Я тебе верю

Они расходятся возле узла связи. Женька с Лёликом и Ромашкой сворачивают направо, Ник с Нилом — налево. Вокруг так хмуро, сыро и пасмурно, что, кажется, совсем скоро стемнеет. Люди торопятся по своим делам, хотя в середине дня прохожих на улицах, по меркам Никиты, маловато. Северный ветер метёт крупу позёмкой, сбивая у тротуаров. Никита ёжится, накидывает капюшон и озирается на затянутый туманом лес вдалеке, на узкие улочки позади. Странное неясное чувство жжётся меж лопаток так, что хочется их свести. — Тебе не кажется, — тихо произносит Даниил, перехватывает Никиту за руку и тащит за собой в какой-то переулок. — Не дергайся. Не оглядывайся. Сделай вид, что ничего не заметил. — А что я должен был… — начинает Козырь, изгибая бровь. — Так даже лучше, — заключает Нил, толкая дверь и запихивая Ника в помещение. Помещение оказывается парикмахерской, насквозь пропахшей лаком для волос и пеной для бритья. Шептун протаскивает Козыря через неё за собой, выволакивает в узкий переулок, впихивает в колбасный магазин, через который они проходят и попадают в булочную, а оттуда вываливаются на улочке около вокзала. — Идём на остановку, — говорит Даниил, увлекая Никиту за собой. — За нами Барсук. Если он здесь, значит, и его величество с его высочеством тоже где-то рядом. Трое на двое — расклад так себе. Я бы, на месте Джаника, искал нас на вокзале, так что погнали на остановку. Не хочу сейчас с ними пересекаться. — Ты серьёзно? — не верит ушам своим Ник. — Да мы их отделаем!.. — И окажемся в обезьяннике на пятнадцать суток, — перебивает Шептун. — Слишком большая роскошь для меня. Я не могу оставить Эмму на пятнадцать суток с этим распиздяем. — Ты драматизируешь, — пытается возмущаться Козырь, но цирлами исправно перебирает, стараясь поспевать за Нилом. Тот слишком быстрый, он прекрасно знает город, в отличие от Никиты, который, раззявив пасть, зырит по сторонам. Даниил на это внимания совершенно никакого не обращает. Он просто хватает Ника за запястье и тащит за собой мимо вокзала, вниз — к небольшой СТО-шке, мимо доков и заправки, к выезду из города. Здесь людей ещё меньше, чем на улицах. Лес подступает со всех сторон, и новомодная остановка, белеющая на той стороне мостика, пересекающего узенькую быструю речку, кажется айсбергом в бушующем море. Лес шумит под порывами ветра, старые ёлки щекочут верхушками хмурое небо, тихо жалобно поскрипывая. Нил перехватывает рюкзак удобнее, тащит Никиту за собой и косится на часы. — Идём быстрее, — говорит, озираясь в ту сторону, где в снежной дымке едва виднеется здание автовокзала. — Если я не ошибся, автобус будет через десять минут. — А если ошибся? — пыхтит Ник, чувствуя, как немилосердно ноют ноги, а сердце колотится под кадыком. — А если ошибся, он ушёл десять минут назад, — криво усмехается Нил. Они идут по узкой пешеходной дорожке. Внизу стремительно несёт свои тёмные воды горная река, омывая каменистые берега и гранитные глыбы. Никита бросает взгляд за сетчатое ограждение, выкрашенное в ядовитый индиговый цвет, и думает, что приземление будет хреновым, если навернуться отсюда. — Нечего туда смотреть, — выдыхает запыхавшийся Нил с клубами пара; они как раз преодолевают мостик, до остановки остаётся пара метров. — Сейчас сядем в автобус, и… Шептун затыкается, застывая, потому что под козырьком стоит Лель и улыбается. — Здрасьте, девочки, — мерзко тянет он. — Хорошо прогулялись? Никита инстинктивно делает шаг, прижимаясь спиной к спине Нила. В башке что-то гулко щелкает, как тумблер. Включается восприятие бойца, замедляя всё вокруг — от полета охуевших ворон над головой до шагов Лёньки. Дыхание выравнивается само. Ник видит, как из-за ёлок с противоположной стороны дороги выходят Джаник с Барсуком. Нил коротко выдыхает через нос, на миг прикрывает глаза и очень спокойно, крайне ровно сообщает: — Лёня, я не в настроении сегодня вас калечить. И это пугает едва ли не до усрачки. Просто Никита знает — за время короткого знакомства уже просёк — каких титанических усилий стоит Шептуну просто… Оставаться «Нормальным» — обычным среднестатистическим пацаном. Ник знает: Даньку от кровавой пелены отделяет один шаг, щелчок пальцев, крошечный повод, незначительная мелочь — и он отпустит себя. Он положит здесь всех троих, и сам не будет помнить, как сотворил такое, сам не поверит, когда опомнится. Никита знает: феноменальный самоконтроль Нила однажды даст трещину — и горе тем, кто под горячую руку подвернётся. Даниил просто сорвётся и поубивает их. Потому что нельзя всю жизнь замыкать ярость в себе. Потому что она никуда не девается — она копится, кипит внутри, растёт и крепнет. И, когда эта бомба рванет… Волной накроет всех. Нила уже никто не остановит. А кто попытается — тот сдохнет. Джаник не понимает этого. Джаник даже не догадывается, что пляшет в миллиметрах от растяжки. Усмехается, придурочный… Смертник. — Поздно, — ядовито шипит, стремительно пересекая пустую дорогу — и, сука, как назло, ни души вокруг; Ник думает: сорвет Нилу сейчас резьбу — сам его не удержит. — Где жирный? Ты решил сегодня не выгуливать свой зверинец? Это происходит слишком быстро. Быстрее, чем Никита успевает сообразить и просчитать. Быстрее, чем успевает понять. Нил жёстко выдыхает, бросая рюкзак на асфальт, и в этот момент Джаник подаётся вперёд. Они сцепляются за секунду. Намертво. Как две бешеные псины. Козырь не успевает понять, как это происходит, потому что Барсук бросается на него. Зря бросается, надо сказать. Получает рюкзаком он по ебалу от души. Ник успевает ещё с ноги добавить, но Лель набрасывается со спины, хватая за плечи. Пока Пашка, согнувшись, плюётся кровью на свежую дорожную разметку, Никита выворачивается из хватки Лёньки, прописывая ему в скулу, в челюсть, в солнышко. Лель тормозит, влетая лопатками в металлический остов остановки, но опомнившийся Барсук бросается на Ника. Козырь уворачивается, и сетчатая ограда моста встречает Пашку с радостным дребезжанием. Сетка отпечатывается на его перекошенной окровавленной харе и, пока Барсук пытается собрать себя в кучу, а Лель пыхтит что-то вроде: «Хрен вы из этого леса выйдете» — Ник боковым зрением замечает, как Нил с Джаником, продолжая увлечённо колошматить друг друга, катаются по асфальту около дорожного знака. Он отвлекается на блеснувший нож — зря отвлекается, не вовремя. В ухо прилетает от Леля, по рёбрам — от Барсука. В ушах звенит и на миг темнеет в глазах. Никита тормозит, спиной врезаясь в дребезжашую сетку, и слушает монотонный протяжный звон. Один из крепежей обрывается. Второй держится на соплях. Лель с Барсуком переглядываются — и Нил всё понимает быстрее Ника. Сбивая Джаника с ног, подскакивает с асфальта, орёт что-то, бросается к Никите… Все медленно, как в говняном кино. Пашка улыбается, подхватывая с тротуара рюкзак Козыря, и что-то говорит, бросая ему. Ник ловит на автопилоте. Всё идёт по плану. Крепёж не выдерживает. В ушах всё ещё отвратно звенит. Никита успевает увидеть только неприлично широко распахнутые глаза Шептуна, а дальше… Дальше опора из-под спины исчезает. Снёсши ограждение, Ник с Нилом кубарем летят по каменистому склону, кажется, пересчитывая боками все гранитные глыбы, колючие кустарники и стволы вековых деревьев. От боли, наверное, Никита орёт, но слишком часто на пути встречаются дубы и ёлки, так что даже взвыть толком не получается. Шептун с Козырем катятся вниз, обдирая рожи и ладони, загребая дубовый опад и еловую хвою, врезаясь в слишком густо растущие деревья так чувствительно, что аж воздух из лёгких вышибает. Кажется, Лель со своей свитой тоже мчатся вниз по склону. Кажется, даже что-то орут. За шелестом листвы, треском веток — или собственных костей?.. — матом Нила и хаотично мелькающими перед глазами картинками, Ник не успевает понять. Он больно, до искр перед глазами, впечатывается позвоночником в покрытый мхом ствол векового дуба, отлетает по инерции и, совершив кульбит, падает к его корням. Понять, когда и где потерял Даниила, что и как произошло — не получается. Никита широко раскрытыми глазами смотрит на охуенный звездопад всего секунду, а потом из-под корней выскальзывает рука Шептуна. Козырь даже пикнуть не успевает, как оказывается в неглубокой, вымытой дождями яме у корней старого дуба. Куча листвы, потревоженная прокатившимся по ней Никитой, срывается с холмика у дерева, осыпается в ложбинку и погребает корни под собой. А с ними — и застывших под деревом пацанов. Становится темно и тревожно. Ник уже собирается возмутиться, но Нил оперативно зажимает ему рот оцарапанной ладонью, и они лежат. Тихо-тихо. Никита — спиной на влажной глинистой почве меж корней старого дуба, Даниил — на Никите. Так чертовски, охуительно близко, так до дрожи волнующе, что, кажется, дыхание могло бы сбиться, если бы оно уже не было сбито к хуям. Соображать нормально не получается, и дело даже не в звёздах, рассыпающихся перед глазами. Просто Ник, особо не напрягаясь, всецело концентрируется на Ниле. Цепляется за него — не только за лопатки, обтянутые кожей куртки — за волнующую смесь аромата парфюма, запаха тёплой крови и сигаретного дыма, за чужое гулкое сердцебиение, отдающееся набатом у Никиты в висках. Соображать не хочется и не получается. Первой приходит боль, затмевая собой и звон в ушах, и пульсацию крови в висках. Больно настолько, что Ник не может даже вдохнуть нормально. Это, по-своему, хорошо. Взвыть он тоже не может, но очень хочет. Слух возвращается медленно. Козырь с трудом различает, улавливая, как сквозь толщу воды, далёкий шелест листвы и крики Леля: — Найдите этих пидоров! Они же не сквозь землю провалились! Ищите! Нил, лежащий на Никите и всем своим немалым весом вжимающий его в сырой грунт, абсолютно беззвучно ржёт, утыкаясь окровавленной рожей в капюшон. Так они и лежат в темноте, пока шелест сухой листвы и вопли Леля не стихают, пока Ник не начинает чувствовать, как мёрзнет затёкшая спина, как жжёт ободранные ладони и расцарапанную рожу. Дыхание постепенно выравнивается, боль отступает настолько, что даже получается вдохнуть. Ник на ощупь находит резинку, стягивающую перекошенный пучок волос на затылке Нила, сдирает её и ощупывает голову, убеждаясь, что та вроде цела. Даниил начинает ржать вслух, с шелестом выбирается из кучи дубовой листвы и, проскользнув меж корней, выпрямляется, подавая Никите руку. В сумерках на склоне почти нихуя не видно, но Ник, проморгавшись, замечает кровавую царапину на щеке Нила, ссадину на скуле и подбородке, ранку на губе… — Какой ты красавчик! — со смешком фыркает Шептун. Кровь хочется слизать с чужих губ — и это пиздецки пробирает, жахая в мозгах, в сердце, в потрохах. До электрических импульсов на губах и кончиках пальцев. Ник выпрямляется и прикусывает разбитую губу, чтоб не взвыть. Рёбра, бока, спина и плечи отзываются такой вспышкой разнохарактерной боли, что аж дух вышибает, заставляя снова согнуться пополам. Хорошо, нормально, отрезвляет. Держимся за реальность. Заебись. То, что нужно, чтобы не зажать Даньку под ближайшим дубом. — Ну-ну, — Нил перехватывает Никиту за плечи, заставляет выпрямиться и, прижимая к груди, поглаживает по спине. — Ты как, Зефирка? И нихуя, сука, не помогает! — Бывало лучше, — откашлявшись и кончиком языка пересчитав все зубы, с трудом произносит Козырь, изо всех сил стараясь держаться за здравомыслие. — Побудь здесь, — просит Нил, помогая ему усесться у корней дуба. — Я сгоняю за рюкзаком. Там ключи. Ник кивает, но, конечно, Нила не дожидается. Пока Шептун бегает по склону, Козырь сползает ближе к тёмной холодной реке и умывается, сплёвывая кровь. Даниил находит его на камне у берега, хмыкает и скрещивает руки на груди. — Ты поплавать решил, что ли? — скептически изгибает бровь Нил. — Знаешь, что обидно? — с тяжёлым выдохом спрашивает Никита. — Новая, сука, куртка. — Была, — усмехается Даниил, протягивая руку со сбитыми костяшками и помогая Нику встать. — Была, — согласно кивает он, поджимая разбитые губы. Путь до Убежища занимает почти два часа по грунтовке, бездорожью, холмам и пригоркам. Болит решительно всё, но Никита не ноет. Даниил едва заметно хромает и лыбится, как идиот. Закрадываются несмелые подозрения, что он не мазоватый и даже не мазонутый. Он просто конченый маз — и это всё объясняет. Снегопад усиливается. Сумерки всё плотнее окутывают лес. Становится совсем темно, но Ник почему-то не беспокоится, следуя за Нилом, которому, кажется, во тьме гораздо комфортнее, чем при свете дня. Отблески огня они видят ещё из рощи. Ник чует запах дыма и решает, что надо бы ускориться, а то мало ли. — У них всё нормально, — улыбается Нил, хлопая по плечу, и Козырь протяжно выдыхает сквозь стиснутые зубы. Больно, бля! Но, вместо этого, он говорит: — А можно не ковыряться в моей башке без моего разрешения? — получается чуть раздражённо и на редкость ехидно. — Я ковыряюсь в твоём сознании, — улыбается Данька, пожимая плечами. — Ты слишком живой, детка, чтобы ковыряться в твоей башке. — Ууууу́уу, — воет Никита, взбираясь на склон, и подаёт ему руку. — Шептун, я тебя ненавижу! — Неправда, — сияет Нил, хватаясь за протянутую ладонь. В пещере горит костёр, на огне весело булькает походный чайник, на пробковой доске, прикреплённой слева от кострища, развешены распечатки, газетные статьи, пост из местной группы, фотография Игоря и ещё какие-то бумажки. Ромашка с остервенением копается в куче листков, пока Лёлик путается в шерстяных нитках, клубки которых Женька выбрасывает из рюкзака. — Скучали? — подаёт голос Нил — и все трое, поворачиваясь, устремляют взгляды на них. Никита даже представлять не хочет, какими красавчиками они оба кажутся в свете туристических фонарей и отблесках пламени костра. Женя, видимо, впервые в жизни не находит слов. Она молча открывает и закрывает рот, активно жестикулируя, глядя то на Нила, то на Ника неприлично округлившимися глазами. — М-дааа́аа… — протяжно выдыхает Ромашка, поправляя сьехавшие на кончик носа очки. — На вас медведь напал? — тихонько спрашивает Лёлик, медленно подходя ближе и вынимая из распущенных волос Даниила жёлудь. — Олень, — отмахивается Нил, проходя ближе к костру. — Я бы сказал, даже небольшое стадо… — Салфетку? — Женька лезет в одну из сумок у стены, кидает Нилу большую пачку влажных салфеток и автомобильную аптечку. — Ты просто охуительно прекрасен, любимый, — ехидно замечает она. Нил пыхтит, закатывая глаза. — А я? — решает переключить внимание Волошиной Ник. — А ты ещё краше, милый, — фыркает девчонка, усаживает его на бревно около костра и, дёргая салфетки из пачки Даниила, принимается обтирать ссадины. — Что удалось узнать? — сидя со спонжиками, перемазанными антисептиком, налепленными на все пострадавшие места, и напоминая говорящий сугроб, осведомляется Шептун, причмокивая и снимая с губы ворс от ваты. — Не особо много, на самом деле, — отвечает Ромашка, оставив кнопки с распечатками на доске, устраивается рядом с Нилом и закуривает. — Игорь Денисенко родился четвёртого августа восьмого года в семье ветеринара Антона Сергеевича и бухгалтера Лидии Петровны. Сменил три школы, был единственным ребёнком в семье, страдал аллергией на арахис, — Ник, слушая Ромашку, прижимает спиртовую салфетку к разбитой брови и подходит к доске ближе, рассматривая цветную фотографию Игоря, приколотую посредине красной кнопкой. — Он вышел после уроков из школы в день исчезновения, и больше его не видели. Я прочесал сводки трёх областей за тот период. Ни одного неопознанного трупа, никого похожего. Он будто растворился. — Плохо искал, — выдыхает Нил; Женька заклеивает ему ссадины на подбородке, он болезненно шипит. — Сам что-то видел? — Нет, — мотает головой Чернявский, его кудряшки смешно подскакивают от этого движения. — Мы с Лёликом прогулялись вдоль русла, пока вас ждали, и… — Голяк, — оперативно помогает ему Полищук, протягивая пакет с солёными крекерами. — Ну, ты у нас собственные носки в хорошо освещённой комнате не всегда видишь, — тяжело вздыхает Женька, качая головой, и ляпает кусок пропитанной перекисью ваты Нилу на костяшки, тот шипит. — О, милый, ну, не выделывайся! Любишь драться, как мартовский кот? Тогда захлопни форточку и терпи! — Эй! — меж тем возмущается Олег. — Это правда, Леж! — настаивает Женя, бросив на него взгляд. — Если кто-то из нас и может увидеть то, что скрыто от большинства, то это Ромашка. Уж явно не ты, солнышко. — Я знаю, что видел, — упирается Ник, выбрасывая окровавленную салфетку в мусорный пакет. — Это точно был ваш Игорь. — Мы не спорим, Ники, — говорит Чернявский тихо. — Но, возможно, нужно время, чтобы я тоже смог его увидеть. Или… Не знаю, — сдувает с глаз кудрявую челку он. — Что-то, то хранит его энергию. — Предлагаешь забраться к нему в дом и спереть трусы из ящика с бельём? — фыркает Лёлик, тут же получая снаряд в виде крекера в лобешник. — Эй, не кидайся едой! Я просто предложил. — Нет, — качает головой Даниил. — Нам нужно подумать над этим. — Да, — соглашается Женька. — Но не сегодня. Уже темно, погода пиздец, а нам с пацанами ещё домой добраться. Вас слишком долго не было. Давайте, как всегда, встретимся в четверг и обсудим. А до тех пор подумаем, что можно сделать. Решение принимается единогласно, и они, затушив костёр, уходят. До тропинки среди леса добираются вместе, а дальше Женька с пацанами уходит налево, срезая угол, а Ник ползёт за Нилом вправо, к кемпинговой стоянке. Болит у Никиты всё, причём так, что выть хочется, и вытянуться, и ещё хрен знает, чего. Нил притормаживает на тропе меж старых дубов, поворачивается к Нику, улыбается, медленно подходит вплотную и осторожно заправляет за ухо грязную, завившуюся от мокрого снега прядь волос Козыря. — Как из помойки вылез, да? — усмехается Никита, хоть и не уверен, что Даниилу что-то видно в этой темени. — Не то чтобы, — тянет тот, накрывает щёку ладонью, поглаживает подушечками пальцев, осторожно минуя ссадины, — но куртка выглядит так, будто ты её с боем отобрал у бомжей. — О, ну, спасибо, — фыркает Ник, глотая смешок. — Очень лестно. — Прости, — понемногу серьёзнея, выдыхает Нил. — Я не хотел втягивать тебя в это. — Данька, — качает головой Никита, встаёт на носочки, сгребая в кулаки воротник его куртки, и коротко, зло впечатывается губами в губы, — заткнись. — Как мне искупить? — моментально расцветает Нил, начиная буквально сиять. — Я обязательно придумаю какую-нибудь гадость, — улыбается Никита, перехватывая его за руку. — Но это потом. Сейчас выведи меня из лесу. Нихрена ж не видно! — Ну, это легко, Зефирка, — подмигивает Шептун, увлекая его за собой мимо кустов боярышника. — Придумай что-то посложнее. Чего ты хочешь? Никита задумывается, грызёт губу и хмыкает, не находя ни единой здравой мысли в голове. Болит всё так, что вообще нихуя не хочется. Но, постаравшись, Козырь находит ответ. — Хочу, чтобы ты ко мне ночевать пришёл, — говорит он, ожидая фырканье и смех, но не получая ни того, ни другого. — Лады, — улыбается Нил, подаёт ему руку, помогая выбраться на тропинку, и, поймав в объятия, удерживает, по меркам самого Ника, немного дольше, чем это необходимо. — Сейчас покормлю Эмму, приму душ, переоденусь и приду. Будут ещё какие-то пожелания, ваше высочество? — он так смотрит… Никто и никогда на Никиту ещё так не смотрел — буквально сияя изнутри. — Что-то принести? — Себя, — фыркает Ник, выбирается на дорогу и, рванув Нила за шею к себе, коротко тычется губами в губы, чувствуя, как пылает рожа. — Дебил, бля. — Мне просто нравится смущать тебя, — усмехается Данька, и они расходятся. Путь до дома занимает у Никиты непривычно много времени, быть может, потому, что он еле ноги волочит, ощущая каждую свою мышцу. Когда Козырь осторожно открывает входную дверь, планируя незаметно прошмыгнуть мимо, Максим, собирающий полочку в гостиной, поворачивается к нему, усмехаясь и скрещивая руки на груди. — Привет, — натянуто улыбается Ник, зачем-то пытаясь втянуть голову в плечи. — Ну, привет, — хмыкает дядя, перекидывая отвёртку через пальцы. — Красив ты, Никуся, красив… Но чего-то подобного я и ожидал, — на выдохе произносит он. — Кости-то все целы, боец? — Не уверен, — вздыхает Никита, прикусывая разбитую губу. — Ну, ничего, — мягко улыбаясь, кивает Мак. — Главное — открытых переломов и сотрясения нет. Остальное — не критично, заживёт. Давай я тебе нормальную куртку закажу, а? — Отстань, а? — неосознанно коверкает голос Ник, и только после понимает, что сделал. — Это не из-за куртки, а из-за того, что кто-то очень любит самоутверждаться за чужой счёт. — Ты ужинать будешь, борец за права обиженных и ущемлённых? — хмыкает Макс, оставляет отвёртку на тумбочке и направляется в кухню; Гнуся, немедленно соскочив с нагретого места на диване, начинает виться у его ног. — Девочка, куда ты лезешь, я же калека, — обращается к кошке Максим. — Оступлюсь, раздавлю… — Она быстрее, чем ты, — улыбается Никита, на ходу стаскивая с себя грязную тряпку неопределённого цвета, белеюшую лезущим из прорех синтепоном, которая ещё утром была чистенькой новой курткой. — Она успеет увернуться. — В отличие от тебя, — поджимая губы в попытке скрыть усмешку, негромко произносит Максим, лезет в холодильник и вытаскивает оттуда кастрюлю. — Очень большое спасибо, — плюхаясь на табуретку в углу и закуривая, закатывает глаза Ник. — А ты не мог бы не подъёбывать, пожалуйста? — Нет, не мог бы, — улыбается Макс, ставит кастрюлю на огонь и вытаскивает из холодильника несколько глубоких пиалок. — Сегодня на обед — ну, уже на ужин, конечно — шурпа, чебуреки и морковка по-корейски. Сашка накидал рецептов от мамы, я решил попробовать. У тебя зубы-то все на месте? — Вроде все, — снова пересчитав их языком, кивает Ник. — Но еду лучше не перегревать. — Что я могу… — начинает Максим, но в этот момент его телефон, забытый в гостиной, начинает орать «Будущим сейчас», и дядя, глухо матюкаясь, ковыляет на звук. Урчащая Гнуся вьётся у ног, сопровождая его. Ник фыркает, наливает себе шурпы и ставит чайник, сверяясь с графиком. Удивительно, но телефон жив и даже не пострадал от чудесного полёта с утёса. — Алик звонит, — шёпотом произносит Мак, заглядывая в кухню и закрывая смарт ладонью. Никита пожимает плечами, отхлёбывая шурпы. Тело мгновенно отзывается ноющей, тянущей и пульсирующей болью на это движение. Шурпа с привкусом крови обжигает пасть и горячим бульоном падает в желудок. — Спрашивает, что передать, — беззвучно шевелит губами Мак. — Ничё, — решает ответить Никита без лишних телодвижений. — Да-да, — ковыляя куда-то в сторону входной двери, трындит в трубку Мак, — да, целебная мазь ещё осталась. Не надо ничего, у нас всё есть. Та не выдумывай ты, бля, бога ради! Никто никого не стесняет! Тут места — роту разместить можно! И не маськай мне! Придумывает себе хуйню разную, а потом сам в неё верит! — Максим скрипит входной дверью и щёлкает зажигалкой на крыльце. Никита с трудом доедает шурпу и моет за собой тарелку. Костяшки ноют немилосердно. Пасть щиплет изнутри, и дело не в качестве стряпни Макса, а в целостности пасти Ника. Максим возвращается в кухню как раз к моменту, когда Никита, залив чай кипятком, глухо матерится, пытаясь отпить из чашки. Разбитые губы не особо способствуют процессу. Мак, прислонившись лопатками к дверному косяку, с интересом наблюдает, как племянник мучается, а после, состроив нечитаемую рожу, негромко спрашивает с лёгким, едва уловимым ехидством: — Твой парень домой вернулся такой же нарядный, как и ты? — А твой парень тебе об этом не сказал, Мася? — платит ему той же монетой Никита. Получается максимально ядовито и очень зло. И не объяснишь же, что злишься на разбитую пасть, а не на ухмыляющегося Макса. — Он просто мой знакомый, — продолжая лыбиться, качает головой Мак. — Ничего больше. Иногда я с ним пью кофе — на этом всё. — Как скажешь, Мася, — язвит Никита, хотя вроде и не планировал. — Такого себе даже бабушка не позволяла. — Прекращай, — отмахивается Максим. — С этим проще смириться, чем объяснить. — Да уж, конечно… — не может смолчать Ник. — Лучше иди в душ, пока свет есть, — закатывает глаза Макс, хромая к плите и наливая кипятка в свою чашку. — А твой чай пока остынет. Легче пойдёт потом — уж я знаю, поверь. — Ты выгоняешь меня, потому что крыть нечем, — скалится Никита в ответ, но со стоном поднимается и ковыляет в сторону лестницы. — Мы не закончили разговор, если что. — Нет, закончили, — бросает ему вслед Максим.