Я тебе верю

Никита, после отъезда ребят, честно выжидает часа два, пока всё устаканится — и за эти два часа он не находит себе места, бездумно топчась от спальни до холодильника и обратно. Максим всё это время, глубоко погрузившись в работу, восседает на диване в гостиной, и поверх очков провожает взглядом бегающего туда-сюда племянника. Но хоть не говорит ничего — и на том спасибо! Терпение Никиты сдаёт через два часа и двенадцать минут. Он хватает телефон и, чувствуя во рту тошнотворную сладость вишнёвого пара, открывает диалог, чтобы быстро настрочить Даниилу: «Как малая?» Ответ не идёт, Козырь наматывает круг по кухне, заливает себе кофе и снова тянется к электронке. Телефон пиликает входящим сообщением. Никита, встрепенувшись, подскакивает к столу и читает: «Нормально. Поела, порисовала. Спит. Хочет ещё приехать к тебе» «Ты против?» — не глядя, тыкается по сенсору Ник. «Не знаю» — так же быстро отвечает Нил. Разговор явно не клеится. Козырь затягивается и выдыхает пар. От привкуса вишни уже тянет проблеваться. Никита решает, что надо попробовать ещё раз, и набирает: «Как Толик?» «Жив» — присылает Даниил. «Пока» — присылает он. «К сожалению» — прилетает следом. И ещё одно: «.» «Не злись» — пишет Ник, чувствуя, как губы самопроизвольно растягиваются в самой идиотской улыбке. «Мне хочется медленно переломать ему все кости, вырвать язык и вытащить позвоночник по сегментам. Через горло» — присылает Нил. «И, желательно, так, чтобы он при этом был жив и оставался в сознании» — следом шлёт он. «Это анатомически невозможно» — отправляет Никита, фыркает и сдувает прядь крашеных волос со лба, а затем ловит себя на том, что не может перестать улыбаться. Осознание приходит неожиданно и из ниоткуда — как зима в середине января. Козырь расцветает ещё пышнее, затягивается мерзкой вишней и строчит: «Твоё настроение удручает, Нил. Тебе надо выйти» «Я уже вышел…» — отвечает Даниил немедленно. «На улицу, а не из себя)» — шлёт ему Никита. «Какой ты, сука, проницательный…» — присылает Шептун. И следом: «Аж блевать тянет» «Давай встретимся через час. Я готов даже принести тебе тазик) И подержать твои волосы))» — пишет ему Ник. «Очень романтично и весьма соблазнительно, но я вынужден отказаться» — довольно быстро отвечает Данька. И через секунду: «Я не могу оставить сестру с этим клиническим долбоёбом!» «Тебе надо выйти из дома, в котором сейчас находится клинический долбоёб, иначе вечер перестанет быть томным» — кидает сообщение Ник. Прикусывает губу, затягивается и отправляет следом: «Он может закончиться для тебя в обезьяннике, а для твоего горячо любимого папочки — в морге. Во избежание травмоопасных ситуаций с летальным исходом, я предлагаю тебе: идём пройдёмся. И это предложение не идиотское. Просто согласись, что я прав. Тебе нужно выпустить пар!» «Или кишки…» — присылает Даниил очень быстро. И ещё одно следом: «Кому-то)» «И мы оба знаем, кто это будет» — Ник набирает, прикусывая губу до тех пор, пока не ощущает солоноватый металлический привкус во рту. Вздыхает тяжело, фыркает, раскачивается на стуле. Пишет: «Нил, тебе нельзя в тюрьму! Не с твоей рожей». «Я знаю 178 способов убийства. Без использования огнестрельного и холодного оружия» — присылает Нил. И через секунду: «Детка)» У детки сдают нервы. Ник фыркает и быстро набирает: «Ты заебал выпендриваться, Шептун! Немедленно отрывай свою жопу от кровати — и пойдем гулять!» «О, милый, ты меня волнуешь…)» — присылает Даниил, и Никита с улыбкой выдыхает, чувствуя, как меняется его настроение. Нил что-то печатает-печатает-печатает… Никита фыркает, затягивается, убирает на край стола электронку. Даниил, спустя пять минут, присылает: «Тебе только хлыста и наручников не хватает)» «Я могу отпиздить тебя без наручников и хлыста, Знахарь» — отправляет Никита и получает в ответ: «Заманчиво) На кемпинговой стоянке через час)» С этого чудесного сообщения всё и начинается. Оно становится своеобразным катализатором, сигнальным выстрелом и отмашкой для Ника. Козырь молниеносно подскакивает, как ужаленный в задницу, начиная, с несвойственной для себя прытью, ковыряться в коробках. Естественно, ковыряние это особого эффекта не имеет. Свои зимние ботинки он так и не находит. — Маа́аакс! — орёт Никита, высунувшись из своей спальни. — Что? — с абсолютным спокойствием отвечает Максим откуда-то из гостиной, явно не проникшись радостным возбуждением племянника. — Маа́ааакс! — решает произвести контрольный в голову тот. — Ты не видел мои ботинки зимние?! — Я полагаю, в зеленой коробке с надписью «Зимняя обувь Никиты», — спустя секунд тридцать, отвечает Мак. — Ты собираешься куда-то? — У меня важная встреча! — орёт Ник со второго этажа и, юркнув в спальню, принимается активно искать коробку. Поиски успешными назвать сложно. Конечно, коробка не обнаруживается. Ник чертыхается, фыркает, сдувая чёлку со лба, высовывается из спальни и кричит: — Маа́ааакс! Ты не видел, случайно, коробку?! — Видел, — отвечает Максим так же удивительно спокойно. — Коробка в шкафу в прихожей. — А раньше ты сказать об этом не мог?! — Ник психует, скатывается вниз по ступенькам, сопровождая это отчётливым топотом, влезает с грохотом в шкаф, находит коробку, потрошит её, вышвыривает из картонного нутра всё лишнее, и всё-таки находит ботинки. Хватает их и в спешке пролетает мимо входа в гостиную, где Максим с монументальным спокойствием буддийского монаха, водрузив на переносицу очки и удобно устроившись на диване с чашечкой кофе, спокойно переводит одну из своих статей. — Ники, что за план эвакуации? — отрываясь от текста на экране смартфона, спрашивает он вслед удаляющемуся племяннику. — Всё в порядке? — Более чем! — орёт Ник с лестницы. Максим, кажется, хмыкает, но Никите абсолютно не до того. Он выкидывает из шкафа тёплые штаны, чёрную термуху и пайту. Поразмыслив немного, находит тёплую шапку, но не находит перчаток. Зато откапывает среди общего барахла внушительный чёрный рюкзак, с которым ходил в поход в восьмом классе. Рюкзак его устраивает своим объёмом, хоть и не устраивает внешним видом. Внешний вид Козырь решает рюкзаку простить, и, не тратя времени зря, пихает в его тряпичное нутро походный фонарь с пледом. Плед лезет херово, но упрямства и настойчивости Нику не занимать. Быстро, с грохотом скатившись по лестнице, Никита влетает в кухню и начинает активно ковыряться в подвесных шкафчиках. — Маа́ааакс! — орёт он, понимая, что ковыряния получаются максимально бестолковыми. — Маа́ааакс!!! Ты, случайно, не видел набор для пикника?! Там две коралловых чашки и термос! — Случайно, красные чашки и термос в крайнем ящике слева на верхней полке, — поражая глубиной своего спокойствия, отвечает из гостиной Максим. Ник, с несвойственной для себя скоростью, вытаскивает искомое, находит в шкафчике около плиты какао и ставит на конфорку чайник. — Ники, ты далеко собрался? — менторским тоном музейного экскурсовода интересуется Максим, не покидая насиженного места на диване, но сдвигая очки на кончик носа и убирая смартфон в сторону. — К Даниилу, — коротко отвечает Ник, вытаскивая из хлебницы багет, и бросается к холодильнику, чтобы найти там что-нибудь удобоваримое. — Химию учить, — Мак не спрашивает — скорее, утверждает, и в голосе его присутствует едва уловимая ирония. — Нет, мы собирались в лес потом, — Никита находит ветчину, вываливает её на стол и начинает активно строгать. Максим вздыхает, в отблесках экрана телефона кажется, что усмехается гораздо ехиднее, чем обычно, и негромко спрашивает: — По грибы али по ягодицы? — По грибы, — бросает Ник, даже не вдумываясь в суть слов. Не до того ему. Он очень быстро собирает бутерброды и, залив какао кипятком, закручивает термос. — Самое время, конечно, — с коротким выдохом произносит дядя, кажется, снова сосредотачивая всё своё внимание на статье, пока Никита, с излишним энтузиазмом, трамбует бутерброды, термос и чашки в рюкзак. — На улице холодно, — напоминает Максим абсолютно спокойно, даже как-то мягко, что наталкивает Ника на мысли о смене таблеток, принимаемых тем. Но мысль какая-то тусклая, мимолётная, и особого внимания к себе не привлекает. Гораздо больше сейчас Ника занимает то, что через каких-то двадцать минут он увидит Нила. Нила увидеть хочется настолько сильно, что это поглощает вообще практически все посторонние мысли, вызывая странный подкожный зуд. Мак напоминает о своём присутствии негромким тактичным покашливанием. — Я взял плед, — решает поделиться Никита для их общего спокойствия. — В моем рюкзаке в коридоре есть одеяло из фольги, — нейтрально произносит Мак, не отрываясь от правки текста. — Мне не нужно одеяло из фольги, — бросает Ник, в спешке защёлкивая фастексы на рюкзаке. — И термоперчатки, — Максим, кажется, совершенно его не слушает. — Валяться среди леса на снегу — такое себе удовольствие. Уж поверь мне: я знаю. — Уж поверь мне: мне не три, — очень стараясь не язвить, разводит руками Никита, тормозя у входа в гостиную. — Я взял плед и какао, и перчатки. И… — он вовремя спохватывается. — Ты не знаешь, где сухой спирт? — В гараже на стеллаже, на нижней полке, — отвечает Мак, тыкая по сенсору. Никита пролетает мимо, бросив рюкзак на пол, юркает под лестницу, выскакивает в гараж через внутреннюю дверь, подсвечивая фонариком на телефоне, быстренько находит в идеальном порядке искомое, возвращается и заталкивает в рюкзак. — Всё взял? — спрашивает Максим, медленно отрываясь взглядом от текста на экране. — Да, всё, — фыркает Никита, сдувая пряди крашеных волос со лба. Жарко — пиздец. — Фонарь, компас, смазка, презервативы? — с абсолютно ровной интонацией продавца, расхаживающего по вагонам поезда, предлагает дядя. — Спасибо, у меня всё есть! — отмахивается Ник быстрее, чем успевает вдуматься в суть. — Тьфу! О чем ты думаешь только?! — спохватывается он, чувствуя, как рожу и шею заливает краской. — О твоей безопасности, — сохраняя статью, переводит на него взгляд Максим, сдвигая очки на кончик носа. — Во сколько вас ждать? — Нас? — хмурится Никита, потому что, насколько он помнит, никакого уговора насчёт ночёвки не было. — Ну, да, вас, — пожимает плечами Мак. — Вы же теперь, в основном, ходите только парой. — Не знаю, — честно признаётся Никита. — К комендантскому часу будем, не переживай. — Хорошо, — кивает Макс, снова погружаясь в чтение. — Телефон взял? — Взял, только без толку. Там не ловит, — быстро отвечает Ник, застёгивает дублёнку и подхватывает рюкзак. — Будь осторожен и не отморозь жопу, — назидательно произносит Максим, но Никита его не слушает и уже сбегает по ступенькам в седую пургу и густую темень декабрьского вечера. Снега, к удивлению Никиты, непривычно много. За все семнадцать лет жизни, Козырь помнит только несколько действительно снежных зим в городе, но там было всё совершенно иначе. Здесь же ноги увязают по щиколотку. Идти тяжело, скользко и неудобно. Жарко. Хочется даже расстегнуть дублёнку. Дороги, ведущей от дома, практически не видно из-под снежного покрова. Воздух, от зимней свежести и еловой хвои, кажется густым, вязким, непривычно горько-сладким. Он с трудом проталкивается в лёгкие, и списать это на перенесённое воспаление с каждым вдохом всё сложнее. Запыхавшийся Ник кое-как выгребается на дорогу, ведущую к кемпинговой стоянке, и неспешно бредёт вдоль окутанного сумерками леса. Козырь рассчитывал, что будет темно, но он ошибался. Из-за снега здесь практически светло, как днём. Всё удивительно хорошо видно. До стоянки он добирается без происшествий. Ни колёса от телеги, ни чёрные коты ему по пути не встречаются. Он честно пытается покурить, но дыхалка настолько сбоит, что это попросту нереально. Когда пыхтящий Ник всё-таки вываливается на дорогу около кемпинговой стоянки, Даниил задумчиво курит, сидя на расчищенной от снега лавочке и созерцая вдалеке тусклые огни деревеньки. — Давно ждёшь? — силясь выровнять дыхание, спрашивает Никита, бросая рюкзак на скамейку и плюхаясь рядом. — Не знаю, — Данька выдыхает дым и протягивает ему сигарету. — Минут сорок, наверное. — Замёрз, — с улыбкой решает Козырь, придвигаясь ближе. — Хочешь согреть меня? — ехидно усмехается Нил, откидываясь на спинку лавочки. — Погодные условия не способствуют, Зефирка. Ну, это так — на всякий случай. Если ты вдруг задумался. — Если не хочешь, могу не греть, — пожимает плечами Ник, затягивается и возвращает ему сигарету. — Что ты Толику сказал, когда уходил? — Ничего, — после недолгого молчания, отвечает Данил; Никита слушает, как шелест сухого снега мешается с его ровным дыханием. — Дело в том, что я с ним не разговариваю. — Ну, из двух зол, это — меньшее, — одобрительно кивает Никита, тоже откидываясь на спинку лавки. — Только тот факт, что ты с ним не разговариваешь, тебе не особо помогает. — О чём это ты? — не понимает Шептун. Хотя, скорее всего, больше изображает непонимание. — Я чувствую твоё напряжение, — поразмыслив немного, как бы получше облечь это в слова, решает от души ляпнуть Никита — потому что хуле толку кругами ходить?.. — Ты — как натянутая струна. Тебе надо выдохнуть. — Ты вынуждаешь меня напоминать, кто из нас двоих эмпат, — невесело усмехается Нил, опуская голову. Завившиеся от влажности пряди распущенных волос падают ему на грудь, выбиваясь из-под шапки. — Да похуй вообще! — разводит руками Ник. — Мне не надо быть эмпатом, чтобы чувствовать, как вокруг тебя искрит. Тебе надо выпустить пар. Я бы предложил спарринг. — Знаешь, Зефир, — задумчиво произносит Даниил, — мы оба, мне кажется, ещё от прошлого спарринга не отошли, и от увлекательного полёта с утёса. Так что новый спарринг сейчас — не лучшая идея. — Ну, значит, надо просто пройтись, — решает Козырь не спорить. — Проветрить мозги, переключиться. Идём. Покажешь мне что-нибудь красивое. Я же пока не знаю этих мест. — Я не очень понимаю, кто из нас двоих кого пригласил на свидание, — мягко и чуть ехидно ухмыляется Данька. — Ладно, — встаёт он, подавая руку и помогая Никите подняться на ноги. — Идём, Зефирка, прогуляемся. Они пересекают дорогу, огибают кемпинговую стоянку и спускаются вдоль уже знакомой тропинки к дубовой роще. За счёт снега, в лесу действительно светлее, чем в первую их прогулку, поэтому Ник приблизительно может определить, где именно находится, хотя пока утверждать, что знает лес, не берётся. — Что в рюкзаке? — негромко спрашивает Нил, когда они спускаются к руслу реки, по расположению, где-то недалеко от переправы, около сгоревшей лесопилки. Никита прислушивается к глухому жалобному вою ветра в голых ветвях деревьев, к тихому скрипу вековых ёлок, вдыхает поглубже и окидывает взглядом заснеженный склон. Ощущение, что они здесь не одни, не даёт ему покоя и щекочет меж лопаток. — Плед, какао, сухой спирт, — пожимает плечами Никита, пытаясь стряхнуть ощущение. — Думал, сушняка, чтобы развести костёр, и в лесу достаточно найдётся. — Ну, сейчас всё заснеженное и сырое, — Нил, поднимаясь по склону, оборачивается и подаёт ему руку. Никита хватается за протянутую ладонь, карабкаясь выше, и в этот момент над лесом разносится отчётливо и жалобно: «Помогите!» Козырь с Шептуном застывают, неотрывно глядя друг другу в глаза. — Ты это слышал? — после секундного молчания, спрашивает Ник. — Потому что слышал ты, — отвечает Даниил, намеренно подчёркивая крайнее слово, и в воздухе от его дыхания образуются облачка пара. — Это не Игорь, — считает своим долгом поделиться Никита, прислушивается, но голоса больше не слышит. — Может, это кто-то живой? Может, нам стоит пойти и убедиться? — Ники, — качает головой Данька, — в этой глуши, в такое время, нет никого живого, кроме нас с тобой. Добираться сюда из города и деревни неудобно. Кроме того, в лесу — в пургу, в темноте — не очень безопасно. Здесь нет живых людей, кроме нас. — Ну, ты же понимаешь, что нам обоим не могло послышаться, — тяжело вздыхает Козырь. — Вечер перестаёт быть томным, — разводит руками Даниил. Они выбираются на пригорок, цепляясь за заснеженные еловые лапы. Снег скрипит и проседает под подошвами ботинок, мешая твёрдо стоять. — Знаешь, — пыхтит Ник, отплёвываясь; ветер обжигает колким холодом, швыряя в рожу пригоршни снежинок. — Мне иногда кажется, что тебе только по кайфу вляпываться в дерьмо. Причём, чем больше дерьма, тем сильнее ты тащишься, — он оступается, ботинок скользит по склону, а обледенелая хвоя выскальзывает из-под пальцев. Реакция у Нила отменная. Он оборачивается, как раз вовремя для того, чтобы одной рукой ухватить за ворот дублёнки, а второй перехватить Ника поперёк лопаток. — Ты утверждаешь, что я мазохист? — скептически изгибает бровь Шептун, притягивая его к себе. Их лица оказываются настолько близко, что дыхание мешается. Никита почему-то смущается от такого близкого зрительного контакта. — Нет, — пыхтит он, отводя взгляд и сминая под пальцами нейлон куртки Даньки на плечах. — «Адреналиновый наркоман» — будет правильнее. Такое ощущение, что тебе по жизни стресса не хватает. — Вся моя жизнь — один сплошной стресс, — усмехается Нил, отпускает его и, обогнув ёлку, выходит на практически не заросшее место; Козырь предполагает, что где-то здесь должна быть под снегом тропа. — Но ты же позвал меня сюда не для того, чтобы я ныл? — Ты не ноешь, — недолго помолчав, произносит Никита. — Ты вообще не жалуешься и практически об этом не говоришь. Но я считаю, что тебе говорить об этом надо — хоть иногда, хоть с кем-нибудь. То, что ты запираешь эмоции в себе, не делает тебе лучше. Они никуда не деваются. Они просто копятся, и когда-нибудь прорвутся наружу, снося нахуй плотину самоконтроля. Я понимаю, что ты тщательно проработал и создал себе десяток разных социальных масок, в которых тебе комфортно, в зависимости от круга общения, на данный момент. Ещё я понимаю, что та социальная маска, которой ты пользуешься, находясь рядом с Лёликом, Женькой или Ромашкой, не предполагает обсуждения ваших с отцом проблем. Но со мной тебе не нужны маски. Ты можешь быть просто собой. Поэтому, если ты немного поговоришь о том, что тебя беспокоит, я думаю, небо не рухнет нам на головы и ад не разверзнется у нас под ногами. — Могу сказать, что свидание это ты спланировал дерьмово, — с минуту помолчав, с едва заметной усмешкой выдаёт умозаключение Шептун. — Нормальные люди не обсуждают такую хрень, во всяком случае, на втором свидании с потенциальным партнёром, а не с проплаченным психотерапевтом. — Ты временами бываешь удивительно занудной жопой! — замечает Ник, огибая его, выходит вперёд, разворачивается к заснеженной тропе спиной, чтобы была возможность смотреть Нилу в глаза, но идти при этом не прекращает. — Избушка-избушка… — лыбится Даниил, и в зелёных глазах его вспыхивают завораживающие бесовские искры. — Повернись к лесу передом, ко мне — задом, пока ты не убился, споткнувшись о какую-нибудь корягу. — Перестань соскакивает с темы! — требует Ник и, конечно же, не прислушивается к его словам. — Удивляюсь контрастам, которые в тебе гнездятся. Ты — тот человек, который всячески презирает и ненавидит общественные нормы и вбитые с детства в подкорку правила! Ты — тот, кто постоянно предлагает мне выйти за рамки! — тяжело выдыхает, растирая переносицу, и поправляет соскользнувшую на глаза шапку. — Не понимаю, почему ты не хочешь выйти за рамки, созданные самим тобой, и просто поговорить о той херне, которая творится у вас в доме! — Ники, — Нил прикуривает, прикрываясь полой куртки, — учитывая, какая херня творится в доме у вас, думаю, моя будет менее интересна. — Вот, знаешь, — пыхтит Ник, отмахиваясь от заснеженных еловых веток, — ты заколупал уже закрываться! Ты, как улитка, прячешься в раковине, стоит только затронуть тему разнообразных пиздецов в вашей семье! И не надо делать вид, что тебя это не беспокоит! Потому что тебя это, блядь, беспокоит! — Козырь получает по затылку еловой веткой, сплёвывает снег и фыркает. — И своё внешнее сраное спокойствие… Можешь Женьке, Ромашке, Лёлику, школьному психологу, директрисе, классухе — кому угодно внушить, что всё у тебя прекрасно и благополучно — но не мне! Я тебя насквозь вижу! — Очень страшно, — с усмешкой фыркает Даниил. — Я тебя не пугаю, — выплёвывает Никита, делая ещё один шаг, цепляется подошвой за какую-то торчащую из снега корягу и позорно, абсолютно по-бабьи взвизгнув, заваливается назад. Нил хватает его под руку, но этим нисколько не облегчает положение. Они кубарем летят с заснеженного пригорка вниз, зверски матюкаясь, снося еловую поросль и пересчитывая спинами все пеньки. Ник на секунду прикрывает глаза, перед которыми рассыпаются охуительно яркие звёзды, и не успевает даже толком взвыть, когда, совершив кульбит, прикладывается спиной о землю так, что воздух из лёгких буквально вышибает. Получается только пикнуть, когда сверху, всем своим немалым весом, падает Данька. Ник непривлекательно, абсолютно не романтично крякает, распластавшись под ним. Вяло шевелит конечностями и пытается вдохнуть. — А ты тяжёлый, — силясь отдышаться, замечает Козырь, глядя на румяное от мороза лицо Нила, на его блестящие весельем глаза и растрёпанные, чуть завившиеся от снега волосы. Улыбается, протягивает руку, чтобы заправить тёмную шелковистую прядь за ухо Шептуну, и в этот миг чувствует, как глаза самопроизвольно расширяются, потому что, вслед за ними, с утёса летит рюкзак. Ник, успевая перекатиться, вжимает Нила лопатками в пушистый снег, когда нелёгкая, потерянная во время скоростного спуска поклажа, со звоном металлических кружек, приземляется в сугроб около них. — Пиздец! — ржёт Никита утыкаясь лбом в плечо Даниила. — И совсем даже не пиздец, — Нил улыбается, накрывая его затылок ладонью, поправляет сьехавшую шапку и заглядывает в глаза. — На самом деле, могло быть хуже, Зефир, — медленно выдыхает вместе с паром, и Ник залипает, глядя на его улыбку, на снежинки, тающие на губах. — Зато мы практически на месте, — произносит Данька, и — Никита уверен! — даже не подозревает, как сейчас выглядит.