-Два за практику

      Наташа, день хрен знает какой : ‎ ‎-Лиль, ты где? В колледже паника, тебя ищут. Отзовись. ‎ ‎      Я посмотрела на сообщение, пока сигаретный пепел падал на экран. Набрала: ‎

‎-В порядке. Не беспокойся.

‎       ‎ Отправила. Выпила. ‎ ‎       ‎Наташа, день следующий: ‎ ‎-Это уже не смешно. Коршунова… ну Оксана Игоревна. Она спрашивала о тебе. Выглядела ужасно. Сказала, если я буду с тобой на связи, передать, что… что нужно решать вопрос с академической задолженностью. И… что она надеется, ты в безопасности. Лиля, что случилось? ‎       ‎Сердце, которое, казалось, уже не билось, судорожно сжалось при слове «надеется». Ложь. Она ненавидит меня. Это ловушка. Я написала, пальцы плохо слушались: ‎

‎-Задолженность решу. Всё ок.

‎       ‎ Слово «ок» выглядело чудовищной насмешкой. Ничего не было «ок». Я не была в безопасности. Я была в свободном падении, и дно было не видно. ‎       ‎Учёба перестала существовать. Пары, сессия, практика — всё это было из другой жизни, жизни того человека, которым я была раньше. Теперь я была пустым местом. Пустое место не ходит на пары. Пустое место лежит и пьёт дешёвую водку, пока за окном сменяются день и ночь. ‎       ‎Брат снова и снова пробовал «вытащить» меня. ‎ ‎— Пошли в кино, а? — предлагал он, с опаской глядя на моё осунувшееся лицо и тёмные круги под глазами. ‎ ‎— Не хочу. ‎ ‎— Ну хоть поешь нормально! Я солянку сварил! ‎ ‎— Не голодна. ‎       ‎Он злился, хлопал дверью. Потом приходил с пиццей и новой бутылкой, молча ставил на стол. Это было его понимание заботы. Еда и алкоголь, чтобы заткнуть дыру. Дыра была только во мне, и она поглощала всё, не насыщаясь. ‎       ‎На восьмой или девятый день. Уже не важно.Просыпаюсь от грохота. Не в голове — хотя и там тоже грохочет — а от реального, грубого стука в стену. Бьёт кулаком сосед. Потому что у Сережи снова орёт музыка, и пахнет жареной картошкой и дешёвым пивом. Лёжа на спине, смотрю на трещину в потолке. Она за неделю(? )не изменилась, но я уже выучила каждый её изгиб. ‎       ‎Меня тошнит. С утра, до первой рюмки, — это теперь норма. Но сегодня тошнит не только от похмелья. От этой комнаты. От этого запаха. От собственного застоявшегося тела в одной и той же одежде. Я — гниющее пятно на жизни брата. И он, хоть и не говорит, это терпеть устал. ‎       ‎Доказательство пришло само. Днём, сквозь тонкую стенку, я услышала его разговор по телефону. Голос сдавленный, раздражённый: ‎ ‎— Да, тут сестра… Нет, не знаю, что случилось. Сидит, бухает. Не разговаривает… ‎ ‎-Нет, Вась, сегодня никак, она тут… ‎ ‎-Да, понимаю… ‎ ‎-Ладно, как-нибудь в другой раз. ‎ ‎      Он скучал. По своей жизни. По друзьям. По нормальному вечеру без вонючей, плачущей тени в соседней комнате. И он стеснялся меня. Этот кусок разговора упал в тишину моего сознания и отозвается ледяным, чистым звонком: ‎

‎Ты — обуза. Тебе здесь не рады.

‎

      ‎Мысль не была обидной. Она была констатацией факта. Как диагноз. Я мешаю. Значит, надо уйти. ‎       ‎Сборы заняли десять минут. Всё то же, что и привезла: смятая одежда, зубная щётка. Свитер. Я взяла его, наконец, развернула. Он вонял дымом, тоской и этим домом. Я надела его. Пусть будет саваном. ‎       ‎Брат на кухне смотрел телевизор. Увидел меня с сумкой, на мгновение замер. ‎ ‎— Ты куда? ‎ ‎— Домой. Надоело, — мой голос скрипел от неиспользования. ‎       ‎Он кивнул, не глядя в глаза, с явным облегчением. ‎ ‎— Ну… звони, если что. Доедешь сама  нормально? ‎ ‎— До-е-ду, — протянула я, уже поворачиваясь к двери. ‎       ‎Никаких объятий, никаких «береги себя». Мы оба понимали — это не помощь. Это депортация ненужного груза. ‎ ‎       ‎Обратная дорога в электричке была полной противоположностью той, сюда. Тогда была паника, слезы, жгучее желание сбежать. Сейчас — ничего. Пустота и усталость в каждой клетке. Я смотрела в окно на промелькивающие задворки городов, и мне было всё равно. ‎       ‎Своя квартира встретила меня ледяным, застоявшимся воздухом и гробовой тишиной. Всё было так, как бросила. Рюкзак с отчётом всё ещё валялся в прихожей. Я прошла мимо, как мимо чужого хлама. ‎       ‎Тишина давила. Та самая, что была после её крика. Но теперь не было сил даже плакать. Была потребность заглушить. Не думать. Не чувствовать. Выпить в одиночестве? Но одиночество здесь было слишком громким. Оно кричало её отсутствием. ‎       ‎Я открыла телефон. Пропущенные от Наташи, несколько от одногруппников. И… одно новое сообщение в общем чате потока. Анонс вечеринки в каком-то клубе «Гараж». «Смываем сессию!». Идиотский смайлик с шампанским. ‎       ‎Раньше бы не пошла. Сейчас — почему бы и нет? Тем более меньше чем через 2 недели нг. Мне нужно было не людей. Мне нужно было шума. Оглушительного, физического, чтобы вытеснить всё из черепной коробки. ‎       ‎Я не стала переодеваться. Надела поверх свитера чёрную кожаную куртку, навела за пять минут какую-то жуткую, агрессивную подводку глаз, чтобы скрыть опухшее лицо. И пошла. ‎ ‎       ‎Клуб оказался тесной, тёмной коробкой, где басс бил прямо в грудь, а мигающие стробоскопы выхватывали из темноты обрывки лиц, рты, кричащие в такт музыке, тела, сливающиеся в танце. Запах парфюма, пота, алкоголя и чего-то сладковато-травяного. Идеальный ад. ‎       ‎Я пробилась к барной стойке. Купила сразу две порции какого-то дешёвого, крепкого чего-то, что должно было сработать быстро. Выпила одну рюмку залпом. Жидкость обожгла, но почти сразу принесла долгожданное тепло и лёгкость в конечностях. Вторую я уже потягивала, прислонившись к стойке, наблюдая за этим карнавалом. Я была не участником, а зрителем. Призраком на пиру. ‎       ‎Ко мне подошли. Парень. Девушка. Кто-то ещё. ‎ ‎      Говорили что-то. Я улыбалась, кивала, не слыша слов. ‎       ‎Кто-то поднёс ко рту стакан — я отпила. ‎       ‎ Кто-то вложил в руку сигарету — я затянулась. ‎       ‎ Моё тело двигалось, реагировало, но где-то глубоко внутри «я» сидело и равнодушно наблюдало, как эта оболочка плывёт по течению. ‎       ‎Потом был танцпол. Давка, пот, чужие руки на моей талии, на плечах. Я не сопротивлялась. Не прижималась. Просто позволяла. Музыка гремела, свет резал глаза, и понемногу внутренний наблюдатель тоже начал отключаться, тонуть в этом химическом, шумовом тумане. ‎       ‎Память обрывается на моменте, когда какой-то парень с колючими волосами и размытой улыбкой что-то кричал мне на ухо, а я, запрокинув голову, смеялась. Смеялась так, будто внутри меня и правда было весело. ‎ ‎ ‎       ‎Утро. Боль. Не просто похмелье. Вселенское, тотальное недомогание. ‎ ‎       Голова — тиски. ‎       ‎Рот — как после поедания песка. ‎       ‎Тело болит так, будто меня переехал грузовик. ‎       ‎Я открываю глаза. Своя комната. Солнце бьёт в глаза. Я на кровати, сверху наброшено одеяло. Я одета… в одном свитере. Нижнего белья нет. Куртка и джинсы сброшены на пол. ‎       ‎В животе — пустота и подозрительная, неприятная ломота. В памяти — чёрная, липкая дыра. Последнее внятное воспоминание — тот смех на танцполе. Дальше — ничего. ‎       ‎Паника, тупая и мутная, подкатывает к горлу. Я медленно сажусь. На тумбочке лежит телефон. Я беру его.Разблокирую. ‎       ‎И замираю. ‎       ‎На экране — галерея. Несколько фотографий. Сделанных, судя по всему, этим же телефоном. Селфи. ‎       ‎На первой — моё лицо, размытое, с полузакрытыми глазами и дурацкой улыбкой. Рядом — тот парень, с колючими волосами. Он целует меня в щёку. ‎       ‎На второй — мы уже в каком-то плохо освещённом помещении. Может, в такси? Может, в подъезде? Его рука под моим свитером. ‎       ‎На третьей… третьей я почти не вижу своего лица. Только часть кровати, своя. И мужскую руку с татуировкой на предплечье, лежащую на женском бедре. На моём бедре. На ноге засвечена родинка, которая есть только у меня. ‎       ‎Мир сужается до размеров экрана. Звуки пропадают. Я сижу, сжав телефон в онемевших пальцах, и смотрю на эти кричащие, уличные, похабные свидетельства. У меня не просто провал в памяти. ‎       ‎Со мной что-то сделали. И я позволила. Более того, я, судя по фото, участвовала. Улыбалась. ‎ ‎      Тошнота подкатывает с новой, нестерпимой силой. Я срываюсь с кровати и бегу в ванную. Падаю на колени перед унитазом. Но рвать нечем — только жёлчь, горькая и едкая. Тело бьёт озноб, хотя в квартире душно. ‎       ‎Я поднимаю голову, встречаю своё отражение в зеркале над раковиной. Запёкшаяся тушь, сальная кожа, безумные глаза. В этом лице я вижу не себя. Я вижу ту самую «ошибку». Грязную, пустую, использованную вещь. ‎       ‎Опускаю голову и тихо, беззвучно, начинаю биться лбом о холодную керамику края унитаза. Слабые, ритмичные удары. Не чтобы причинить боль. А чтобы стереть. Стереть этот день. Стереть эти фотографии. Стереть саму память об этом теле, которое было не моим, а каким-то публичным, доступным. Которое коснулся чужой, незнакомый человек, пока я была в отключке. ‎       ‎И самое ужасное — где-то в глубине, под всеми слоями отвращения и стыда, шевелится ещё одно чувство. Не раскаяние даже. А горькое, порочное удовлетворение. Вот. Добила. Теперь ты именно та, кем она, наверное, всегда тебя считала. Дешёвка. Которая прыгает в постель к первому встречному, стоит только закатить истерику. Ты доказала ей ее правоту. Поздравляю. ‎ ‎      Я перестаю биться головой. Просто сижу на холодном кафеле, прислонившись к стенке, и смотрю в одну точку. Телефон с доказательствами моего падения лежит в полуметре. Я не могу до него дотянуться. Я не могу его удалить. Потому что удалить — значит признать, что это было. А я не готова. Единственное, что я могу сейчас сделать — это сидеть здесь и медленно, неотвратимо растворяться в собственном презрении к себе. ‎ ‎      Оно теперь стало полным. Абсолютным. И не осталось даже лица, чтобы его ненавидеть. Осталась только я. И эти фотографии в телефоне. И пустота, которая теперь заполнена не болью от потери, а вонючим, липким смрадом собственного саморазрушения. ‎ ‎       ‎Наташа, день 10: ‎ ‎-Лиля, я звоню в деканат за тебя, говорю, что ты болеешь. Но так долго нельзя. Они требуют справку. И… Окс.Иг. сегодня прямо спросила: «Она ест хоть?» Блин, она вся извелась. Что там у вас произошло? ТЫ МЕНЯ ПУГАЕШЬ. ‎       ‎Сообщение  пронзило меня острой, идиотской болью. Зачем ей это? Зачем эта… забота палача? Чтобы потом снова кричать «пустое место»? Я не ответила сразу. Выпила. Закурила. Потом, уже ночью, когда водка сделала мир расплывчатым и немного менее острым, набрала: ‎ ‎-Спокойной ночи, Наташ. ‎ ‎      Это был крик о помощи, завёрнутый в самую убогую, сухую фразу. Но она не могла этого знать. ‎       ‎Физически мне было отвратительно. Голова гудела постоянной, тупой болью. Во рту стоял горький привкус табака и спирта. Руки дрожали. Я перестала смотреть в зеркало — там был незнакомец с мёртвыми глазами. Я жила в халате, в комнате, которая быстро превратилась в баррикаду из пустых бутылок, пепельниц, смятой одежды и немытой посуды. Запах был тошнотворный. ‎       ‎Депрессия — это не грусть. Это отсутствие всего. Отсутствие сил почистить зубы. Отсутствие желания увидеть завтрашний день. Отсутствие страха перед этим. Я стала призраком в своей квартире , и единственным доказательством того, что я ещё жива, была жгучая боль в груди, когда я вспоминала её лицо в последний момент. И красную «двойку», которая мерещилась мне на всех поверхностях. ‎ ‎Две недели. Четырнадцать гребанных дней растворения. Я не плакала. Я просто тихо исчезала. И самые страшные сообщения Наташи были не теми, где она ругалась, а теми, где она передавала слова той женщины. Потому что они напоминали, что где-то там ещё существует мир, в котором есть Оксана Игоревна, которая «извелась» и спрашивает, ем ли я. И этот мир был на другой планете. До которой мне, пустому месту, никогда не долететь. ‎