-Два за практику

      ‎Из колледжа я вылетела не по ступенькам, а будто сорвалась в отвесную шахту лифта. Ноги несли сами, по асфальту, по плитке, по грязному снегу у обочин — я не чувствовала ни поверхности, ни холода. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивался только её хриплый, надорванный крик: «Пустое место! ВОН!» ‎       ‎Воздух рвался в лёгкие короткими, болезненными глотками, смешиваясь с соляным привкусом слёз, которые текли ручьями, не переставая, заливая лицо, шею, впитываясь в шерсть свитера. Я не вытирала их. Я бежала. Мимо людей, машин, витрин — всё это было размытым, нереальным пятном. Единственной реальностью была жгучая боль в груди и комок в горле, который вот-вот вырвется наружу рыданием. ‎       ‎Добежала до своей двери, судорожно роясь в кармане ключами. Руки тряслись так, что я не могла попасть в замочную скважину. Ударила по двери кулаком, тихо, бессильно, прислонилась к ней лбом, и наконец, рыдания вырвались наружу — глухие, давящие, беззвучные вопли, от которых сводило живот. ‎       ‎Как открыла дверь — не помню. Оказалась в прихожей, скользя по стене на пол. Рюкзак с не сданными отчётами шлёпнулся рядом. Телефон выпал из кармана. Я сидела на холодном полу, трясясь, обхватив себя руками, и не могла остановиться. Казалось, сейчас меня просто разорвёт на части от этой боли. Она была физической. Как нож под рёбра. ‎       ‎Мне нужно было исчезнуть. Прямо сейчас. Сию секунду. Нельзя было оставаться здесь, в этих стенах, где всё напоминало… нет, я не могла даже думать об этом. ‎       ‎Я поползла к телефону. Экран был мокрым от слёз и отпечатков пальцев. В списке контактов всё поплыло. Пальцы механически долистали до номера Оксаны, но эмоции взяла вверх и номер полетел в блок. Спустя пару движений я нашла нужный мне номер. ‎

‎ «Серега Брат»

‎       ‎Вызов ‎       ‎Он ответил не сразу. Я слушала длинные гудки, прижимая трубку к уху, и снова давилась рыданиями. ‎ ‎— Алё? — наконец, раздался его сонный, хриплый от сигарет голос. ‎       ‎Я не могла вымолвить ни слова. Только всхлипывала в трубку. ‎ ‎— Лило? Ты? Что случилось? ‎ ‎— Се-рега… — выдавила я, и голос мой был чужим, разбитым. ‎ ‎— Я… я приеду. Сейчас. Можно? ‎ ‎— Что? Куда? Ты где? — он проснулся окончательно, в его голосе зазвенела тревога. ‎ ‎— Можно? — повторила я, как испорченная пластинка, не в силах объяснить больше ни слова. ‎ ‎      Пауза. Потом он выдохнул: ‎ ‎— Да, конечно, можно. Садись на электричку. Встречу. Только успокойся, чёрт возьми. Что случилось-то? ‎       ‎Но я уже не слушала. Кинула телефон на пол и, поднимаясь на ватных ногах, побрела в комнату. ‎ ‎       ‎Собирала вещи в каком-то трансе. Брала первое, что попадалось под руку: случайную футболку, старые джинсы, нижнее бельё из комода. Всё скидывала в спортивную сумку, не глядя, не складывая. Руки продолжали предательски дрожать. Потом увидела его. Свитер. Тот самый. Он лежал на стуле, и дырочка от моли смотрела на меня, как слепое, укоризненное око. Я застыла. Потом, резким движением, сорвала его со стула, смяла в тугой ком и впихнула в самую глубь сумки, под все остальное. Чтобы не видеть. Но чтобы он был. ‎       ‎В ванной наспех умылась ледяной водой. Лицо в зеркале было чудовищным: распухшее, красное, с безумными, стеклянными глазами. Я отвернулась. ‎ ‎      На обратном пути через прихожую споткнулась о рюкзак с отчётами. Встала на него ногой, почувствовав, как шуршат внутри бумаги. Оставила там. Пусть горит. ‎       ‎Захлопнув за собой дверь квартиры, я не оглянулась. Сумка болталась на плече, тяжёлая и бессмысленная. Я шла на вокзал, под холодным, равнодушным дождем, который теперь смешивался со слезами. В голове не было мыслей. Был только примитивный, животный импульс: ‎

‎ Беги. Спасайся. Спрячься.

‎ ‎       ‎Я купила билет на ближайшую электричку до его города. В вагоне села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Тело продолжало мелко трястись. В ушах всё ещё звучало её «Вон». Но теперь, в мерном стуке колёс, был и другой звук — гулкое, пугающее молчание будущего. Того будущего, в котором я стала пустым местом. И ехала в никуда, лишь бы не оставаться там, где от меня остался только этот жгучий, позорный след. ‎ ‎       ‎Первые сутки я просто лежала. Лежала на когда-то своей кровати в квартире брата в этом чужом, сером, но родном душе городе, куда я сбежала на утренней электричке, даже не взяв толком вещей. Просто втолкнула в рюкзак вещи, телефон, зарядку и пачку сигарет, украденную у Наташи на своем же балконе . Я смотрела в потолок, на трещину в форме молнии, и чувствовала себя именно так —  разбитая, бесполезная вещь. Пустое место. Эти слова стали моим внутренним ритмом, биением сердца. Я не плакала. Слёзы кончились в том коридоре. Осталась только тяжёлая, свинцовая пустота в груди и комок в горле, который не проглатывался. ‎       ‎Брат пытался помочь мне. Он приносил чай, бутерброды, которые я не трогала. Говорил что-то про «всех этих дураков» и «забей». Его поддержка была громкой, неловкой и бесполезной, как зонт в ураган. Он жил своей жизнью — работа, друзья, пиво по вечерам. Моё присутствие было для него непонятной обузой, тёмной тучей в его простом мире. ‎ ‎— Лиляяя, да встань уже, — бубнил он, заглядывая в комнату. ‎ ‎— Щас весна, мужиков полно, с твоей-то внешностью… Чего ты зациклилась на этой… училке своей? ‎       ‎Я просто отворачивалась к стене. Он не понимал. Никто не мог понять, что она была не просто «училкой». Она была целой вселенной, которую я сама же и взорвала. И теперь внутри был только вакуум. ‎       ‎Второй день. Тишина. ‎       ‎Сознание вернулось медленно и мучительно. Сначала — тупая, раскалывающая голову боль, сосредоточенная в висках. Потом — сухость во рту, липкая и противная, будто я всю ночь жевала пыль. И только потом — волна тошноты, заставившая меня резко открыть глаза и уставиться в незнакомый потолок с осыпающейся штукатуркой. ‎       ‎И вновь комната брата. Вонь табака, пота и чего-то кислого. Пустая бутылка из-под водки валялась на полу рядом с кроватью, в пепельнице горой лежали окурки. Я лежала в одежде, в которой приехала, вонючей и мятой. Свитер был сброшен на пол — смотреть на него было невыносимо. ‎       ‎Тело не слушалось, было тяжёлым и чужим. Я попыталась встать, и мир поплыл. Пришлось схватиться за спинку стула. В горле першило, хотелось пить, но идти на кухню, видеть брата, слышать какие-то вопросы… казалось неподъёмной задачей. ‎ ‎      В этот момент телефон на тумбочке завибрировал. Затем снова. И снова. Не звонок, а короткие, настойчивые спазмы вибрации. Наташа. Я знала, не глядя. Она звонила вчера вечером, я сбросила. Звонила ночью — я выключила звук. А теперь писала. ‎       ‎Я доползла до телефона, упала обратно на подушку. Экран светился слишком ярко, резал глаза. ‎ ‎10:15 Наташа: Лиль, ты где? Ты в порядке? ‎ ‎10:22 Наташа: Отзовись, пожалуйста. Я волнуюсь. ‎ ‎11:07 Наташа: Ласукова, это уже не шутки. В деканате спрашивают. Где ты? ‎ ‎11:33 Наташа: Я позвоню твоим родителям, если ты не откликнешься. Серьёзно. ‎ ‎      Родители. Словно ледяная вода окатила. Я набрала, пальцы заплетались: ‎

‎-У брата. Всё норм. Родителям не звони.

‎       ‎Отправила. И сразу же, как будто она ждала, экран вспыхнул входящим звонком. ‎

‎«Наташа»

‎ ‎       Я уронила телефон на одеяло, как будто он был раскалённым. Смотрела, как он вибрирует, подпрыгивая на ткани, и имя подруги мигало настойчивым, чужим упрёком. Я не стала брать. Я не могла. Если я возьму трубку, мне придётся говорить. А если я начну говорить, я снова развалюсь на части. Или начну врать. И то, и другое было невыносимо. ‎       ‎Звонок прекратился. Через минуту пришло новое сообщение: ‎ ‎-Хорошо. Я не буду звонить родителям. Но, Лиля, с тобой точно всё в порядке? Ты просто… исчезла. Ничего не рассказала. Мне страшно. ‎ ‎       ‎«Мне страшно». От этих слов стало ещё хуже. Потому что я боялась за себя. И я не хотела, чтобы кто-то ещё, даже Наташа, лез в эту чёрную дыру, в которую я проваливалась. Я ничего не ответила, а резко погрузила в те самые не нужные сейчас воспоминания. В тот день на крыше... ‎       ‎Это было в середине первого курса. Весна, но какая-то промозглая, с дождём, который шёл не переставая неделями. Наташа тогда стала не той болтушкой, какой все её знали. Она как-то резко смолкла. Я списывала это на усталость или сессию, хоть и косилась в её сторону. Но однажды вечером что-то щёлкнуло. Она слишком тихо собрала вещи и в её глазах не было просто грусти. Там было…пусто. ‎       ‎Я не думала. Я пошла за ней. Не окликнула, а просто пошла, как тень, сердце колотилось где-то в горле. Она поднялась по служебной лестнице на крышу нашего шестиэтажного общажного корпуса. Дверь была не заперта насовсем. Я приоткрыла её, и меня обдало влажным, колючим ветром. ‎       ‎Она стояла у самого края, там, где низкий бетонный парапет, промокшая насквозь, и смотрела вниз, в серую кашу двора. Руки её висели вдоль тела. В этой позе не было театральности. Была...Тишина. ‎       ‎Я не закричала. Не бросилась. Я очень тихо, будто боялась спугнуть птицу, сказала: ‎ ‎— Наташ. Я тут. ‎       ‎Она не обернулась. Не вздрогнула. ‎ ‎— Уходи, Лиля, — её голос был плоским, без интонации. — Тебе здесь нечего делать. ‎ ‎— Если ты здесь, то и мне есть что делать, — ответила я, делая шаг на мокрый асфальт крыши. — Я просто постою с тобой. Если хочешь. ‎       ‎Я подошла и встала рядом, в полуметре. Не смотрела на неё, а смотрела туда же, вниз. Видела те же лужи, тот же покосившийся гараж. ‎ ‎— Там внизу только грязь и холод, — сказала я просто. — И больше ничего. ‎ ‎— Везде только грязь и холод, — прошептала она. ‎ ‎— Со мной, может, не теплее, — я позволила себе улыбнуться уголком губ, но она этого не видела. — Но я, по крайней мере, живая. И могу… держать тебя за руку. Если дашь. ‎       ‎Я медленно, давая ей время отпрянуть, протянула руку в её сторону. Дождь стекал с моих пальцев. Прошло вечность. Потом её ледяные, влажные пальцы неуверенно коснулись моих. Я не сжала их. Просто позволила им лечь на мою ладонь. ‎       ‎Мы простояли так, может, десять минут. Молча. Просто две мокрые фигуры на краю, соединённые точкой прикосновения. Потом её плечи вдруг дёрнулись, и она издала первый тихий, сдавленный всхлип. А потом рыдания накрыли её с такой силой, что она согнулась пополам, но не отпустила мою руку, а вцепилась в неё, как утопающая. Я обняла её, притянула к себе, потащила от края, просто волоком, пока мы не рухнули обе под навес у выхода, на мокрый бетон. Она рыдала, кричала сквозь слёзы о чём-то безысходном, о каком-то долге, о чувстве, что она — ошибка, которую нужно стереть. Я не перебивала. Не утешала пустыми словами. Я просто держала её изо всех сил, прижимая к себе, пока её крик не превратился в хрип, а хрип — в тихие, бесконечные всхлипывания. ‎       ‎Потом я отвела её к себе. Заставила снять мокрую одежду, укутала в свой самый толстый, некрасивый халат, вскипятила чайник. Она сидела на моей кровати, как сомнамбула, и смотрела в стену. ‎ ‎— Пей. Просто пей, — сказала я. ‎       ‎Она послушалась. И после долгого молчания, глядя на пар, поднимающийся от чая, прошептала: ‎ ‎— Почему ты не испугалась? Почему не убежала? Все бы убежали. ‎ ‎— Потому что ты не страшная, — ответила я честно. — Ты — разбита. Это разные вещи. ‎       ‎Дальше были долгие недели тихого, бережного выздоровления. Я не лезла с расспросами. Просто была рядом. Будила её на пары, когда она проваливалась в оцепенение. Готовила простую еду и ставила перед ней. Иногда просто сидела рядом, читала вслух что-то дурацкое из интернета, чтобы в комнате был хоть какой-то звук, кроме тишины. Она медленно возвращалась. Сначала появилась тень улыбки. Потом — саркастическое замечание. Потом — её старый, раскатистый смех, который теперь звучал для меня как самая большая победа. ‎       ‎Однажды вечером, когда мы уже снова могли болтать о ерунде, она вдруг серьёзно посмотрела на меня. ‎ ‎— Ты знаешь, что ты сделала? — спросила она тихо. ‎ ‎— Сидела с тобой?— пожала я плечами. ‎ ‎— Нет. Ты протянула руку. Не тогда, на крыше. А после. Каждый день. Ты… ты дала мне пространство, чтобы снова научиться дышать. Никто никогда этого не делал. — Она замолчала, глотая ком в горле. ‎ ‎— За это, считай, я твоя должница. По гроб жизни. Не потому что должна, а потому что хочу. Ты моя тихая гавань, Ласукова. А я твоя. ‎ ‎      С тех пор мы стали не разлей вода. Она стала моим голосом здравого смысла, моим кривым зеркалом, моим самым верным тылом. А я для неё — тем, кто однажды на краю пропасти не прочёл нотацию, а просто молча подставил ладонь. И дал понять, что в этой жизни, даже самой грязной и холодной, есть как минимум одно тёплое, живое место — вот здесь, рядом. И это знание держало нас обеих на плаву куда крепче любых слов. ‎ ‎      Вибрация телефона. Снова. Лишь она меня вывела из картинок того времени. Я резко вспомнила всю историю, из-за чего это было, как тяжело ей было делиться этим. И вот сейчас я в даже не подобной с ней ситуации, да у нее было хуже, но я ей даже не дала шанса побыть рядом. Ушла, сбежала. ‎ ‎-Но мне так легче , Наташ, ты и так много для меня сделала- проговорила я в слух и подняла экран телефона ‎ ‎12:40 Наташа ‎ ‎-Ладно. Не хочешь говорить — не надо. Но знай… Коршунова была сегодня на первой паре . Выглядела… сама не своя. Искала тебя глазами. Когда поняла, что тебя нет, у неё такое лицо было… Будто её саму предали. Что там у вас точно то произошло? ‎       ‎Сообщение пронзило меня, как током. «Искала тебя глазами». Моё воображение тут же нарисовало картину: она входит в аудиторию, её строгий взгляд скользит по рядам, на секунду задерживается на моём пустом месте… и что-то в нём гаснет. Я сжала телефон так, что экран затрещал. Слёзы, которые, казалось, высохли, снова предательски подступили к горлу. «Предали». Да. Именно так она это видит. И она права. И я не могу это исправить. Я даже не могу посмотреть ей в глаза. ‎       ‎Я не ответила Наташе. Вместо этого я поднялась, шатаясь, и побрела на кухню. Сергей смотрел телевизор. Я прошла мимо, открыла холодильник. На полке стояла новая бутылка, полупустая. Я взяла её, не глядя на брата, и пошла обратно в комнату. ‎ ‎— Лиль… — начал он, но я уже закрыла дверь. ‎       ‎Я открутила крышку и сделала большой, жгучий глоток прямо из горлышка. Дешёвая водка обожгла пищевод, но почти сразу принесла то самое, желанное онемение — тупую, ватную волну, которая накатила на острую боль, сгладила острые углы стыда и горя. Я плюхнулась на кровать, закурила. Сигаретный дым смешался с перегаром, создавая тошнотворный, но привычный уже коктейль. ‎       ‎Телефон лежал рядом. Он снова завибрировал. Я посмотрела сквозь дым. ‎ ‎Наташа, 14:17: ‎ ‎-Я не знаю, что сказать. Просто… держись там. Хоть как-нибудь. ‎       ‎Я отпила ещё водки, затянулась сигаретой, и тихо, про себя, ответила на её сообщение, которого не отправлю никогда: ‎ ‎-Я не держусь, Наташ. Я тону. И самое страшное, что мне уже всё равно. ‎       ‎Ну вот и четвертый день медленно перетекал в вечер. Я не выходила из комнаты. Пила. Курила. Смотрела в одну точку. Звонки и сообщения Наташи стали реже. Она, наверное, поняла. Или сдалась. Или просто ждала. А я хоронила себя в этой вонючей комнате, глотая водку и пепел, и единственным доказательством, что связь с прошлой жизнью ещё есть, была вибрация телефона — слабая, настойчивая, всё более далёкая. ‎       ‎На пятый день я встала. Не потому, что захотелось, а потому, что тело потребовало воды и сигареты. Я налила воду в гранёный стакан из-под братской водки и выпила залпом. Потом откупорила ту самую водку, пахнущую дешёвым спиртом и отчаянием, и плеснула в стакан. Жидкость обожгла горло, согрела пустоту в желудке. Ненадолго. Потом стало ещё пустее. Но появилась тупая, ватная прослойка между мной и болью. Это понравилось.Дверь в комнату скрипнула. На пороге стоял Сережа, в растянутой майке, с кружкой чая в руке. Он смотрел на меня, на бутылку, на пепельницу, и его лицо выражало знакомую смесь беспомощности и раздражения. ‎ ‎— Жрать будешь? — буркнул он. ‎       ‎Я покачала головой, отвернувшись к стене. ‎ ‎— Лило, ну блин… — он вздохнул. ‎ ‎ — Ты примчалась, как затравленная, ни хрена не объяснила, сутками валяешься. Может, к врачу? Или… — он запнулся, не зная, что предложить. Его методы решения проблем были просты: выпить, подраться, забить. ‎ ‎— Оставь, Серёг. Всё ок, — пробормотала я в стену. ‎ ‎— Ок-ок, — проворчал он, поставил кружку на тумбочку. ‎ ‎— Чай тут. Больше не буду. ‎ ‎      Он ушёл, громко хлопнув дверью. Его шаги затихли в квартире, и снова наступила тишина, которую нарушал только свист в моих ушах. ‎       ‎Так и продолжался ритуал. Проснуться от кошмара, где она кричит «Вон!». Дойти до кухни. Водка с утра, чтобы заглушить тремор в руках. Сигарета за сигаретой, выкуренные у открытого окна, в хлопковом халате брата, не чувствуя холода. Телефон. Он гудел. Вибрация отзывалась в моей ладони, как удары маленького молоточка по ране. ‎ ‎