Я тебе верю

Никита молчит минут десять — оценивает своё состояние, взвешивает, прикидывает — и решает, что слова Нила, в целом, смысла не лишены. Нику холодно, башка ещё немного кружится, а пальцы дрожат. Один в лесу ночью он вряд ли найдёт что-то, кроме приключений себе на жопу. Зато замёрзнуть под каким-то кустом может, особо не напрягаясь. Стать одним из призраков, блуждающих по этим местам, Козырю не улыбается совершенно. Он медленно выдыхает и кивает, опираясь на плечо Даниила. — Лады, — голос хриплый и скрипучий до неузнаваемости; Никита хочет сглотнуть, но во рту сухо, как в пустыне. — Идём домой. Ты прав. Сейчас мы вряд ли что-то найдём. Пробираться сквозь тьму и метель по заснеженному лесу оказывается достаточно сложно, когда башка кружится, тело колотит, как в лихорадке, а картинка с завидной периодичностью расплывается перед глазами. Никите хуёво. Намного хуже, чем было, когда он увидел Катю. Намного хуже, чем он мог бы представить себе перед разговором с Сашей на поляне. Ощущение, что тело промёрзло до костей, не покидает ни на секунду. Козырь стоически держится и плетётся за Нилом — ползёт через ложбинки и пригорки, как щенок на верёвочке. На то, чтобы достойно сопротивляться или говорить что-либо, не остаётся ни сил, ни желания. Ник плохо соображает, где они находятся и каким маршрутом идут. В метель сложно ориентироваться. Не то чтобы при других погодных условиях было легче в малознакомом ночном лесу, но пока всё успешно удаётся валить именно на погоду. Немного в мозгу у Козыря проясняется уже на мосту возле лесопилки. Тут Никита хотя бы понимает, что до дома каких-то двадцать минут ходу, а там есть тёплое одеяло и — хотелось бы верить — горячая вода. Это, странным образом, придаёт сил. У Ника буквально открывается второе дыхание. Слабость и головокружение уходят, и Козырь даже находит в себе силы, чтобы идти с Шептуном в ногу. — Толик знает, что ты останешься у меня? — дыхалка всё ещё сбоит, но это почти достижение — удаётся, не запинаясь, выдать целое связное предложение! Никита внутренне радуется, как ребёнок. — Эмма знает, — усмехается Нил, который, конечно же, всё чувствует и не комментирует. — Мне этого, в принципе, достаточно. Этому распиздяю твой дядя позвонит и скажет, где я — уверен на двести из ста, — Данька, выдыхая, окидывает Ника оценивающим взглядом и удовлетворённо улыбается. — Тебе, вижу, уже лучше, — утверждает он; Никита хмурится и ничего не говорит. — Ну, у тебя вроде даже румянец появился, — отвечает на незаданный вопрос Даниил, пожимая плечами. — Ты перестаёшь напоминать ходячий труп — значит, отпускает. Ник молчит недолго, не зная, как спросить, а потом спрашивает, как чувствует: — Это всегда так будет? — Что — так? — не вполне понимает Шептун. — Каждая моя встреча с потусторонним миром будет заканчиваться ощущением алкогольного отравления и жёсткого бодуна? — стараясь максимально точно описать симптомы и не язвить в процессе, негромко интересуется Никита. — В нашем мире, как и в любом другом, всё имеет свою цену, — пожимает плечами Нил. — Когда ты немного обвыкнешься, будет легче, но я не могу обещать, что однажды общаться с мёртвыми тебе будет так же просто, как дышать. Это выматывает. Энергопотеря всегда ощущается жёстко, особенно поначалу, с непривычки. Дальше будет получше. — Чудесненько! — заключает Ник не без сарказма. Они сворачивают у разлапистой ёлки, пыхтя, с трудом пробираются через заснеженную поляну, и выходят на дорогу. Ник готов буквально пищать от восторга, когда, сквозь снежную дымку, видит очертания своего дома. Гордость, к счастью, не позволяет ему учудить подобное. Нил, без сомнений, всё отлично чувствует — ехидно, гаденько так усмехается — но не комментирует. Более-менее нормально Козырь выдыхает, только когда оказывается в пустой тёмной прихожей. Он щёлкает выключателем, и лампочка под потолком, мигнув, тускло вспыхивает. Никита разувается, скидывает дублёнку и проскальзывает в гостиную, пока Нил возится со шнурками. Максим обнаруживается спящим на диване с разрядившимся телефоном на груди и урчащей Гнусей на больном колене. Кошка непонимающе мурлычет, окидывая Ника вопросительным взглядом. Он только тяжело вздыхает, забирает телефон, ставит его на зарядку и, переложив Гнусю на небольшой участок свободного места около плеча Макса, накрывает дядю одеялом. На столе возле дивана стоит чашка с недопитым, давно остывшим чаем из сон-травы. Недовольно поджимая губы, Никита подхватывает её и идёт в кухню, где Даниил, как у себя дома, уже возится у плиты и ставит чайник. — Я беспокоюсь, — говорит Козырь, плюхаясь на стул у стены, и громче, чем следовало бы, ставит чашку на столешницу перед собой. — Всё будет хорошо, — спешит заверить Нил, наклоняется, мимолётно касается макушки Никиты губами, забирает грязную посудину и ополаскивает. — Он не убьёт себя этим? — негромко спрашивает Никита, находит электронку в кармане и затягивается. Вишнёвый пар почему-то горчит на языке. — Не должен, — Даниил ставит перед ним чашку горячего, ароматного, ненормального сладкого чая, и требует: — Пей. Даже если тошнит. Пей. Станет лучше. — Как после пьянки, — мрачно резюмирует Ник и делает первый глоток. Тошнота поднимается тяжёлой волной откуда-то изнутри, но с организмом удаётся чудом совладать, и, уже после третьего глотка, Козыря немного отпускает. — Ты есть хочешь? — спрашивает он, растёкшись по столешнице, и скашивает взгляд на Нила, устроившегося с сигаретой напротив. — Не сейчас, — улыбается Данька, протягивает руку и как-то ненормально нежно треплет его по волосам. — А от горячей ванны бы не отказался. — Иди первый, пока свет есть, — предлагает Ник, делая очередной глоток омерзительно сладкого сиропа; потроха вроде бы обдаёт жаром, но внутренний холод никуда не девается. — Я за тобой. Как раз чай допью. — А ты не грохнешься сейчас здесь в обморок? — недоверчиво спрашивает Нил, упираясь подбородком в переплетённые замком пальцы и окидывая Никиту оценивающим взглядом. — Не сейчас, — усмехается Козырь, намеренно копируя недавнюю интонацию самого Шептуна. К моменту, когда ванная, наконец-то, освобождается, Никита уже чувствует себя получше. Дрожь остаётся только внутри и вроде бы пока не лезет так навязчиво наружу. Делать вид, будто всё в порядке, становится в разы проще, но, увы, особенность дара или проклятья Даниила заключается в том, что его не наебёшь. Поднимаясь наверх, Козырь отмечает, что окно в коридоре закрыто, а клеёнка цела. Рама больше не открывается. От этого простого осознания становится немножко легче. Ник понимает: что бы там ни дёргало раму прежде, они впятером смогли с этим совладать. Значит, и со всем остальным смогут справиться. Впятером. Вместе. В ванной от пара тяжело дышать. Ополоснув эмалированные бока, Нил до упора выкручивает краны, присаживается на бортик и выжидательно смотрит на Никиту. Тот хмурится, переминаясь с ноги на ногу, возвращает ему взгляд и, чуть хрипловатым от долгого молчания голосом, спрашивает: — Ты собираешься смотреть? — Нет, — насмешливо фыркает Нил. — Всего лишь собираюсь убедиться в том, что тебе действительно полегчало. — Можешь не сомневаться: я не упаду, — старается убедить его Козырь. — Я знаю, — легко отзывается Шептун, будто в этом абсолютно нет ничего странного. — А ещё знаю, что ты никак не согреешься. Тебе бы выпить чего-нибудь. Коньяка или водки, может? — Бухла в доме нет, — невесело усмехается Никита. — Максиму нельзя, да он и не любитель, а я как-то раньше даже не задумывался, что надо, наверное, купить чего-то спиртного. — Попробуем, значит, без вспомогательных средств, — тяжело выдыхает Нил. — Попытайся расслабиться и переключиться. Будешь терять сознание — ори, — говорит он, покидая ванную. Бездумно наблюдая за поднимающимся паром, Никита сидит в ванне довольно долго — пока рой мыслей в башке не стихает, а жопа не начинает замерзать в остывающей воде. После моется, чувствуя себя чуть получше, выбирается, медленно натягивает принесённую Нилом пижаму, лишний раз убеждаясь, что Шептун в этом доме уже ориентируется лучше, чем в собственном, и, пихнув ноги в тапки, шагает в коридор. Ник не чувствует себя согревшимся после ванны. Только сильнее замёрзшим. Его колотит едва ли не до зубовного стука. Он мысленно валит это на перепад температуры и пытается делать вид, что всё в порядке. — Ники? — хмурится Нил, нагло развалившийся в его постели, приподнимается на локтях и, с одного короткого взгляда оценив масштабы бедствия, просто откидывает край одеяла у стены. — Иди сюда. Ники, поразмыслив секунд десять, выбирает правильную тактику, скидывает тапочки и идёт. Заскакивает на кровать и, дрожа, кутается в одеяло по макушку. — Никита, поговори со мной, — негромко просит Данька, устраиваясь рядом и поглаживая его по голове. От ладони в волосах теплее, но могильный холод, въевшийся в кости, всё равно не позволяет нормально согреться. И дело не в том, что дом не протоплен и одеяла сырые. Дело в том, что холод этот сверхъестественного происхождения. — Я просто замёрз, — вздрагивает Ник. — Не пизди эмпату, — ласково шепчет Даниил, повозившись, устраивается на боку, обнимает поперёк груди и тычется губами в шею меж влажных прядей волос. — Ты же понимаешь, что его убил Лель? — спрашивает Никита максимально серьёзным тоном, очень стараясь игнорировать раздражитель в виде мягких тёплых губ, щекочущих кожу лёгкими касаниями. — Угу, — протяжно выдыхает Нил, ведёт носом линию вбок, прижимается губами за ухом. — Ты же понимаешь, что мы видели его тогда в городе? — уточняет Ник и не ведётся на провокацию. — Угу, — Данька медленно скользит рукой к подолу пижамной футболки и запускает тёплую ладонь под ткань, поглаживая кубики пресса, цепляя резинку штанов. — Ты понимаешь, что мы должны найти тело и помочь посадить Леляка? — Никита напускает в голос максимальное количество серьёзности; Даниил прихватывает губами мочку уха, забирает её в рот и ныряет проворными пальцами под резинку пижамных штанов; Ник, психанув, пинается и отшатывается к стене. — Ты слушаешь меня вообще?! — рявкает он, садясь на постели и стараясь максимально осуждающе вытаращиться на Нила сквозь тьму. — Где-то в лесу валяется труп пацана, которого мы совсем недавно видели живым! Пацана, такого же, как ты и я, как наши одноклассники! Мы оба понимаем, что его убил Лель — и мы обязаны что-то сделать! — Прямо сейчас? — скептически хмыкает Шептун, и выглядит при этом удивительно, просто неестественно спокойным. — Да! — гаркает Никита. — Я с тобой говорю о серьёзных вещах, а ты!.. — А ты заметил, что перестал дрожать? — самодовольно перебивает его Даниил. — Стоило только немного отвлечь тебя. — Иди ты в жопу! — в сердцах выплёвывает Никита, хорошенько зарядив ему по башке подушкой. — Дебил! — Пусть так, — вздыхает Нил и, надо полагать, не обижается, но Ник отворачивается к нему спиной, натягивая одеяло до самой шеи, и, пыхтя в стену, не может объективно оценить положение дел. — Зефирка, — осторожно зовёт Шептун, запихнув между ними подушку. — В жопу! — недовольно бухтит Козырь в стену. — Ники, — вздыхает Данька, и Ники думает, что тому, за терпение, памятник надо ставить при жизни. — Конкретно в эту минуту мы с тобой не можем ничего изменить. Но я обещаю, что мы найдём этого Сашу. Не знаю, как, но найдём. Завтра поговорим с Ромашкой и остальными. Они, я уверен, помогут, чем смогут. Ромка точно поищет какие-то зацепки, Лёлик с Женькой помогут прочесать поляну и берег. Если тело там, то мы найдем его. Если Лель действительно убийца, мы придумаем, как это доказать, — он осторожно накрывает ладонью плечо Никиты и легонько сжимает. — Ники? — Я сплю! — ведёт плечом тот, уходя от прикосновения, и Нил сдаётся. Падает лопатками на простыню, вытягивается струной и выдыхает. Наверное, смотрит в потолок, но Никита не видит. Он честно старается заснуть. Вот, прям честно. Но сон не идёт. Нику то жарко, то холодно, то смятая простыня давит в бок, то без подушки неудобно… Козырь ёрзает, пыхтит и фыркает. Абсолютно ровно, неподвижно лежащий рядом Нил коротко выдыхает и, с улыбкой в голосе, шепчет: — Если что, предложение руки помощи ещё в силе, Зефирка. — Ты сдурел?! — злым полушёпотом осведомляется Ник, пнув его в голень. — Мне хватило сегодняшнего надолго. У меня вообще теперь никогда не встанет! Данька молчит секунд тридцать, потом поворачивается на бок, приподнимается на локте, сквозь полумрак окидывая Никиту взглядом, и, хитро усмехаясь, тянет: — Проверим? — а потом, не дожидаясь ответа, юркает с головой под одеяло. — Ты ебанулся?! — шёпотом возмущается Никита, тоже ныряя под одеяло с головой, но совершенно нихуя там не видя. — Если мы разбудим Макса, нам пиздец! — Тогда будь тише, Зефирка, — усмехается Нил, нависая над ним на вытянутых руках, тепло выдыхает в губы и целует — медленно, тягуче, глубоко — так горячо, что возбуждение, прокатившись по телу, стекает лавой в низ живота. Ник коротко выдыхает в губы, притягивая Даниила ближе, раздвигает ноги, оплетая его бёдра, с нажимом проходится ладонями по бокам и спине, по плечам, по шее, и с глухим стоном запускает пальцы в волосы на затылке, путаясь в длинных шелковистых прядях. — Тише, — шепчет Нил в пылающие покалывающие губы, и его рваный выдох на влажную горячую кожу — как избавление. Ник выгибается, притягивая Даньку ближе, хаотично тычется, куда придётся, целуя в скулу, в шею, куда-то под мочку уха. Тянет к себе за затылок и шепчет: — Поумничай ещё, — получается очень похоже на змеиное шипение. — Непременно, — со смешком обещает Нил, оттягивает ворот футболки и чертит языком широкую влажную линию от ключицы вверх по шее, до мочки уха Никиты. Прикусывает её и забирает в рот, начиная посасывать. Всё тело словно кипятком обдаёт. Сердце сбоит. Раскалённый воздух отказывается проталкиваться в лёгкие. Ник стонет, широко распахивая глаза и закусывая ребро ладони. Потому, что это пиздец! Ну, пиздец же! А Даниил уже во всю шарит под футболкой, стаскивая её вверх, собирая ткань гармошкой у кадыка, и пересчитывает рёбра подушечками пальцев, очерчивает кубики пресса, ощутимо сжимает бока. Никите жарко. И мало. И от возбуждения хочется выть. А ещё — выскочить из своей кожи, потому что в ней тесно. Сначала Ник даже пытается думать. Даже соображает вроде, что это не в коже, а под одеялом. А потом до него доходит, что одеяло давно сползло и болтается сейчас где-то в районе поясницы Шептуна, уверенно сдирающего с него футболку. — Помоги мне! — требует Нил, и Никита, конечно, приподнимается, выпутываясь из мешающей тряпки, сгребает Даниила за затылок, и вгрызается в губы отчаянным, голодным поцелуем, не позволяя увернуться и отстраниться, вылизывая рот с таким усердием, что хватка пальцев Нила даже немного слабеет. Мысль воспользоваться ситуацией, подмять Даньку под себя и облизать с головы до ног, мелькает и теряется где-то на задворках сознания, вытесненная пьяной дымкой возбуждения. Соображать нормально не получается. От прикосновений Нила всё тело горит и плавится, но Нику мало. Так чертовски, нечестно мало. Ему так хочется ближе и теснее, так хочется вжаться, вплавиться кожей в кожу, так хочется втереться, что от тактильного голода ведёт. Из всех желаний, на данный момент, перевешивает одно. — Сними! — требует Никита, не узнавая собственного голоса, и сдирает с Нила пижамную пайту. Комок махровой тряпки летит куда-то в стену и шлёпается на пол. Ник рвёт Нила к себе, прижимая грудью к груди, оглаживая спину, с нажимом проходясь пальцами по лопаткам, и мстительно присасывается к коже на шее, чувствуя биение жилки под губами и языком. Привкус чужой крови пьянит и будоражит. Нил с коротким рваным выдохом выгибается, вжимаясь стояком в бедро Никиты сквозь два слоя ткани. — Бля, — шепчет, сгребая в кулак волосы на затылке, оттягивая, заставляя отстраниться. Ник поддаётся, глотает раскалённый воздух и пытается сфокусировать взгляд на лице Шептуна. — Тише, детка, — полупьяно улыбается тот и выглядит поплывшим. Это как-то резко придаёт уверенности и наглости. Никита с нажимом оглаживает его спину, запускает руки под пижамные штаны и, конечно, не обнаруживая трусов, стискивает ягодицы, заставляя прижаться, отереться и поёрзать. Нил шумно равно выдыхает, сверкнув глазами, опрокидывает Ника на лопатки одним сильным толчком в плечи, нависает, впечатывая своим весом в матрас, и целует в губы так, что перед глазами звёзды рассыпаются, а после спускается вниз по шее и груди, оставляя на коже влажные обжигающие касания, обещающие в скором времени буйно расцвести багрянцем засосов. Никита выгибается под ним, притягивая за поясницу, прижимая за затылок, бессовестно подставляясь, всем телом подаваясь навстречу, стараясь вжаться ноющим членом хоть во что-то. Но Нил жестокий. Нил зацеловывает рёбра, стискивает под ладонями бока и, посылая по телу жгучие, крышесносные волны возбуждения, ни грамма не помогает. Козырь скулит, закусывает ребро ладони и лупит пяткой по матрасу. Пальцы поднимаются. — Тише, — с усмешкой выдыхает Даниил, отшвырнув одеяло куда-то на пол, стягивает пижамные штаны с плавками Нику до колен и, смяв бёдра под ладонями, проходится по низу живота цепочкой болезненных жгучих засосов, намеренно игнорируя призывно покачивающийся стояк. Козырь позорно всхлипывает, зажимая рот ладонью, и выгибается от особо острых ощущений. Шептун, кажется, душу из него высасывает, но это отдаётся такой сладкой пульсирующей болью, что не возникает ни малейшего желания возражать. — Ну, вот, — говорит Нил, сдирая штаны Никиты с трусами, отбрасывая во тьму и удобно устраиваясь меж разведённых ног. — А ты говорил, не встанет, — усмехается максимально ехидно, легко сжимает в горсти мошонку, немного оттягивает, поглаживая, надавливает большим пальцем у основания, обхватывает ладонью и, горячо выдохнув на головку, берёт член в рот. От пьянящего коктейля ощущений и эмоций кружится голова. От возбуждения и неожиданности всё дрожит внутри. Ник прикусывает ребро ладони, чтобы не заорать, запрокидывает голову, дугой выгибаясь на постели, и глухо скулит, подаваясь навстречу. Нилу такой расклад явно не нравится. Он перехватывает Никиту за бёдра, впечатывает обратно в матрас и, удерживая, наращивает темп. Данька не дразнит, не балуется, не красуется — он просто сосёт так, что перед глазами искрит. Обжимает ствол плотным кольцом губ, пропускает головку глубже и расслабляет горло, сглатывая, а потом подхватывает Никиту под ягодицы, задавая темп и… И… Всё. Ника сносит так стремительно и неожиданно, что он даже предупредить не успевает. А Нил удерживает и глотает, не позволяя Никите отстраниться. Козыря так накрывает, что на какие-то секунды перед глазами звёзды рассыпаются, а звуки сменяются коротким протяжным звоном. Когда способность соображать возвращается, Никита приподнимается на локтях и, стараясь выровнять дыхание, наблюдает, как Даниил со скучающим видом лежит, уткнувшись подбородком в бедро, и очерчивает подушечками пальцев пятна засосов, оставленных внизу живота. Ник не успевает толком подумать, что собирается сделать. Просто рвёт Нила вверх за плечи, сгребает за затылок и слизывает удивлённый выдох с его припухших губ, вылизывает рот, буквально трахая языком. И сдирает его штаны, путаясь в чёртовой махровой тряпке. Данька глухо, жалобно постанывает, не отстраняясь, и больше мешает Нику, чем помогает, но, общими усилиями, со штанами Шептуна они всё-таки справляются. — Как ты хочешь? — рвано выдыхает Никита ему в губы, так и не восстановив толком дыхание, и, пользуясь возможностью, сминает под ладонями упругие ягодицы. — Не роляет, — с глухим стоном отзывается Нил, вцепляясь пальцами в плечи до боли. И Никита опрокидывает его на лопатки, утягивая в поцелуй, обхватывает член ладонью и оглаживает по всей длине. Дурея от того, что можно, можно, блядь, можно! Что это Нил — и он не ехидничает, не язвит, не глумится и не стебётся, не опускает одним презрительным взглядом на уровень канализации. Он, судя по крепкому стояку в ладони, очень даже не против! Это приводит Никиту в неописуемый, охуительный восторг, придающий уверенности. Данька вздрагивает, выгибаясь, глухо стонет в губы, стискивает пряди волос в кулаке и легонько тянет. Ник отстраняется лишь немного, разрывая поцелуй, оглаживает большим пальцем головку, зажимает в кулаке и быстро жёстко дрочит, выворачивая кисть, не позволяя отдышаться. Нила хватает ненадолго. Он кончает с беззвучным криком, выгибаясь дугой на сведённых лопатках, и его разметавшиеся волосы ярко контрастируют с белыми наволочками. Никита залипает на этом на какие-то секунды, и, пока Даниил пытается отдышаться, находит пижамную футболку, чтобы стереть ею сперму. Нил вяло ёрзает, пока Никита возит шмоткой по его животу, потом протягивает руку, накрывает затылок ладонью и тянет Козыря к себе. Ник поддаётся, устраивается рядом и смотрит в тёмный потолок. Жопа мёрзнет. Дыхалка сбоит. Рядом валяется растёкшийся по смятой простыне Нил. Обычно колкий, ехидный, ершистый Нил, который… — Охуеть, — выдыхает Никита в потолок. Нил молчит, потом сползает с кровати, находит свои джинсы на тумбочке, в них — пачку сигарет — и, распахнув окно, закуривает. Никита мнётся, не зная, куда себя деть. Потом всё-таки решается, нашаривает одеяло на полу, подходит к Даниилу, накидывает ему на спину, обнимает за плечи и спрашивает над ухом: — Ты как? — Не распробовал, — отвечает тот холодно, и Ник чувствует, как все внутренности скручиваются в тугой узел. А потом… Потом эта зараза зеленоглазая резко разворачивается с улыбкой Чеширского кота, сгребает Никиту в объятия, прижимая вплотную, кутая в одеяло, и подносит сигарету к его губам. Ник, затягиваясь, чувствует, как сердце снова начинает гнать кровь по венам, и с облегчением выдыхает дым. — Надо повторить, Зефирка, — с коротким смешком произносит Нил, и, конечно, получает ощутимый удар в плечо. — За что?! — картинно возмущается он, что шепотом получается паршиво. — Нехуй так пугать! — шипит на него Никита, ловит лицо в ладони и, огладив скулы подушечками больших пальцев, коротко целует в губы. — Дебил! — Я не виноват, что ты повёлся, — весело отзывается Нил, прижимая его к себе теснее, и Ник чувствует, как тугой узел внутри развязывается, снова позволяя нормально дышать.