сойдёт. Оконная рама уже привычно поскрипывает на ветру, и Козырь, покидая ванную, этому даже не удивляется. Он подходит, закрывает окно, окидывает взглядом полутёмный пустой коридор, и громко, отчётливо, строго произносит: — Катя, прекращай! Катя, разумеется, не отвечает. Только откуда-то с северного крыла, со стороны пустующих комнат, доносятся топот и смех. Ник качает головой, безмолвно удивляясь тому, что этот пиздец так быстро стал естественным и даже привычным. Козырь подозревает, что дело в разлетевшихся кукушках, но решает обдумать это позже, а пока… Пока он просто забьёт окно клеёнкой. Никита спускается в гараж, попутно удивляясь, как же зверски внутри воняет выхлопухой, находит широкий строительный скотч, молоток и гвозди. Успевает вернуться наверх и взобраться на подоконник, когда по дому разносится трель дверного звонка. Ник не сползает. Ещё чего. Он усердно обклеивает раму скотчем, набирает штук пять гвоздей, зажимает их меж разбитых губ и, подхватив молоток, выпрямляется с куском клеёнки. Нил вроде говорит с Маком внизу, но за шелестом Никита не особо различает. Разбитые руки стоят матом, клеёнка скользит, подоконник узкий для лапищи Ника. Он чертыхается, пытаясь устроиться удобнее, ловит клеёнку, всё норовяшую выскользнуть из рук, подхватывает молоток, пришпиливает угол целлофановой плёнки гвоздём и примеряется, когда слышит за спиной шаги. — Ты как раз вовремя, — неразборчиво бухтит Козырь, продолжая удерживать гвозди губами. — Иди подержи… — договорить он не успевает, получая такой чувствительный толчок в спину, что едва не вылетает наружу. Не вышибить стекло помогает только близость гардины и скорость реакции. Ник озирается ошалело, и как раз в этот момент на ступеньках появляется Нил, а рядом с ним шипящая, изогнувшая хвост Гнуся. — Зефир! — Шептун оказывается рядом в рекордно короткие сроки, обхватывая бока ладонями, стаскивает Ника с подоконника и отбирает у него молоток. — Что ты, нахуй, делаешь?! — Она толкнула меня, — охуело хлопая ресницами, не в кассу сообщает Козырь. — Маленькая дрянь меня пыталась вышвырнуть из окна! — Нехер было лезть туда одному, — Нил забирает у него молоток, осторожно вытаскивает изо рта Никиты зажатый в уголке губ гвоздь, качает головой и, бросив рюкзак на пол, запрыгивает на подоконник. — Придержи клеёнку. После первого удара молотком по шапочке гвоздя, тусклая лампочка в конце коридора начинает мигать. — Этой только хуйни нам не хватало, — морщится Нил, прибивая второй угол клеёнки. — График, — пожимает плечами Ник, отдаёт ему третий гвоздь и, склонившись, осторожно отодвигает подальше Гнусю, трущуюся о ноги. — Девочка, отойди. — А где степлер? — спрашивает Нил, лупит по гвоздю, и в этот момент свет вырубается. Шептун глухо воет и матерится. — Что там? — с паром выдыхает Никита. Кошка в углу злобно шипит. — По пальцу въебал, — глухо стонет Даниил, мотает рукой, тянет пострадавший палец в рот… Никите кажется, что в коридоре становится всё холоднее, и дело тут не в сквозняке. По полу тянет холодом. Создаётся впечатление, что паркетные доски на мгновение покрываются тонкой корочкой наледи. Ник пытается нащупать пятна крови Нила на полу — и не находит. — Слазь! — решительно командует Никита, стаскивая Даниила за подол пайты. — Давай, спускайся, нечего там торчать! Гнуся издаёт протяжное злобное шипение и, топорща шерсть, напоминает снежный шар, застывший в углу. — Мне ещё два гвоздя! — не унимается Нил. Звонкий детский смех доносится со стороны ступенек, а следом за ним — топот. Никита застывает, как к месту примёрзший. — Нет уж, хватит, — твёрдо произносит он, медленно поворачиваясь в сторону лестницы. — Ты же слышал? — Слышал, — хмыкает Даниил, подхватывая на руки шипящую кошку. — Ну и что? Я не боюсь их. И ты не бойся. Ты в своём измерении, а она в чужом. Подумай, кто из вас здесь сильнее, и кому, на самом деле, стоит бояться, Зефирка. Она же жрёт тебя, — негромко продолжает, успокаивающе поглаживая кошку. — Она питается твоим страхом и становится сильнее. Ты сам её кормишь. Оттуда у неё и взялись силы, чтобы толкнуть тебя. А ты закрой буфет. Прекрати бояться её. Она просто маленький, слабый сгусток эктоплазмы. Закрой кормушку — и это свяжет ей руки. — Какой ты умный у меня, — язвительно тянет Ник, подхватывает его рюкзак с пола и направляется в свою комнату. — Ну, должен же кто-то из нас быть умным, — хмыкает Даниил позади, сгребая в подол пайты молоток, банку с гвоздями и рулон скотча, и догоняет Никиту. — Зато ты у меня красивый, — улыбается, перехватывая Козыря поперёк живота свободной рукой. Касание отзывается такой болью, что Никита воет, моментально выворачиваясь. — Не смей подлизываться, Даня! — возмущённо выплёвывает он. — О, ну, не бесись, Зефирка, — сияет в ответ этот дебил. — Хотя нет, бесись! Так ты ещё очаровательнее! — Иди в задницу! — максимально ровно, насколько это возможно, отвечает Ник. — Ты чай будешь, внебрачный ребёнок охотников за привидениями? — Не, — улыбается тот; они заходят в комнату. — Меня дома покормили, наградили кувшином целебной мази и торжественно отправили к тебе, клятвенно пообещав Эмму утром покормить. Я, конечно, ей ещё вечером напишу, чтобы убедиться, что Толик там не сжёг дом и не вызвал никого, но, в целом, меня благословили, так что я с учебниками на завтра и… — Я вижу, — мягко перебивает Никита, включая гирлянды и окидывая Даниила изучающим взглядом. — Что за словесный понос, Шептун? Ты что, смущаешься? — С чего вдруг? — пытается возмутиться тот, чешет в затылке, отчего тёмные локоны сбиваются к левому плечу, и под взглядом Никиты переминается с ноги на ногу. Ник улыбается. На Данииле чёрные джинсы без вентиляции, что не может не радовать, такая же чёрная пайта и тёплый чёрный бомбер с белым меховым воротником. — Пижаму взял? — улыбается Никита, забирая у него куртку. — Ага, — кивает Нил. — И химию. И там, в кухне, шоколадное мороженое с солёной карамелью. Хочешь? — Толик не смог не выдумывать, — усмехаясь, заключает Ник, хлопая Нила по плечу. Шептун морщится и шипит сквозь стиснутые зубы. — Покажешь, насколько всё пиздец? — тихо спрашивает Никита, устраиваясь на постели, по-турецки скрещивая ноги. — Да не больший там пиздец, чем у тебя, — отмахивается Нил, склоняясь над брошенным рюкзаком. — Покажи! — упирается Козырь, дёргая за капюшон. — Ты не отстанешь, — с тяжёлым выдохом заключает Даниил, выпрямляясь. — Нет, — скрещивает разбитые руки на груди Никита. — Лады, тогда ты покажешь свои, — хмыкает Нил, состроив нечитаемую гримасу. — Идёт, — легко соглашается Ники, стаскивая мягкую белую флиску. — Что ты напиздел Толику? — Что снёс «козла» на физре, — с абсолютно невинной рожей отвечает Данька, пожимая плечами, и стаскивает пайту. — «Козла»? — усмехается Никита, сползая с постели так, что, выпрямившись, оказывается с Нилом вплотную. — На физре? — запрокидывая голову, заглядывает в смеющиеся глаза сквозь золотистый от гирлянды полумрак. — Я почти не соврал, — с коротким смешком замечает Даниил, протягивает ладонь к пиздюлине на рёбрах Ника и медленно мрачнеет. — То ж хуйня, что у нас сегодня в расписании не было физры, — улыбается Ник, накрывает тыльную сторону руки Диниила ладонью и заставляет прижать пятерню к гематоме. — Смелее, Шептун, она не откусит тебе лапу при самой сраке, — тихо смеётся, опуская голову. — Тебе же больно, — Нил остаётся мрачным, как ноябрьское небо, медленно ведёт подушечками пальцев вдоль кровоподтёков, очерчивает ссадины, проходится по царапине, пересекающей пресс, и накрывает ладонью подвздошную кость, виднеющуюся из-под сползшей резинки пижамные штанов. — А тебе, бля, приятно, — почти даже не насмешливо произносит Ник, в отместку касаясь темнеющего синяка на ключице, царапины на груди, ссадины на солнечном сплетении; Нил накрывает кисть ладонью и улыбается. — Надо намазать мазью? — ехидная, наглая, хитрая язва. — Подорожник приложи, — фыркает Никита, перебирая пальцами, но Даниил руку не отпускает. — Не сезон, — улыбается он, медленно склоняясь. — Подорожник снегом замело, — шелковистые пряди его волос падают Нику на лицо. — Но ты поцелуй — и всё пройдёт. — Печенье готово! — радостно оповещает Максим, вваливаясь в комнату Никиты без стука. Ник и Нил отпрыгивает друг от друга с места, наверное, метра на полтора. — Срань господня, Мак! — взвизгивает Никита возмущённо. — Стучаться надо! — О, ну, извините, бога ради, что я отвлёк вас от углублённого изучения химии, — закатывает глаза Максим, уже собираясь выскользнуть за дверь. — Или чего там? Анатомии? — Травматологии, — выдыхает Даниил тяжело, плюхаясь на край кровати и натягивая пайту. — Ты напугал нас чуть ли не до усрачки! — отчитывает дядю Никита. — В школе не преподают травматологию, — улыбается Макс, выскальзывая из спальни, и добавляет на ходу: — Спускайтесь, я там шоколад сварил. — Блядская Анжелика, — тяжело выдыхает Никита, плюхаясь рядом с Даниилом. Они синхронно падают лопатками на одеяло и переглядываются. — Которая весит девяносто килограммов и может бесшумно сломать шею кому угодно? — скептически хмыкает Нил. — Ему только не говори, а то обидится. — Я всё слышал! — орёт Максим откуда-то с лестницы. — И это после контузии, — шёпотом произносит Никита, округляя глаза в картинном ужасе. — И тогда уже не Анжелика, а Жоффрей! — продолжает дядя гораздо более приглушённо, но голос его всё равно гремит эхом в коридорах. — С ним у нас есть хоть что-то общее! — О чём он вообще? — хмурится Даниил, садясь на кровати. — Бабушка перечитала ему вслух всю «Анжелику», когда ему года три было, — фыркает Никита. — С книгами тогда беда была, ну, и так далее. — Глубокая психологическая детская травма? — скептически хмыкает Нил. — Нет, — улыбается Никита, коротко фыркнув, и поднимается на ноги с твердым намерением идти в кухню за жратвой. — Повторение — мать учения. Бабушка очень любила «Анжелику». Она читала её и мне. Лет в пять. Так что мы с ним наизусть знаем. Всю серию. — Сочувствую, — поджимая губы в странной гримасе, на выдохе произносит Шептун. — Мне в детстве читали книжку про чудовище, живущее в скалах. — Да, оно заметно, — кивает Козырь, возвращая ему гримасу. — Смотрю, по сей день сказывается… — Классная книга, кстати, Зефир! — возмущается Даниил, направляясь за ним. — Про мальчика Андрюшку. Тебе понравилась бы. — Не… — выдыхает Никита, застывая посреди коридора, — сомневаюсь. Разодранную клеёнку на распахнутом окне с шелестом треплет ветер. Ободранный строительный скотч, скрученный клубком, сиротливо валяется у плинтуса. — Вот же блядство! — брезгливо выплёвывает Нил. — Она что, думает, что войну нам объявляет?! — Я не знаю, что — она, — медленно произносит Никита, осторожно подходя к окну, где на подоконнике, выложенные в ровный ряд, лежат гвозди, — но она пугает меня до охуения. — Ну, ничего, — кивает Даниил, выдыхая пар. — Ничего. Я думаю, следующее собрание нам лучше провести здесь, — мрачно заключает он, сканирующим взглядом окидывая коридор. Мак в тёмной гостиной пиздит по телефону с Толиком, ржёт, как конь, и хлебает горячий шоколад из литровой чашки. Никита, закатывая глаза, думает, что, такими темпами, кое-кто может себе очень скоро сахарный диабет заработать, но, разумеется, не озвучивает мысли. Нил фыркает, снимая чашки с крючков, и протирает пиалки, пока Ник возится с печеньем, мороженым и шоколадом. Максим во всю пиздит Толику про здоровое питание, пока Никита нагло поливает шоколадное мороженое сгущёнкой. — Слипнится, Зефирка, — с хитрой рожей заявляет Нил и, отбирая у него жестянку, слизывает зависшую каплю. — Я думаю, мы решим эту проблему, — фыркает Ник, водружает на поднос чашки с шоколадом, тарелки с мороженым и вазочку с печеньем. — Здоровый ужин, как тебе? — усмехается криво. — Поверь мне, не Толику, жрущему во время тревоги в два часа ночи жареный арахис в тёмной кухне, говорить о здоровом питании, — ехидно отвечает Даниил. — Можно ещё коктейльную вишню сверху. — И палку сервелата, — немного нервно ржёт Никита. — Хуле, мы ж уже нашли друг друга. — Тебя этой херне на твоём тхэквондо научили? — скептически изгибает бровь Нил, наклоняется к ящику и берёт оттуда пачку соли. — Я не занимался тхэквондо, — тяжело выдыхает Никита. — Кикбоксинг. Абсолютно другая философия. — В том, чтобы разукрасить кому-то ебало, вообще нет философии, — обречённо закатывает глаза Нил; они поднимаются вверх по тускло освещённой лестнице. — Не понимаю, нахера усложнять. Просто берёшь и делаешь. Философия к этому отношения не имеет. — Нихуя ты, Шептун, не понимаешь, — Ник решает не спорить и сохранить нервные клетки. — Куда уж мне до вас, просветлённых, — ехидничает Нил, распахивая дверь спальни. — Ты пытаешься поссориться? — усмехается Никита, пристраивает поднос на краю письменного стола и находит в полуживом, грязном, потрёпанном рюкзаке химию. — Нет, — Нил плюхается на постель, по-турецки скрещивая ноги, и упирается лопатками в стену, пока Никита лазит в полумраке по комнате, зажигая свечи. — Я просто считаю, что гораздо продуктивнее ебануть противника по башке, допустим, стулом, чем стоять и разбираться в глубинной сути его поведения и особенностях техники. Отпиздил, переступил и забыл — нет смысла усложнять. — Какой ты всё-таки придурок, — качая головой, улыбается Никита, устраиваясь рядом и наблюдая, как отблески пламени свечей, мешаясь с золотистым светом гирлянд, отражаются в зелёных глазах Нила. — Тебе лишь бы отпиздить. — Не мы такие, — пожимает плечами Шептун, тянет к себе пиалку с мороженым и пихает туда печенину. — Жизнь такая. Я вообще белый, пушистый, и за мир во всём мире. Пока меня не трогают. А если трогают, то отпиздить — это самое гуманное из того, что я могу сделать, Зефирка. — Да-да, — улыбается Ник, таская мороженое из своей пиалки. — Слышал я: «Злобное Зло», «Тёмный маг» и так далее. Но кто тебе сказал, что я в это верю? — Не верь, — пожимает плечами Нил. — Ты можешь не верить в чертей и демонов, но это не значит, что их нет, детка. Ты можешь не верить в то, что я явно не из светлых, но не дай тебе то, во что ты там веришь, увидеть меня в бешенстве. А если уж так сложится, что увидеть придётся, лучше отойди в стороночку, схоронись под плинтусом и не мешай. Глядишь, тебя не заденет. Пойми, Зефир: я не контролирую это, оно от меня не зависит. Оно просто… Происходит. Чем сильнее эмоциональная нагрузка, тем выше вероятность, что брошенные мной в сердцах слова… Как бы это? — тянет Данька, медленно облизывая ложку. — Ни одна бабка не вышепчет. — И я должен бояться? — с усмешкой хмыкает Никита, стараясь казаться максимально серьёзным. — Нет, — Нил переключается на шоколад, быстро остывающий в чашке. — Я считаю, что тебе просто лучше знать, с чем ты дело имеешь. — С кем, — поправляет Никита; Даниил непонимающе хмурится. — С кем я имею дело, — крайне раздельно повторяет Козырь. — На данном этапе, я имею дело с весьма помятым, уставшим, слегка сонным пацаном. И всё остальное мне как-то похер. Злобным Злом ты можешь быть для других, если тебе это доставляет удовольствие. Я не против. Для меня ты просто Нил. — Почему у меня есть ощущение, что спорить с тобой бесполезно?.. — качает головой тот, перекидывает тяжёлые пряди волос к левому плечу и убирает поднос с посудой на стол. — Давай учить… — учебник падает на пол и раскрывается на периодической таблице с внутренней стороны обложки. — Химию, — медленно произносит Данька, присаживаясь на корточки рядом с книгой. — Странно, — с паром выдыхает, захлопывая её, подхватывая и выпрямляясь. — М? — не понимает Ник. — Есть ощущение, что я это уже видел, — объясняет Шептун. — Ага, — усмехается Козырь. — Над доской в кабинете химии. — Нет, — отмахивается Данька, плюхаясь рядом с ним на кровать. — Не так, не всю. Как отдельные элементы. Просто не помню, в каком порядке. — Вспомнишь — скажи, — пожимает плечами Никита, тут же морщится и прикусывает губу — каждая ссадина болью отзывается. — Тебе? — Даня тянется к рюкзаку, не вставая, выуживает оттуда горшочек с мазью и командует: — Раздевайся! Ник молча поворачивается к нему спиной, стаскивая флиску. — Ромке можно сказать, — произносит Нил негромко, шуршит пергаментом — и через секунду касается места под лопаткой влажными от мази, прохладными пальцами. — Уж он получше нас в химии шарит. Только у меня есть ощущение, что это… — Шептун вздыхает и щедро плюхает мази на бочину; Ник шипит. — Не химия, понимаешь? — Как же тебя понять, если ты нихуя не говоришь? — бросая косяки через плечо, фыркает Никита. — Сначала вспомни, о чём вообще речь, а потом будем разбираться. — Логично, — тепло выдыхает Даниил в загривок. — Повернись, но не ложись. Ник неуклюже возится среди одеял и покрывал, как медведь в берлоге, путается в простыне, но к Нилу всё-таки поворачивается, и, пока тот сосредоточенно мажет пездюли на рёбрах, пытается вспомнить. Память шлёт в пешее эротическое, но Никита туда не спешит. Вместо этого перехватывает руку Даниила, дожидается, пока тот выпрямится, и заглядывает в глаза. — Знаешь, когда я в больнице в полубреду валялся, тоже видел что-то, — тянет задумчиво, но картинки перед мысленным взором такие размытые и нечёткие, что практически ничего не получается разобрать. — Думал сразу, это ключ к шифру. Но цифр было слишком много. — Вспомнить можешь? — Нил сосредоточенно мажет царапину у Никиты на плече и даже голову не поднимает. — Не знаю, — Ник вздыхает и фыркает. — Может, хватит уже? Я и так весь скользкий от этой хрени. — Зато заживёт быстрее, — не отстаёт Диниил, переключаясь на запястье. — У меня где-то были салфетки из больницы, — перебирая в памяти размытые картинки, задумчиво произносит Козырь. — Если мы их не выбросили, когда паковали вещи, то они в одной из коробок. Пламя свечи, стоящей на краю стола, гаснет так, будто кто-то выдыхает на него. Пацаны переглядываются. — Ники, — тянет Нил, окидывая взглядом комнату. — Ты же соляную дорожку не трогал? — Не, — отмахивается тот, отбирает склянку с мазью и требует: — Теперь ты раздевайся. Нил стаскивает пайту. Свеча на подоконнике гаснет. — Никитаааа́аа? — тяжело выдыхает Шептун, встаёт и идёт к двери. — Тяни сюда свою тощую жопу немедленно! — грозно рявкает он, склонившись у порога. Никита, конечно, не пугается нисколько, но тощую жопу тянет поспешно. И тоже склоняется, прикусывая губу. От их мешающегося дыхания в воздухе образуются облачка пара. Нил тычет пальцем в пол. Ещё одна свечка гаснет. Паркет у порога оказывается девственно чистым, как юная семинаристка. — Я не трогал! — упирается Никита. — Ну, конечно, — ехидно тянет Нил, раздирает принесённую пачку соли и насыпает новую дорожку вдоль порога. — Сама растворилась. — Да не трогал я! — не унимается Козырь. — Ну, это явно был не призрак, — Даниил выдыхает, и пара в воздухе вроде поменьше. — Для того, чтобы такие фокусы проворачивать, ему надо неебически много энергии впитать. Он не мог столько потянуть из вас с Маком. — Так, может, его питает что-то другое? — разводит руками Ник. — Так, может, надо собрать ребят, не дожидаясь четверга? — в тон ему отвечает Нил. Данька пишет в общую группу, потом звонит Эмме, уходит покурить на крыльцо, а после, наконец-то, переодевается в принесённую из дома пижаму. Никита даже не упоминает о том факте, что химию они не открывают. Максим заглядывает ближе к полуночи, хмыкает, глядя на соляную дорожку у порога, и предлагает поужинать. Ник с Нилом, конечно, тактично отказываются. Никита душераздирающе зевает и тушит свечи, оставляя только одну гирлянду над кроватью. — Вы вообще домашку хоть иногда делаете? — снова зевает он. — У нас есть Ромашка, — усмехается Шептун. — Надежда, как правило, только на него и интуицию. — Если я завалю семестровые, Макс меня уроет, — делится подозрениями Козырь. — Не уроет, — Нил мостится, устраиваясь удобнее. — Он у тебя добрый. Да и до семестровых ещё месяц. Всё будет хорошо. Доверься нам. Никита укладывается рядом и решает довериться, по крайней мере, хотя бы попытаться.