В следующий раз играем на деньги

      Слова — это было не его. Он мог бросаться колкостями, сарказмом, отборным матом в адрес нечисти, но нежные речи застревали у него в горле комом. Однако вскоре после их возвращения Джо начала замечать молчаливые, но красноречивые доказательства его заботы.       Это началось с мелочей. Однажды утром она нашла на столе в баре свою любимую газировку с вишней — ту самую, которую продавали только в одном ларьке в тридцати милях от «Дома у дороги». Рядом лежал бутерброд, аккуратно завернутый в бумагу, с пометкой «ЕШЬ» на листке от блокнота.       Затем её любимое одеяло, которое она обычно брала с собой на диван, когда они смотрели телевизор, стало постоянно появляться там само собой, будто по волшебству, всегда чистое и пахнущее свежестью, а не пылью и оружейным маслом.       Но самое главное произошло с её оружием. Как-то раз, собираясь на простую вылазку проверить слухи о призраке на местном кладбище, Джо открыла ящик со своими ножами. Они лежали не так, как обычно. Каждый клинок был безупречно наточен, до зеркального блеска. На металле не было ни пятнышка, а рукояти тщательно протерты. Рядом лежала её запасная пушка, разобранная, почищенная и собранная с такой ювелирной точностью, что работала лучше, чем новая. Джо ничего не сказала, но сердце её сжалось от щемящей теплоты. Это был способ Дина сказать: «Я не могу оградить тебя от всего мира, но я сделаю так, чтобы твоё оружие никогда не подвело».       Однажды ночью она проснулась от того, что её тошнило. Она уже привыкла к утренней тошноте, но ночные приступы были особенно изматывающими. Едва она поднялась с кровати, чтобы бежать в ванную, как дверь её комнаты тихо открылась. Дин, спавший в соседней комнате, очевидно, спал чутко. Он не лез с утешениями, не спрашивал, что случилось. Он просто стоял в дверях, пока её мутило, а потом молча подал ей стакан прохладной воды и влажное полотенце, чтобы вытереть лицо. И постоял рядом, положив свою большую, тёплую ладонь ей на спину, пока дрожь в её теле не утихла.       Именно в этот момент, отпивая глоток воды и чувствуя тяжесть его заботливой руки, Джо всё поняла. Ей не нужны были признания в любви, произнесённые вслух. Они были бы фальшивыми на его языке. Его любовь проявлялась в наточенных лезвиях, в её любимой газировке, в молчаливом стоянии на страже в тёмном коридоре, пока её тело перестраивалось, чтобы подарить им новую жизнь. Это был язык, который она понимала лучше всяких слов. И он говорил громче любого «я тебя люблю».