-Два за практику

От лица Оксаны ‎       ‎День пятый. Изведение. ‎       ‎Вечерами я изводила себя. Перечитывала наш старую переписку в Telegram. Эти смешные стикеры, эти глупые «доброе утро», эти споры о методиках, за которыми сквозила игра. А потом — последние сообщения. Её отчаянные попытки достучаться. Мое ледяное молчание. Я била сама себя этим, как плетью. Наказывала. ‎       ‎Я позвонила в деканат. Сухим, официальным тоном спросила о Ласуковой. Мне сказали, что никаких заявлений нет, скоро отчисление за прогулы. Я вешала трубку и садилась, уставившись в стену. Отчисление. Я этого хотела? Чтобы она исчезла из моего мира навсегда? Чтобы её карьера, в которую она, несмотря ни на что, вкладывала душу, рухнула? ‎       ‎Однажды ночью я не выдержала. Я набрала её номер. Он ушёл в бесконечные гудки. Я представила, как телефон лежит где-то в темноте, вибрирует, а её… а она где-то,но не рядом. Или она просто не хочет брать. От меня. И гудки звучали как похоронный марш по тому, что могло бы быть. ‎       ‎День восьмой. ‎       ‎Ночь. Я не сплю уже который день. Лекарство не помогает. В темноте я встаю и начинаю ходить по квартире — от окна к окну. Маршрут отточен до автоматизма: пять шагов, разворот, пять шагов. В голове один и тот же диалог. Её слова: «Я не хочу кого-то нормального, я хочу вас». Мой крик: «Пустое место!» Я останавливаюсь у книжного шкафа, упираюсь лбом в холодное стекло. Нет, Лиля, это я — пустое место. Бесплодная, сухая земля, на которой ничего не может вырасти, кроме ядовитого кустарника моих принципов и страхов. ‎       ‎Утро. Умываюсь ледяной водой, пытаясь вернуть ясность. В зеркале — лицо незнакомки. Тени под глазами стали синими, глубокими, как провалы. Пудра не маскирует. Иду в колледж. Сегодня в расписании — проверка отчётов по практикуму в её потоке. Моя рука сама тянется к её папке. Я не открываю. Просто кладу её в отдельный ящик, подальше от глаз. Не сейчас. Я не готова. ‎       ‎Первая пара. Говорю о роли педагога в формировании личности. Говорю о доверии как основе. И чувствую, как каждое слово отдаётся во мне глухой, издевательской болью. Я — ходячий парадокс. Учу тому, что сама же попрала. Я ловлю себя на том, что смотрю не на группу, а в окно, на дорогу, ведущую к колледжу. Автоматически ищу в толпе студентов её стремительную, лёгкую походку. Её нет. ‎ ‎      День. Обед в столовой. Я беру кофе и сажусь в дальний угол. Вижу, как входит Наташа с подругами. Их взгляды скользят по мне, быстро отводятся. Между нами теперь лежит невидимая стена. Стена, которую построила я. Я встаю и подхожу к ней. Мои движения скованные, будто я иду на эшафот. ‎ ‎— Голунова ‎       ‎Она вздрагивает. Поворачивается. В её глазах — усталая настороженность. ‎ ‎— Есть… какие-то новости? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло, без всякой власти. ‎       ‎Она молчит секунду, изучая моё лицо. Видит, наверное, всё. ‎ ‎— Она вышла на связь, — говорит Наташа тихо, и у меня замирает сердце. ‎ ‎— Вчера вечером. Написала «спокойной ночи». И всё. ‎       ‎Два слова. «Спокойной ночи».  Она справляется. Она где-то думает. Возможно, прямо сейчас смотрит в потолок, как я. Но между нами — только эти два ледяных слова, переданные через третье лицо. ‎ ‎— Спасибо, — выдавливаю я и быстро ухожу, прежде чем моё лицо выдаст облегчение, смешанное с новой волной стыда. Она общается с Наташей, но не со мной. Я исключена из её мира. Окончательно. ‎       ‎День девятый. Обвал ‎       ‎Я пытаюсь работать. Читаю дипломные работы, но буквы пляшут перед глазами. Фразы не складываются в смысл. Всё, что я могу делать — это механически ставить пометки на полях. Мои мысли — только о ней. Я строю самые страшные сценарии. Она уехала из города. Она бросила учёбу. ‎ ‎      Я не выдерживаю. Встаю из-за стола, хватаю телефон. Набираю её номер. Он, как и всё прошлые разы, уходит в длинные гудки. Я слушаю их, прижав аппарат к уху, пока в трубке не раздастся безжизненный голос робота: ‎

‎ «Абонент временно недоступен»

‎

      ‎Я кладу трубку. Сажусь. Кладу голову на стол. И плачу. Тихо, бесшумно, чтобы никто не услышал за дверью. Я больше не Коршунова. Я — сломанная женщина, которая довела любимого человека до полного молчания. ‎ ‎      Вечером я не могу находиться в тишине. Включаю телевизор. Мелькают картинки, звучат голоса — белый шум, чтобы заглушить внутренний. Я беру её отчёт. Тот самый. Разворачиваю его. Вижу свою красную, злую «двойку». Она кричит со страницы. Кричит о моей слабости, о моей жестокости, о моей непрофессиональности. ‎       ‎Я беру ручку. Простую, чёрную. Палец дрожит. Я подношу её к бумаге, к этой «двойке». Я хочу её зачеркнуть. Исправить. Но что это изменит? Изменит ли это то, что я сказала? То, как я посмотрела? Нет. Но это изменит одну вещь. Это вернёт ей справедливость. Профессиональную справедливость, которую я у неё украла в припадке личной злости. ‎       ‎Я замираю. Ручка так и не касается бумаги. ‎       ‎День десятый. ‎       ‎Утро десятого дня ничем не отличается от предыдущих. Та же серая мука. Но внутри назревает что-то твёрдое. Отчаянное. ‎ ‎      После пар я закрываюсь в кабинете. Включаю компьютер. Захожу в закрытую систему электронного журнала. Мне нужны права администратора?У меня они есть. Я нахожу её фамилию. Практика. Оценка: 2. Неудовлетворительно. Замечание в графе: «Несоблюдение дисциплины, непрофессиональное поведение». ‎       ‎Я читаю это и чувствую, как меня тошнит. Это — ложь. Официальная, задокументированная ложь. Оценка за практику должна отражать работу с детьми, анализ, отчёт. Не мои обиженные чувства. ‎       ‎Я открываю её электронное дело. Читаю характеристики с места практики. «Инициативна», «находчива», «добилась расположения детей», «требует вмешательств, но потенциал высокий». Даже та заведующая, с которой у неё были трения, написала в целом положительно. ‎       ‎Я откидываюсь на стул. Смотрю на цифру «2» на экране. Она мигает, как ассоциация. Я разрушила её карьеру. Своими руками. Из-за чего? Из-за того, что она флиртовала с мальчишкой, чтобы сделать мне больно? Да, это было непрофессионально. Да, это заслуживало выговора. Но не смертного приговора её будущему. ‎ ‎      Я больше не могу с этим жить. Это даже не про неё сейчас. Это про меня. Про то, кем я становлюсь, если оставлю всё как есть. Холодной, несправедливой машиной, которая калечит из мести. ‎       ‎Мои пальцы клацают по клавиатуре. Я удаляю замечание. В графе «оценка» стираю «2». Пауза. Сердце бьётся где-то в горле. Это против всех моих правил. Это самоуправство. Это может быть вопросом для дисциплинарной комиссии. ‎       ‎Я ввожу цифру 5. И нажимаю «сохранить». ‎       ‎Изменение требует подтверждения по SMS-коду. Код приходит на мой служебный телефон. Я ввожу его. На экране мигает: «Оценка изменена. История изменений сохранена». ‎ ‎      Всё. Сделано. ‎       ‎Я сижу в полной тишине, глядя на экран. На красивую, одинокую пятёрку рядом с её фамилией. Никакого облегчения не приходит. Только странная, леденящая пустота и осознание абсолютной бесполезности этого жеста. Она не узнает. И даже если узнает — что это изменит? Не вернёт доверие. Не снимет со меня вину. Не заставит её забыть мои слова. ‎       ‎Это был поступок не для неё. Это был поступок для той последней крупицы самоуважения, которая во мне ещё теплилась. Чтобы хоть что-то, хоть один пункт в этом кошмаре, было исправлено. Чтобы в официальной летописи её жизни не осталось лжи, которую придумала я в момент слабости. ‎ ‎      Я выключаю компьютер. Встаю. Подхожу к окну. На улице темнеет. Где-то там она. С её болью, с её тишиной. А здесь я. С моей виной и с этой бесполезной, запоздалой пятёркой в электронной системе. Мы разделены теперь не только словами, но и целой жизнью, в которой я пытаюсь исправить неизгладимое. Одной цифрой. Слишком мало. И уже слишком поздно. ‎       ‎День двенадцатый. Срыв ‎       ‎Утро. Хрупкий лёд. ‎Я проснулась от собственного вздрагивания. Во сне опять были гудки телефона, уходящие в никуда. Сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть через рёбра. В комнате стоял холод — я забыла включить обогреватель. Или просто не почувствовала. Одеяло пахло пылью. Я не меняла постель с тех пор, как всё случилось. Зачем? Всё равно не спала. ‎       ‎Натягивая колготки, я заметила, как дрожат пальцы. Не просто дрожат — мелко, часто, неконтролируемо, как у больной. Я сжала кулаки, вдавила ногти в ладони, пока боль не стала отчётливее этого нервного тика. Контроль. Нужен контроль. Сегодня особенно. Сегодня у них, у её группы, большой семинар по методике руководства игр-драмматизаций с детьми ОВЗ. Тот самый, на который она… не придёт. ‎       ‎Костюм — серый, строгий, как доспехи. Пудры сегодня ушло больше. Тени под глазами превратились в синеватые впадины, которые уже не скрыть. Я накрасила губы, но помада легла неровно, подчеркнув сухость и мелкие трещинки. Я стёрла её салфеткой резким движением, оставив губы бледными, почти бесцветными. Пусть. Сегодня мой щит — не цвет, а ледяная резкость. ‎       ‎В колледже было шумно. Студенты её потока кучковались в коридорах, обсуждая что-то оживлённо. Я прошла сквозь них, как ледокол сквозь лёд, не встречая глаз. В учительской взяла пачку бумаг для семинара. Рука, державшая папку, всё так же предательски вибрировала. Я прижала её к боку, стараясь идти ровно. В желудке сосало от холода и странного, тянущего предчувствия. ‎       ‎Аудитория была почти полной. Я вошла, поставила папку на кафедру. Взгляд, против воли, как магнит, потянулся туда — в третий ряд, к краю. Её место было занято. Какой-то девочкой из другой подгруппы. Оно выглядело теперь чужеродно, как чужая одежда. Я резко отвела глаза, начала раскладывать бумаги. Но пустота была не там, на стуле. Она была во мне. Огромная, зияющая. ‎       ‎Семинар начался. Я задавала вопросы, кивала, делала пометки. Голос звучал ровно, но внутри шла своя работа: я ловила каждое движение двери, каждый шорох в коридоре. Может, она опоздает? Может, зайдёт сейчас? Но дверь не открывалась. Только раз, и вошла Наташа. Она села на последний ряд, одиноко, положив перед собой блокнот. На меня она не смотрела. Вообще. ‎       ‎Когда все разошлись, я осталась, собирая раздаточные материалы. Руки делали всё автоматически. В голове гудело одно: она не появилась. Даже здесь, на самом важном для её профессионального будущего событии. Значит, всё действительно кончено. Значит, она вычеркнула не только меня, но и эту часть своей жизни. ‎       ‎И тут дверь распахнулась. На пороге стояла Наташа. Не зашла — встала в проёме, будто перегораживая выход. Лицо её было бледным, решительным, с тёмными кругами под глазами, как и у меня. ‎ ‎-Извините ‎       ‎Я подняла на неё взгляд, стараясь сохранить маску безразличия. ‎ ‎— Голунова. Семинар окончен. Что вам? ‎ ‎— Вы её нашли? — спросила она прямо, не двигаясь с места. Голос был низким, напряжённым. ‎       ‎Моя маска дрогнула. Я опустила глаза в бумаги, сделав вид, что ищу что-то. ‎ ‎— Нет. И, как вы понимаете, это не входит в мои прямые обязанности. ‎ ‎— А искали? ‎ ‎      Вопрос ударил, как пощёчина. Резко, неожиданно. Я подняла голову. В её глазах горел не страх, а холодная, обвиняющая ярость. ‎ ‎— Что вы хотите от меня? — мой собственный голос прозвучал тихо, но с опасной, шипящей ноткой. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. ‎ ‎— Чтобы я бросила всё и поехала на розыски? Она взрослый человек. Она сама решила не появляться. ‎ ‎— Взрослый человек? — Наташа сделала шаг вперёд. ‎ ‎— После того, что вы с ней сделали? Что вы там ей такого наговорили?! Вы ведь сломали её! А теперь сидите тут в своей… в своей башне из правил и оценок и делаете вид, что ничего не произошло! ‎       ‎Каждое слово било точно в цель. «Башня из правил». Да. Именно так. Моя крепость. Моя тюрьма. ‎ ‎— Я сделала то, что должна была сделать как преподаватель, — выдавила я, чувствуя, как фраза звучит фальшиво и жалко даже в моих ушах. ‎ ‎ — Она нарушила все нормы… ‎ ‎— Нормы?! — Наташа почти фыркнула, и в этом звуке была такая горечь, что мне стало физически больно. ‎ ‎ — Вы думаете, ей сейчас нужны ваши нормы? Вы думаете, она сейчас сидит и думает о «непрофессиональном поведении»? Ей плохо, Оксана Игоревна. Плохо по-настоящему. А вы… вы даже не позвонили. Не написали. Ничего. ‎       ‎Я замолчала. Во рту пересохло. Всё, что я могла сделать, — это смотреть на неё, чувствуя, как по щекам, предательски, начинают ползти горячие слёзы. Я не могла ей сказать, что звонила. Десятки раз. Что каждую ночь набираю номер и слушаю гудки. Что исправила оценку. Это было бы унизительно. Это была бы просьба о пощаде, которую я не имела права произносить. ‎ ‎— Я… — голос сломался. Я сжала губы, пытаясь взять себя в руки. ‎ ‎— Я не знаю, что делать. ‎       ‎Это признание, тихое и разбитое, повисло в воздухе между нами. Наташа смотрела на меня, и гнев в её глазах постепенно сменился чем-то другим — не сочувствием, а усталым, горьким пониманием. ‎ ‎— И я не знаю, — тихо сказала она. ‎ ‎— Но сидеть сложа руки — точно не выход. Она одна. Совсем одна. ‎       ‎Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Я стояла посреди аудитории, и слёзы текли по моему безупречно наложенному тональному крему, оставляя грязные тропинки. «Она одна». Эти слова вонзились глубже любого обвинения. ‎ ‎       ‎Я не помню, как дошла до своего кабинета. Я села за стол и просто смотрела в стену. Всё, что осталось от моей брони, — это смятая салфетка в руке, пропитанная слезами и тушью. Я не рыдала. Я просто сидела и чувствовала, как во мне что-то окончательно гаснет. Наташа была права. Я пряталась. За правилами, за должностью, за своей обидой. Пока она, та самая, которая зажгла во мне свет, медленно гасла где-то в одиночестве. ‎ ‎      Я потянулась к мышке. Открыла электронную почту. Пусто. Никаких писем от неё. Я открыла журнал. Пятёрка за практику всё так же красовалась в её графе. Бесполезный, одинокий маяк в море беспредела, который я устроила. ‎ ‎      День двенадцатый подходил к концу. Я не спасла положение. Не нашла волшебных слов. Я просто треснула, как перемороженный фарфор. И в этой трещине не было света. Только холодный, пронизывающий ветер одиночества и осознание простой, ужасающей истины: иногда, чтобы что-то исправить, нед ‎ ‎       Очередной день: ‎       ‎Утро началось как всегда. Чай. Новости. Проверка почты. Деловые письма, рассылка от кафедры… ‎       ‎И одно новое. От lasukova.l@... ‎       ‎Мир замер. Сердце в груди пропустило удар, потом заколотилось с бешеной силой. Я села, прежде чем упасть. ‎

‎Тема: «Вопрос по академической задолженности. Ласукова Лилия.»

‎       ‎Я открыла. Сухой, чёткий, безличный текст. Ничего личного. Ни намёка на боль, на слёзы, на прошлое. Только деловая просьба — как закрыть долги. ‎       ‎И это… это было самым страшным. Хуже, чем истерика. Хуже, чем обвинения. Это была стена. Возведённая ею. Профессиональная, непреодолимая. Она говорила со мной языком Коршуновой. И в этом было послание: «Вы добились своего. Вот я — только студентка с долгами. Ничего больше». ‎       ‎Но она написала. Она не сдалась окончательно. Она пытается выбраться. Одна. Без меня. ‎ ‎      Слёзы наконец хлынули потоком. Тихие, горькие, от смеси облегчения и новой, пронзительной боли. Она жива. Она пытается. И она отгородилась от меня этой ледяной, деловой вежливостью. ‎       ‎Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с тушью, разрушая безупречный макияж. Я испортила всё. Но она дала шанс. Крошечную, формальную щель в этой стене. Через которую можно было начать что-то передавать. Не чувства. Не извинения. Инструкции. Помощь. Хоть что-то. ‎       ‎Я вытерла лицо, сделала глубокий, сдавленный вдох. И начала печатать ответ. Таким же сухим, чётким, профессиональным языком. Указав сроки, требования, алгоритм. Каждое слово давалось с трудом, каждое предложение было гвоздём в крышку нашего прошлого. ‎       ‎Но я писала. Потому что это было единственное, что я сейчас могла для неё сделать. Не просить прощения. Не объясняться. А просто быть тем, кем я всегда должна была быть:её куратор ‎