-Два за практику

‎От лица Лилии ‎       ‎Возвращение в колледж было похоже на погружение в аквариум с густой, вязкой водой. Звуки доносились приглушённо, сквозь толщу: смех в коридоре, скрип дверей, гул голосов. Я шла сквозь это, глядя прямо перед собой, на точку примерно в двух метрах на полу — на стык плиток, трещинку в паркете, чью-то оброненную ручку. Смотреть по сторонам было нельзя. Взгляд мог зацепиться за что-то знакомое, а за знакомым — всплывет память. Память была теперь минным полем. ‎       ‎Я выработала маршрут. Главный вход, три шага до лестницы, подъем строго по правой стороне, где меньше всего людей. Не смотреть на дверь аудитории 301. Никогда. Даже периферическим зрением. Проходить быстро, почти бегом, словно там была зона радиационного заражения. Моя новая любимая аудитория — 214. На втором этаже, в противоположном крыле. Максимальное удаление по вертикали и горизонтали. ‎       ‎Первая пара. Методические основы реализации худ-эст. развития. Я села на последнюю парту, у окна. Поставила перед собой блокнот, учебник, положила ручки строго параллельно. Ритм. Порядок. Я слушала голос преподавателя — далекий, монотонный гул. Конспектировала автоматически, выводя ровные строчки, подчеркивая заголовки линейкой. Мышцы руки напрягались ровно настолько, чтобы держать ручку, не больше. Мыслей не было. Был только процесс: слушать, записывать, перелистывать. Когда Ритка слева что-то прошептала, я сделала вид, что не расслышала, просто покачала головой, не отрывая взгляда от страницы. ‎       ‎Перемена. Самое опасное время. Я встала и направилась в самый безлюдный угол коридора, к огнетушителю у запасного выхода. Прислонилась спиной к холодной стене, достала телефон. Не для того, чтобы писать или читать. Просто уставилась в экран, создав вокруг себя цифровой кокон, непреодолимый барьер. Я чувствовала на себе взгляды. Любопытные, оценивающие. Звуки доносились, как укусы комаров. Я не реагировала. Просто листала бессмысленные новости, пока глаза не начинали болеть от яркого света. ‎       ‎И тогда я увидела её. Наташа. Она шла по коридору, её длинные светлые волосы, как сигнальный флаг, мелькали в толпе. Нашелся быстрый путь к туалету. Я толкнула дверь, зашла в кабинку, щёлкнула замком. Стояла в тесной, пахнущей хлоркой и дезодорантом кабине, слушая, как за дверью смеются и сушат под феном руки. Сердце стучало где-то в горле, глухо и часто. Я дышала ртом, медленно, пытаясь заглушить этот стук. Подождала пять минут. Пока не стихли голоса. Пока не наступила тишина. Только тогда вышла. ‎       ‎Мы столкнулись у раковин. Неизбежно. ‎ ‎— Лиль, — её голос прозвучал тихо, но в кафельной тишине он грохнул, как выстрел. ‎       ‎Я подняла голову и встретила её взгляд в зеркале. Моё отражение было бледным, с тёмными кругами под глазами. Наташа смотрела с тревогой и огромным вопросом. ‎ ‎— Привет, — выдавила я, открыв кран и подставив под ледяную струю руки. Действие. Надо было делать что-то. ‎ ‎— Ты как? Почему не сказала, что выходишь на учебу? — спросила она, сделав шаг ближе. Я почувствовала, как всё внутри сжалось. ‎ ‎— Нормально. Завал по учёбе. Работаю, — голос прозвучал плоским, как списанный аккумулятор. ‎       ‎Наступила пауза. Она её выдерживала, а я — нет. ‎ ‎— Мне надо на пару, — я резко выдернула из держателя кусок бумажного полотенца, стала тереть руки, хотя они уже высохли. ‎ ‎— Лиля, подожди. Может поговорим? ‎ ‎— Не сейчас, — я смяла мокрый комок и метнула его в урну. Промахнулась. Он шлёпнулся на пол. Я не стала поднимать. — Позже. Обещаю. ‎       ‎Это была ложь. Мы обе это знали. Я видела, как дрогнул её подбородок. Но она только кивнула. ‎ ‎— Хорошо. Позже. ‎       ‎Я вышла, не оглядываясь. Спина горела от её взгляда. Я шла быстро, почти бежала, пока не упёрлась в стену у своей аудитории. Прижалась лбом к прохладной штукатурке. Взяла под контроль дыхание. Раз-два. Вдох. Выдох. Никаких чувств. Только план. Только следующий шаг. ‎ ‎      Обедать я пошла не в столовую, а в буфет на первом этаже, куда заходили только в крайнем случае. Купила бутылку воды и булку. Села на подоконник в нише, где обычно курили, но сейчас было пусто. Ела механически, разламывая мягкий мякиш на крошечные кусочки, проглатывая их почти не жуя. Вода была тёплой, безвкусной. Я наблюдала, как в основном коридоре кипит жизнь. Группы студентов, общие шутки, прикосновения. Это был другой мир, стеклянный, до которого нельзя дотронуться. Меня это устраивало. ‎       ‎И всё же я её увидела. Не напрямую, а в отражение в стеклянной витрине с кубками. Оксана Игоревна пересекала холл. Она шла быстрым, чётким шагом, держа папку у груди, подбородок приподнят. Ледяная статуя в движении. Моё сердце не заколотилось. Не замёрзло. Оно просто на мгновение будто провалилось в пустоту, оставив после себя вакуум, странную, беззвучную пустоту в груди. Я не отвела взгляда от отражения, пока она не скрылась за поворотом. Затем откусила ещё кусок булки. Он встал комом в горле. Я запила водой, протолкнула. Продолжила есть. ‎       ‎Последняя пара отменилась. Я собрала вещи, пошла к выходу, чувствуя усталость, тяжёлую, как мокрая шинель. У выхода стояла Наташа, явно поджидая. Я замедлила шаг, но остановиться уже не могла — инерция выносила меня вперёд, на улицу. ‎ ‎— Лиля, я тебя до метро, — заявила она, попадая в шаг. ‎ ‎— Мне не до метро, — солгала я. — У меня дела в другом районе. ‎ ‎— Тогда до угла. ‎       ‎Протестовать было бесполезно. Мы шли молча. Уже легкий зимний ветер рвал волосы, бросал в лиця остатки снега. Я застегнула куртку на все пуговицы. ‎ ‎— Ты же не одна, почему отталкивает? — наконец сказала Наташа. ‎ ‎— Так и надо, — ответила я, глядя на спину впереди идущего незнакомца. ‎ ‎— Это ненадолго. Так нельзя. Ты… ты как робот. ‎       ‎Робот. Хорошее слово. У робота нет боли. Нет воспоминаний, которые просыпаются по ночам и давят на грудную клетку, не давая дышать. Нет фотографий в телефоне, которые он боится удалить, но ещё больше боится открыть. ‎ ‎— Мне так легче, — сказала я искренне. ‎ ‎Она вздохнула. Мы дошли до перекрёстка. Загорелся зелёный. ‎ ‎— Беги, — сказала Наташа. — А то опоздаешь на свои «дела». ‎       ‎В её голосе была обида. И понимание. Я кивнула и пошла, не оборачиваясь. Перешла улицу, свернула за угол, прислонилась к шершавой стене какого-то дома. Закрыла глаза. В ушах стоял гул. Отстранённость — это не щит. Это постоянная, изматывающая работа. Каждая секунда — это усилие: не думать, не чувствовать, не помнить. Просто двигаться вперёд по нарисованной линии, как поезд по рельсам. ‎       ‎Я открыла глаза и пошла к метро. Одна. Вокруг был город, люди, вечерний свет. Я не видела ничего, кроме серого асфальта под ногами. Шаг за шагом. Пока не дойду. Пока не закончится день. А завтра — начнётся новый. И в нём снова будет нужно не смотреть на дверь аудитории 301, не встречаться взглядом, не говорить лишних слов. Просто быть студенткой, которая ликвидирует долги. Пустым местом, которое старательно, день за днём, строит вокруг себя высокую, глухую стену. Кирпич за кирпичом. В тишине. ‎ ‎       ‎День второй ‎ ‎      Утро началось с ритуала. Холодная вода на лицо, ровными горстями. Чистка зубов — тридцать вертикальных движений слева, тридцать справа. Завтрак: одно вареное яйцо, нарезанное строго пополам, кусок черного хлеба. Я жевала медленно, глядя в точку на кафельной плитке — на трещину, похожую на изгиб вазы. Мысли были фоновым шумом, статикой, которую я научилась не слушать. ‎       ‎Путь в колледж я изменила. Выйдя раньше, я шла не через центральный двор, а вокруг, по дальней аллее, где гуляли только пенсионеры с собаками. Это добавляло десять минут к дороге, но зато не было шанса столкнуться нос к носу с кем-то из группы. Я слушала скрип гравия под подошвами, размеренный звук собственных шагов. Дыхание складывалось в ритм: вдох на четыре шага, выдох на шесть. Концентрация на телесном. Ничего больше. ‎ ‎      Пары текли, как вода по стеклу. Я сидела на своем месте у окна, конспектировала, подчеркивала. На лекции по культурологии преподаватель заговорил о формах отчуждения в современном обществе. Я писала, и буквы на странице плясали, складываясь в слова, которые жгли, как раскаленные угли: «добровольная изоляция», «эмоциональная аутичность», «защитный перформанс». Я нажала на ручку так, что стержень хрустнул, оставив на бумаге жирную кляксу. Аккуратно, кончиком линейки, отодвинула испорченный лист и продолжила с нового. ‎       ‎На большой перемене я ушла не в буфет, а в читальный зал библиотеки, в самый дальний зал — отдел архивных периодических изданий. Там пахло пылью, старым клеем и временем. За одним из столов дремал старый библиотекарь. Я выбрала столик в нише, за стеллажом с подшивками «Огонька» за семидесятые годы. Достала бутерброд (сыр, хлеб), завернутый в пергамент, и термос с чаем. Ела без вкуса, листая случайно взятую с полки книгу — каталог фламандской живописи. Глаза скользили по репродукциям: пышные, жизнеутверждающие тела, груды фруктов, игра света на шелках. Это вызывало не зависть, а странное, почти научное недоумение. Как можно было так расточительно, так беззастенчиво изображать плоть, тепло, изобилие? Я закрыла книгу и убрала ее назад. ‎ ‎      После пар я пошла не домой, а в городской парк. Села на холодную, не прогретую солнцем скамейку у самого забора, за которым шумела детская площадка. Наблюдала, как мать качает маленькую девочку на качелях. Девочка визжала от восторга, забрасывая голову назад. Ее смех был пронзительным, чистым, как лезвие. Я встала и ушла, когда в горле начало сжиматься что-то горячее и бесполезное. ‎       ‎Вечером дома я устроила генеральную уборку шкафа. Вытащила все вещи, разложила на полу. Сортировала по цвету, по сезону, по частоте носки. Сложила в стопки. Протерла полки влажной, а затем сухой тряпкой. Аккуратно всё расставила обратно. Действия были четкими, экономичными. Когда руки были заняты, голова молчала. В половине одиннадцатого я приняла душ, легла в постель и, глядя в потолок, считала проезжающие за окном машины по свету фар, скользящему по стене. Уснула на счете «сорок семь». ‎       ‎День третий ‎       ‎Сегодня что-то сломалось в ритме. Будильник прозвенел, но тело не отозвалось сразу, залипнув в тяжелой, свинцовой дреме на лишние десять минут. Это выбило из колеи. Яйцо при готовке треснуло, белок вытек уродливым белым наплывом. Пришлось выбросить. На улице моросил противный, мелкий дождь, превращающий аллеи в убийственный гололед. Шла, опустив голову, и вода затекала за воротник, холодными каплями скатываясь по позвоночнику. ‎ ‎      В колледже было хуже. В коридоре, по которому я следовала к лестнице, внезапно начался ремонт — перегораживали путь. Пришлось идти другим маршрутом, основным, людным. И здесь, на развилке у актового зала, я почти столкнулась с ней. ‎       ‎Оксана Игоревна выходила из лифта в окружении двух мужчин в строгих костюмах — видимо, очередная комиссия. Она что-то говорила, ее профиль был напряжен, брови сведены. Я замерла, прижавшись спиной к холодным батареям у стены, стараясь стать частью интерьера. Они прошли в метре от меня. Я уловила обрывок фразы: ‎ ‎-…отчетность должна быть в полном порядке…-и знакомый, ныне чужой голос, низкий и ровный. ‎ ‎       А еще — запах. Не ее духов. А чего-то другого: сквозь запах краски и пыли пробивался тончайший шлейф того же мыла, того же кондиционера для белья, что стоял у нее в ванной. Запах того утра. Того душа. ‎       ‎Желудок сжался спазмом. Я закрыла глаза на секунду. Когда открыла, их уже не было. Я двинулась дальше, ноги были ватными. На паре я не услышала ни слова. Сидела, глядя в окно, где дождь рисовал на стекле извилистые, ползущие вниз траектории. В тетради появился неконтролируемый, нервный рисунок — бессмысленное переплетение линий, зачерченных с нажимом. ‎       ‎После занятий я не пошла ни в парк, ни в библиотеку. Просто бродила по улицам, без цели, пока не промокли насквозь кроссовки и пальцы внутри перчаток не одеревенели от холода. Вернулась домой затемно. Квартира встретила меня глухой, давящей тишиной. Даже звук падающих капель с крана на кухне отдавался в висках пульсацией. ‎ ‎      Я включила свет, и он показался мне слишком ярким, обнажающим. Сняла мокрую одежду, оставила ее лежать на полу лужицей. Налила в чашку простой кипяток из чайника и просто держала ее в ладонях, пока они не онемели от жара. Тишина гудела. Она была не пустой. Она была населена призраками. Тенью от торшера на стене, которая могла бы быть чьим-то силуэтом. Скрипом деревяшки в шкафу, похожим на осторожный шаг. Собственным дыханием, которое казалось теперь слишком громким. ‎       ‎Я поставила чашку. Звук фарфора о столешницу грохнул, как выстрел. И в этой гулкой, невыносимой пустоте, прежде чем мозг успел остановить меня, рука уже потянулась к телефону. Пальцы сами нашли номер в быстром наборе. Он зазвонил, один, два раза. Голос с той стороны был сонным, настороженным. ‎ ‎— Алло? ‎       ‎Я сжала аппарат так, что корпус затрещал. ‎ ‎— Наташ, — мой собственный голос прозвучал хрипло, сдавленно, как будто я не пользовалась им целые годы. ‎ ‎— Извини, что поздно. ‎       ‎Пауза. На том конце слышалось шуршание, будто она села в кровати. ‎ ‎— Всё нормально. Ты где? ‎ ‎— Дома. ‎ ‎Еще пауза, более тяжелая. ‎ ‎— Лиль, что случилось? ‎       ‎«Всё», — хотелось сказать. «Ничего», — вертелось на языке. Но из горла, стиснутого невидимой удавкой, вырвалось что-то третье, маленькое, простое и невероятно трудное: ‎ ‎— Приходи. Пожалуйста. Ко мне. Если… если не спишь. ‎       ‎Я не просила. Я не умоляла. Я просто бросила эти слова в тишину, как дощечку в бурную воду, не зная, утонет она или будет подхвачена. И услышала в ответ не вопрос, не удивление, а быстрый, решительный звук — скрип пружин, шаги. ‎ ‎— Дай полчаса. Я уже еду. Держись. ‎             ‎Она бросила трубку. Я опустила телефон. Внезапно осознала, что стою посреди комнаты в одном белье, дрожа от холода и чего-то другого, чему еще не было названия. Я подошла к окну, приложила лоб к ледяному стеклу. На улице, в отражении заснеженного асфальта и фонарей, уже не было моей одинокой фигуры. Там был только свет из моей квартиры, теплый, желтый квадрат, который теперь ждал гостя.       Впервые за много дней я не думала о следующем шаге. Я просто ждала. И в этом ожидании была невыносимая, страшная и необходимая надежда. ‎