Я тебе верю

— Ромашка, пообещай мне кое-что, — очень отчётливо говорит Нил, когда они покидают машину Шептунов. Чернявский изгибает брови в вопросительной гримасе, окидывая того странным взглядом. Нил на миг прикрывает глаза и коротко шумно выдыхает. — Ром, — медленно произносит он, глядя на того максимально серьёзно, — пообещай мне, что, без крайней на то необходимости, ты ни за что, ни при каких обстоятельствах не снимешь очки. — Слушай, я… — вроде бы тушуется Ромашка, отводя взгляд, но Даниил может быть непреклонен, когда хочет. Он делает шаг ближе, ловит лицо Чернявского в объятия своих ладоней и заглядывает в глаза тревожным пронзительным взглядом, а затем ещё раз медленно повторяет: — Обещай, что не снимешь чёртовы очки. Ромка медленно неуверенно кивает, явно не понимая, в чём дело. Нил коротко шумно выдыхает. Олег, сквозь плотную завесу густого снега, смотрит на него с явным недоумением и вопросом. Даниил только качает головой, видимо, не в силах облечь мысли в слова. Во двор выходит улыбающийся Максим — удивительно — даже нормально одетый в бежевую клетчатую рубашку и синие джинсы! — здоровается с Толиком, помогает разобраться с инвалидным креслом и устроить в нём Эмму, а после приглашает всех в дом. — Объяснись, — требует Никита тихо, пока они идут по мощёной тропинке, незаметно накрывает кисть Данила своей ладонью и ощутимо сжимает. — Я не экстрасенс, не эмпат и даже не из их числа. Я просто медиум, который сам до конца ещё не разобрался, как этим пользоваться. Если ты не объяснишь мне, в чём дело, я не пойму, Даня. А если не пойму, я не смогу Вам помочь. — Всё просто, — шёпотом отвечает Даниил, наблюдая, как Мак с Толиком идут по дорожке, очищенной от снега, как за ними следует Женька, толкая впереди себя инвалидное кресло с Эммой, а Ромка и Лёлик переговариваются за спиной Волошиной. — Всё очень просто, Зефирка. Ты же знаешь, что каждый из нас — фрик. Только по-своему. Женя может… — он ненадолго задумывается, выдыхает пар и явно тянется к карману в поисках пачки сигарет, но Ник перехватывает его руку. — Женя может прокричать чуть больше, чем следовало бы. Олег может, чуть больше, чем следовало бы, сделать. Ты можешь, чуть больше, чем следовало бы, услышать. Ромка может чуть больше, чем следовало бы, увидеть. А я… — протяжно выдыхает, на миг сильнее сжимая ладонь Никиты в своей. — Так уж получилось, что я могу чуть больше, чем следовало бы, почувствовать. Я с вами для того, чтобы все эти «Чуть» не превратились в Большой Пиздец. Я с вами для того, чтобы не позволить вам наделать беды — ни себе, ни другим. Потому, зная, могу не успеть, не среагировать, не понять, в чём подвох до того, как всё произойдёт. Зная, по сути, я такой же человек, как и все остальные. К сожалению или к счастью, обладая логическим мышлением и математическим складом ума, я просчитываю все варианты развития той или иной ситуации заранее, и предупредить стараюсь заранее. Главное — чтобы меня услышали. — Нил, — цедит сквозь зубы Никита, сдавливая его ладонь, наверное, до боли, — ты можешь прекратить говорить сраными загадками — и сказать коротко и по существу: в чём, блядь, дело? — Ты же знаешь, что твой дом не пуст, что темнота в нём имеет очертания, голос и память, — немного помолчав, словно маленькому ребёнку, объясняет Шептун. — Ты видел в ней достаточно, чтобы в это верить. Видел в ней достаточно и я. Но представь, просто допусти вероятность того, что мы с тобой не видели и сотой доли цельной картинки, которую может увидеть Чернявский. Он прячет глаза за очками не просто так — не потому, что у него зрение минус восемь и он слепой, как крот. Он прячет глаза не потому, что не хочет, чтобы чужие люди заглядывали ему в душу. Он скрывает их за линзами для того, чтобы не видеть ежесекундно и повсеместно тот пиздец, который нас окружает на самом деле. Для Ромашки снять очки — немного больше, чем выйти из зоны комфорта. Представь, что это определённый блок, который не позволяет ему видеть духов, призраков и прочую чертовщину, которая находится рядом с нами, заселяет параллельные миры и ждёт подходящего момента, чтобы пробраться в наш. Для Ромашки это тяжело, но он, к сожалению, практически настолько же придурок, как и ты. Довольно часто он сначала делает, а потом думает — и до пизды вся его показательная рассудительность. Поэтому я его предупредил. Я не хочу, чтобы всё это закончилось в дурдоме. Так уж сложилось, что все мы психи в той или иной степени. Не надо усиливать интенсивность психоза Ромашки, когда этого можно избежать. — Спасибо, Нил, — кивает Никита, на миг сильнее сжимая его ладонь. — Теперь я понял. Они поднимаются на расчищенное от снега крыльцо и заходят в дом, пока Максим с Толиком курят у ступенек, обсуждая какую-то несусветную херню. В прихожей пахнет моющими средствами, зимней свежестью, талой водой, пирожками и горячим шоколадом. Эмма во все глаза смотрит, пока Олег приподнимает её, а Женька помогает выпутаться из шубы. Взгляд девочки на мгновение, на какой-то короткий миг становится совершенно нечитаемым, потом она медленно, словно в полудрёме, заторможенно моргает, и произносит тихим, непривычно ровным голосом, лишённым всякой интонации: — Кровь всегда находит сердце, которое её качает. — Что, милая? — не очень понимает Нил. Никита подозревает, что тому необязательно понимать сестру. А ещё он подозревает, что, возможно, Эмма далеко не всегда сестра Нила. Конечно, Никита об этом никому не говорит. — Здесь странно пахнет, — пожимает плечами Эмма, сдувая со лба кукольные кудряшки. — Пахнет дымом и кровью. Ребята переглядываются, но никто из них ничего не произносит. Это абсолютно бесполезно, конечно же, потому что девочка только хмурится, поджимая губы, и отвечает: — Совсем мне не кажется! То, что вы не чуете этого запаха, совершенно не значит, что его здесь нет. Ещё здесь пахнет сосновыми досками. Свежим срубом и смолой. Как раз в этот момент заходят Макс с Аликом, и, продолжая весело переговариваться, уходят в кухню. Ребята молчат, перебрасываясь взглядами, как тенисным мячиком. Ник чувствует, как холодок пробегает по спине и гнездится где-то за рёбрами. Максим высовывается из дверного проёма кухни и, окидывая взглядом, спрашивает: — Может, хотите взять пирожков, шоколада, и подняться наверх? Никита поражается его выдержке, хоть и допускает, что дядя не видит и не чувствует всего того, что открыто им. — Да, было бы неплохо, — кивает Даниил, и его выдержка поражает Ника тоже; Нил — хороший актёр, такой хороший, что можно только позавидовать. — Я только попрошу Вас недолго присмотреть за Эммой. Буквально минут десять. Мы придумаем, где её устроить у Ника в комнате, а потом за ней спустимся. Не успевает Шептун завезти кресло с сестрой в гостиную, как Мак с подносом и чашками, в сопровождении Толика, заходит следом. — Эмми, подожди здесь немного, — присаживаясь на корточки, просит Нил. Эмма кивает странно, совершенно по-взрослому усмехаясь, и Никите кажется, не смотрит брату в глаза. — Малая права, — говорит Ромка, когда все пятеро, оставив гостиную позади, поднимаются по лестнице. — Этот дом не такой, каким кажется на первый взгляд. Что-то здесь есть. Если бы я посмотрел… — Не надо, Ромашка, — жёстко отрезает Женя. — Мы здесь впервые, но у меня такое ощущение… — она умолкает, прикрывая глаза, и делает глубокий вдох. — Как в крематории. — Неудивительно, — хмыкает Нил, озираясь по сторонам. — Вы неместные, потому не знаете, но об этом доме ходят очень мрачные слухи. Это дом Вайнштейнов. Его построил хозяин лесопилки, которая потом сгорела. — Я не очень в курсе по этому поводу, — соглашается Ромка, озираясь, осторожно скользит подушечками пальцев по перилам, по дощатой отделке стены. — Но почитаю. Я хочу знать, в чём дело. Не люблю не понимать. Ты что скажешь, Лежа? — Вы же знаете, — отзывается тот мрачно, — я другой — не такой, как вы. Что-то дельное сказать не могу. Я только чувствую, что воздух здесь… — он шумно выдыхает, хмурится и щёлкает пальцами, стараясь подобрать слова. — Как перед грозой. В нём есть что-то. Оно трещит электрическими импульсами, искрится. Оно почти осязаемое, и такой силы, будто я влез в трансформаторную будку. По-другому не смогу объяснить. Но ты ведь нас не для этого сюда позвал, да, Нил? — Да, — соглашается Даниил, и они останавливаются напротив распахнутого окна. — Вот в этом дело. — В неисправной щеколде? — насмешливо фыркает Ромашка. — Не в щеколде дело, — качает головой Женя, медленно подходя к подоконнику, скользит по нему пальцами, прикрывает глаза, а после из-под сомкнутых ресниц начинают катиться слёзы. — Что-то здесь произошло, — говорит она, шмыгает носом и быстро стирает мокрые дорожки со щёк. — Я слышу здесь крик, но не хочу кричать. Это место будто поглощает звуки. — Знаете что? — говорит Лёлик, скидывая с плеча рюкзак, и начинает в нём копаться. — Я не собираюсь разбираться в том, что именно здесь поглощает звуки. Я собираюсь это обезвредить. — Леж, для того, чтобы что-то обезвредить, нужно сначала разобраться в глубинной сути его природы, — нравоучительно начинает Ромка, но Олег только отмахивается от него, высыпая на пол часть материалов, приобретённых в строительном. — Глубинная суть: оно не доброе, Ромашка, — мрачно сообщает Волошина, выворачивая свой рюкзак рядом. — Даже не нейтральное. Оно злое — и я это чувствую. Смерть нейтральная. Она не принимает сторону. Она — не добро и не зло. Ей не дано выбирать. Этому дано. — Чувствовать мало, — качает головой Ромашка, сдувая со лба бронзовые кудряшки, тянется к дужке своих очков и прикрывает глаза. — Я хочу посмотреть. — Рома, нет, — чеканит Нил, перехватывая его за запястье. — Я не смогу тебя вытащить. Оно не даёт мне чувствовать как всегда, оно будто жрёт… — Питается эмоциями, — кивает Женя. — Возможно, питается болью. Это не Смерть. Я привыкла чувствовать Смерть. Я выбралась оттуда, где смертью было всё пропитано насквозь. Я видела её и знаю, как она выглядит. И то, что здесь находится… Это не Смерть. Это что-то очень голодное, злое. Даже не так. Разъярённое. Оно в ярости из-за того, что не может отсюда выйти, чтобы найти себе пропитание, потому любые эмоции, которые выплёскиваются в этих стенах, моментально поглощаются. Оно жадное. Ему всегда мало. — Как бы там ни было, мы с этим разберёмся, — уверенно произносит Даниил, вытряхивая из рюкзака пакеты с гвоздями и молоток. — Все вместе. — Закроем блядское окно! — с веселой злостью и недюжинным энтузиазмом подхватывает Полищук, забираясь на подоконник. Они захлопывают раму и закрывают на две щеколды, заталкивают поролон в щели, обклеивают её скотчем, а после все впятером забивают окно клеёнкой, и когда всё заканчивается, стоя посреди коридора, переглядываются. — Стало теплее, — после недолгого молчания, говорит Женька, непонимающе, как-то неверяще хлопая ресницами. — Воздух перестал трещать, — кивает Лёлик. Ромашка снимает очки, прикрыв глаза, протирает линзы подолом свитера, а потом делает то, чего делать не должен был — он размыкает ресницы, и будто застывает, как муха в янтаре, зависает, глядя в пространство отсутствующим взглядом. — Ромка, нет! — гаркает Нил, подскакивая вплотную, и начинает трясти его за плечи. — Рома, Ромашка, смотри на меня! Только на меня! Чернявский, конечно, не реагирует. Он не то чтоб не здесь. Он будто не сейчас. Лёлик тоже приходит на помощь. Аккуратно взяв Даниила за плечи, сдвигает его вбок и говорит: — Дай я попробую, — Нил поднимает руки в примирительном жесте и не возражает. — Ром, — негромко и непривычно серьёзно зовёт Полищук, обнимает его лицо ладонями и, поглаживая по щекам подушечками больших пальцев, заглядывает в глаза. — Рома, это всё — неправда. Сейчас этого нет. Слушай мой голос. Иди ко мне. Это всё прошло. А мы — сейчас. Возвращайся. Ромашка рвано вдыхает, будто только из-под воды вынырнул, мотает головой и водружает очки обратно на переносицу. — Здесь был бал, — говорит он, хмуря брови. — Здесь было много людей. Говорили на каком-то языке. Не знаю. Немецкий, наверное, — у Ромки сохнут губы и сбоит дыхалка — Козырь видит, как тому тяжело говорить. — Женщины в кружевных платьях, мужчины в костюмах, — но Ромашка упрямый, Ромашка продолжает. — Девочка. Почти такая же, как Эмма. Босиком по ступенькам. Дверь кабинета. Горящий камин. Они кричали друг на друга — двое мужчин. Я не видел их лица. Я не могу сказать, что произошло потом. Но один из них до сих пор здесь. Он уже не похож на человека. И девочка. Девочка тоже тут. В этом коридоре что-то случилось. С девочкой. Думаю, на этом подоконнике. — Ты говоришь, их двое? — искренне недоумевает Нил. — Ребёнок и кто-то ещё? — Да, — кивает Чернявский, сухо сглатывая; голос его хриплый, какой-то скрипучий. — Очень плохо. Пить хочется. Лёлик обхватывает Ромашку за плечи правой рукой, удерживая. Тот кренится к плечу Полищука и утыкается носом в шею. — Давайте ко мне в комнату, — сразу же предлагает Никита, уходя вперёд, не дожидаясь ответа. — Давайте уложим его. Сейчас я принесу воды или сока. — Не надо, — слабо, болезненно усмехается Ромашка. — Сейчас пройдёт. Со мной так всегда. Очень тяжело дышать потом. Как выхлопных газов наглотался. Они все заходят в комнату. Никита осторожно усаживает Чернявского на стул около письменного стола, Женька сгребает с кровати и накидывает на плечи Ромашки плед, Олег присаживается на корточки, накрывая его колени ладонями, а Нил склоняется, заглядывая в глаза. — Кто здесь есть ещё? — очень раздельно спрашивает Шептун. — Кто есть в этом доме, кроме девочки? — Мужчина, — с трудом сглотнув, облизывает губы Рома. — Мужчина. Глаза одинаковые. Я думаю, он — её родственник. Чернявский медленно оседает на стол, утыкаясь лицом в левое предплечье. Рукав свитера моментально пропитывается кровью, текущей из его носа, и Полищук начинает нервно топтаться около стола, меняясь в лице. — Вот же блядство! — выплёвывает Шептун, морщась. Никита теряется всего на миг, но быстро включается: — Нил, идём! — хлопает его по плечу он. — Идём, возьмём воды и нашатыря. — А я, блядь, говорил, — шипит Данил так, что любая королевская кобра сдохла бы от зависти. — Идём-идём-идём, — Ник выталкивает его из комнаты, закрывая за собой дверь. — Часто с ним такое? — спрашивает, увлекая Нила за собой вниз по ступенькам. — Я же говорил тебе, — морщится тот, как от зубной боли. — Ему тяжело. Он тратит слишком много энергии и не всегда знает, когда остановиться. Они спускаются вниз как раз в тот момент, когда свет в доме вырубается. Козырь хмурится, запрокидывая голову. Лампочки тихо потрескивают под потолком, но не светятся. — Это экстренное или по графику? — негромко спрашивает он. От дыхания в воздухе образуются облачка пара. — Знаешь, я затрудняюсь определиться, какой матюк подобрать, чтобы тебе ответить… — немного язвительно, но не зло отзывается Нил. Тени от пушистых снежинок медленно скользят по лестнице и стенам. Снаружи, за окнами, в голых ветвях деревьев жалобно завывает северный ветер. — На что ты намекаешь? — не совсем понимает Ник. И в этот момент, с отчётливым смехом и довольно различимым топотом, мимо что-то проносится. Проносится так ощутимо, что Козырь чувствует холодок на коже от движения воздуха. — Беды с электрикой в твоём доме не от отключений, — печатает Даниил — как стреляет по мишеням — чётко, выверено, каждый раз в десятку. — Ей не нравится, что мы все здесь, — произносит он, медленно осматриваясь. — Или ему не нравится. — Так что делать? — решает уточнить Ник. Не решает даже. Это происходит исключительно рефлекторно. Какая-то часть сознания Козыря убеждена, что Шептун лучше знает, как поступить. — Возьмём соль, воду и нашатырь, — твердо произносит Нил, но осматриваться продолжает. — Нужно привести Ромашку в чувство. Нельзя его так оставлять. Потом разберёмся, что делать дальше. Внизу наблюдается заметное оживление, но особого внимания Никита этому не придаёт. Судя по звукам, Максим собирается запускать генератор, а Толик ему в этом помогает. Ник с Нилом быстро проскальзывают на кухню, набирают воды, берут из аптечки в нижнем ящике тумбочки нашатырь. Шептун, уже чудесно знающий, где что лежит, вытаскивает из нижнего ящика соль, и они оперативно возвращаются наверх. Комната встречает их тишиной, полумраком и весьма странной сценой, развернувшейся на кровати. Лёлик сидит, закрыв глаза, уложив Ромашку затылком на своё бедро. Правая ладонь Полищука едва касается лба Чернявского. Кровь из носа последнего уже не течет, но он бледный и выглядит сильно нездоровым. — Мы с нашатырём! — оповещает Козырь не в пример бодро, но Волошина, стоящая у окна, поворачивается к нему и жестом приказывает молчать. — Что здесь творится? — шёпотом спрашивает Ник у Нила. — Не мешай, — отвечает Шептун таким же шёпотом. — Дай Лёлику полечить его. Сейчас Ромашка восстановится, ему станет лучше. Они оба садятся на пол около кровати, и Ник просто наблюдает. Не сказать, что это со стороны вообще похоже на какое-либо лечение. Олег поглаживает Ромку по переносице, меж бровей, осторожно убирает пряди чёлки со лба, легко касаясь ладонью, и шепчет: — Давай, родненький. Помоги мне, не упирайся. Ты же знаешь: это я. Внизу начинает истерично тарахтеть генератор. Ромашка делает короткий рваный вдох и хмурится. — Где очки? — моментально подскакивает ближе Волошина, с удивительной прытью находит их на столе и водружает Ромке на переносицу. — Спасибо, — хрипло произносит тот пересохшими губами, шумно выдыхает и распахивает глаза. Никита оперативно открывает бутылку нашатыря и суёт ему под нос. — Долго я так? — спрашивает Чернявский, садясь на постели, берёт пузырёк в дрожащие руки, медленно вдыхает и морщится. — Вот же дрянь! — Всего пару минут, — отвечает Лёлик, поглаживая его по медным кудряшкам на затылке, и выглядят каким-то запыхавшимся, что ли, как после стометровки. — Есть смысл матюкаться, или ты и сам всё знаешь? — удивительно спокойно, тихо интересуется Даниил, протягивая ему чашку с водой. — Да-да, я знаю, было абсолютно неосмотрительно, с моей стороны, так поступать, — говорит Ромашка на одном дыхании явно заученную фразу и залпом выпивает предложенную воду. Топота на лестнице они, конечно, не слышат, и все вздрагивают, когда дверь распахивается. У Максима, застывшего на пороге, очень странный взгляд и удивлённо распахнутые, немного округлившиеся глаза. — Ребята, Эмма не с вами? — силясь отдышаться, спрашивает он. Все пятеро переглядываются. Ромка поправляет сползающие очки. — Ебучий случай! — глубокомысленно заключает Лёлик. Никита, наверное, одним из первых собирается, и может выдать что-то хоть сколько-нибудь осмысленное и цензурное, поэтому, глядя на дядю в упор, очень тихо и на удивление спокойно спрашивает: — Вы что, бля, ребёнка потеряли?.. Ребёнка потеряли в закрытом доме? — с каждым словом самоконтроль трещит по швам. — Ребёнка на инвалидном кресле?! — Ему пизда! — решительно рявкает Нил, молниеносно подрывается с пола и, проскочив мимо Максима, с грохотом мчится по лестнице вниз. Ник тоже находится быстро. Шестерёнки в башке вращаются с приличной скоростью, причинно-следственная цепочка выстраивается сама собой, а воображение Козыря отчётливо и в красках рисует, что сейчас Даниил сделает со своим отцом. — Дан, не надо! — Женька тоже мчится за пацанами, и надо сказать, её помощь не лишняя. Козырь с Волошиной вылетают в гостиную как раз вовремя, чтобы перехватить под руки Даниила и не позволить ему накостылять собственному отцу. Дурной силы у Нила достаточно, особенно когда он злится, но Никите с Женей тоже дури не занимать, поэтому им вдвоём каким-то чудом удаётся всё-таки его удержать. — Как тебе можно доверять хоть в чём-то?! — меж тем, безуспешно стараясь вывернуться из чужой хватки, орёт Данька, багровея рожей. — Как ты мог её потерять?! И, после этого, ты ещё считаешь себя ответственным?! Да ты!.. — Данюша, успокойся, — перепуганно блеет Толик. — Если с ней что-то случится, я тебя закопаю, — обещает Данюша, и выражение его лица становится нечитаемым, а в зелёных глазах вспыхивает адово пламя. Никита понимает, что дело пахнет пиздецом, скорее даже, отчётливо им тащит. Именно в этот момент в гостиную влетают всё ещё не твердо стоящий на ногах Ромашка, запыхавшийся Лёлик и явно превозмогающий боль Максим. Чернявский с Полищуком срабатывают оперативно. Они, спиной к спине, просто встают между Толиком и Нилом, разрывая зрительный контакт. — Даня, нет, — жёстко чеканит Олег. — Даже не думай. — Ну, Вы, конечно, учудили… — качает головой Ромашка, поправляя очки и глядя на Толика с немалой долей осуждения. — Да я всего на секунду отвернулся! — разводит руками тот. — Я даже подумать не мог! Она же в кресле! Она же не могла… Нил в руках Никиты и Женьки каменеет. Это настолько ощутимо, настолько пугающе, что по спине Козыря пробегает холодок. — Пусть немедленно заткнётся, — едва слышно цедит Даниил, и этот его спокойный, ровный голос пугает гораздо сильнее, чем самый эмоциональный ор. — Пусть заткнётся, или, богом клянусь: ему не жить. — Нил, — Олег делает шаг к нему, перехватывает за плечи и хорошенько встряхивает. — Смотри на меня. Успокоился. Успокоился? Даня шумно выдыхает, прикрывает глаза и ведёт плечами. — Успокоился, — без особого энтузиазма соглашается он. — Отпустите меня. Обещаю, что и пальцем его не трону. — А пальцем тебе и не надо, — поджимает губы Женя в странной гримасе, но руку Даниила отпускает. Никита так не рискует, хотя и ослабляет хватку. — Так, все выдохнули! — включает командира Максим и застывает посреди комнаты, скрещивая руки на груди. — Это не лабиринт Минотавра. Всего лишь дом. Эмма — маленькая девочка в инвалидном кресле. Ей здесь некуда деться. Мы найдём её ещё до того, как совсем стемнеет. Спокойно начинаем искать. — Да, он прав, — согласно кивает Женька. — Мы её быстро найдём. Разделимся по парам. — Обычно с этой фразы и начинаются самые кровавые сцены во всех хоррорах, — хмыкает Ромашка, поправляя очки. — Солнце, не нагнетай, — без намёка на улыбку в голосе, просит Лёлик. — Давай сначала найдём малую, а потом ты будешь душнить. Они разбиваются на пары, как и сказала Женя. Максим идёт с Толиком, Никита — с Даниилом, Рома, конечно же, с Олегом. Сама Женька, не имеющая пары, уходит одна, и, кажется, превосходно себя при этом чувствует в полутёмном доме, по углам которого зловещими тенями клубится какая-то потусторонняя дрянь. Ника удивляет и поражает эта девчонка, но он, разумеется, ничего не говорит. Пока Женька зачем-то осматривает чердак, Лёлик с Ромашкой носятся по второму этажу, уступив Максиму с Толиком двор и гараж, Никита с Даниилом осматривают кухню, коридоры и ванную на первом, заглядывают во все тёмные углы, и Ник физически чувствует, как Нила трясёт. Буквально колотит изнутри. Минут через десять терпение Козыря даёт трещину. Он одним толчком впечатывает Шептуна лопатками в стену с такой силой, что вышибает из лёгких воздух, вжимается предплечьем поперёк грудака, инстинктивно встаёт на носочки, и, сквозь полумрак заглядывая в глаза, чётко, очень раздельно произносит: — Немедленно прекрати. Мы найдём её. Кто-то, из всех нас припадочных, должен оставаться адекватным. Кто это, если не ты? — Нил делает три глубоких вдоха, прикрывает глаза и качает головой. — Даня, дыши, — не отстаёт от него Никита. — Давай. Кто-то из нас должен быть в здравом уме. Нил коротко выдыхает, утыкается лбом в плечо, растекаясь спиной по стене, и шепчет на грани слышимости: — Да заебало уже, что это постоянно я. — Эмма!!! — орёт Женька с топотом мчась по ступенькам. — Эмма! — она проносится по коридору и распахивает дверь с такой силой, что та с грохотом врезается в стену. — Бежим! — Никита включается сразу, бросаясь за Женей, и Нил, моментально собравшись, срывается за ним. Все семеро сбегаются на задний двор со всех концов дома, застывают на газоне за деревьями, меж которыми натянуты верёвки с вымерзающим на ветру постельным бельём, и тяжело, загнано дышат. Поляну с первого этажа, конечно, не видно. Никита понимает сразу, что Женьке удалось рассмотреть всё сквозь снежный полумрак только с чердака. Все бросаются к девочке, а Эмма абсолютно спокойно сидит в своём кресле под снегопадом, улыбается и поправляет накинутую на плечи шубу. — Милая, — запыхавшийся Нил падает перед ней на колени, накрывая маленькие ручки своими ладонями. — Ты в порядке? Ты цела? — Конечно, — улыбается его сестра, окидывая всех слегка насмешливым, чуть снисходительным, не по возрасту взрослым взглядом. — Мы чуть с ума не сошли! — практически выкрикивает Толик. Под конец фразы голос его позорно даёт петуха. Нил бросает на отца злой, многообещающий взгляд. — Как ты здесь очутилась? — спрашивает Женя, пытаясь отдышаться, и выглядит при этом самой адекватной из всех семерых. — Как у тебя получилось?.. — Я не понимаю, почему вы все так переполошились, — крайне спокойно произносит Эмма, склоняя голову так, что кукольные кудряшки, ещё больше завившиеся от тающего снега, копной падают на правое плечо. — Я не сама сюда добралась. Мы просто играли. Здесь не холодно и почти нет ветра. Максим с Никитой переглядываются и, кажется, начинают соображать практически одновременно. Ник присаживается около Эммы на корточки, заглядывает в глаза и очень спокойно — насколько это возможно, когда дыхалка сбоит, а сердце заходится тахикардией — спрашивает: — С кем ты играла, солнышко? Эмма запрокидывает голову, окидывая всех взглядом, и с лёгкой улыбкой отвечает: — С Катей.