-Два за практику

      Проснулась я от того, что кто-то осторожно, едва касаясь, провёл пальцем по моей щеке. Я открыла глаза и в полумраке спальни увидела её лицо совсем близко. Она уже была одета — в тёмные брюки и бледно-голубую блузку, которую я помнила по первым дням нашего знакомства. Волосы собраны, на губах — след помады. Коршунова. Но глаза смотрели иначе. В них не было ледяной брони. Было что-то тёплое, чуть виноватое и очень нежное. ‎ ‎— Доброе утро, — прошептала она. ‎ ‎ — Мне пора. Первая пара через сорок минут, а я ещё должна подготовит материал. ‎       ‎Я моргнула, продираясь сквозь сон. Тело ломило от вчерашней нежности, но приятно, по-хорошему. Я потянулась к ней, и она наклонилась, чтобы поцеловать меня — коротко, но так, что внутри всё перевернулось. ‎ ‎— Завтрак на столе, — сказала она, отстраняясь. — Кофе горячий. И… ты не торопись. Я посмотрела,тебе ко второй паре, успеешь. ‎       ‎Я хотела что-то сказать, но она уже подхватила сумку и выскользнула за дверь, оставив после себя лёгкий шлейф духов и этот странный, сладкий осадок в груди. ‎ ‎      Я полежала ещё минуту, глядя в потолок и глупо улыбаясь. Потом встала, натянула свою вчерашнюю одежду — лонг, к счастью, высох за ночь, аккуратно разложенный на батарее, — и прошла на кухню. На столе меня ждала тарелка с омлетом, прикрытая второй тарелкой, чтобы не остыл. Рядом — чашка с дымящимся кофе и маленькая записка, придавленная сахарницей. ‎

‎«Съешь всё. Это не обсуждается. Целую. О.И.»

‎       ‎Я фыркнула, но послушно села и съела. Каждую ложку. Потому что это было не просто «поешь». Это было: «я о тебе забочусь, даже когда меня нет рядом». И от этого внутри разливалось такое тепло, что никакой омлет не нужен был. ‎ ‎       ‎В колледж я вошла за пятнадцать минут до звонка. Не через чёрный ход, не прячась, а через главный вход, смешавшись с толпой студентов. Настроение было странное — не эйфория, но и не та мертвенная пустота. Какое-то ровное, тёплое, почти нормальное. ‎       ‎Наташа поджидала меня у моего шкафчика. Увидела, и её брови взлетели вверх. ‎ ‎— Ого, — протянула она, окидывая меня взглядом— Ты сегодня… живая. ‎ ‎— Я сегодня поела, — усмехнулась я, открывая шкафчик и закидывая туда сумку. ‎ ‎— И не просто поела, а выглядишь так, будто… — она сделала паузу, хитро прищурившись, — будто тебя не только покормили. ‎ ‎— Наташ! — я толкнула её в плечо, чувствуя, как краснею. ‎— Прекрати. ‎ ‎— Ладно-ладно, — она подняла руки в примирительном жесте, но улыбка не сходила с её лица. ‎ ‎— Рада я за тебя, дурочку. Честно. Ты светишься. ‎ ‎— Не светлюсь, ой не свечусь я, — пробурчала я, но уголки губ сами ползли вверх. ‎ ‎      Прозвенел звонок, и мы разбежались по разным аудиториям. ‎       ‎Первая пара тянулась бесконечно. Парциалка. Преподаватель бубнил о методах воспитания эстетики, а я сидела и через каждые пять минут ловила себя на том, что смотрю в окно и улыбаюсь каким-то своим мыслям. Конспект писался сам собой, рука выводила ровные строчки, а голова была занята совершенно другим. Тем, как она смотрела на меня утром. Тем, как её пальцы касались моей щеки. Тем, что вечером я снова увижу её. Наверное. ‎       ‎На большой перемене я выскочила в коридор и сразу наткнулась на Наташу. Она стояла у окна с двумя стаканчиками кофе и протягивала один мне. ‎ ‎— Лови. Ты как? ‎ ‎— Нормально, — я взяла кофе, обжигая ладони. ‎— А ты? ‎ ‎— Да всё пучком, — она отхлебнула. ‎ ‎— У нас по вокалу новый преподаватель, зверь ещё тот, требует идеального унисона. Загонял всех до икоты. — Она помолчала, глядя на меня поверх стаканчика. ‎ ‎— А у вас чего сегодня не было первой? Я думала уж посмотреть, как ты с утра проспишь после вчерашнего и будешь ныть, как все плохо ‎ ‎— Да, я была в любом случаи не проспала, — я отвела взгляд, делая вид, что очень занята разглядыванием проходящих мимо студентов. ‎ ‎— Меня разбудили. ‎ ‎— Ого, — Наташа присвистнула.‎— Сервис. И покормили, судя по всему. ‎ ‎— Наташ, ну хватит! — я засмеялась, толкая её локтем. — Расскажи лучше, что там с твоим проектом по музыке? ‎       ‎Она поняла намёк, переключилась, и следующие десять минут мы болтали о её проекте, о том, как она пытается записать вокальную партию в домашних условиях и соседи уже грозятся вызвать полицию. Я слушала, кивала, смеялась в нужных местах, и поймала себя на мысли: это и есть нормальная жизнь. Обычные разговоры. Обычные проблемы. И это… хорошо. ‎ ‎      После звонка мы разошлись, и я побрела на следующую пару — историю искусств. Там было спокойно, темно, лектор любил гасить свет и показывать слайды. Я села на привычное место у окна и достала телефон, чтобы переключить на беззвучный. ‎ ‎      И увидела уведомление.‎Телеграм. От неё. ‎ ‎-Как прошла первая-вторая пара? ‎ ‎      ‎Сердце пропустило удар. Я быстро набрала: ‎

‎-Нормально. Парциалка. Уснуть можно было. А у тебя?

‎ ‎       ‎Ответ пришёл почти сразу: ‎ ‎-Второй курс. Контрольная. Тоже тоска. Ты поела? ‎ Я закатила глаза, но улыбнулась. Вот же… ‎

‎-Омлет с утра,ну и Наташа кофе купила. Сойдёт?

‎ ‎-Кофе — не еда. Лиль ‎ ‎       ‎Я представила, как она сейчас сидит у себя в кабинете, хмурится, глядя в телефон, и пишет мне это с той самой интонацией, которой проверяет домашние задания. Стало смешно и тепло одновременно. ‎

‎-Оксана Игоревна, я взрослая девочка. Не умру от голода за три часа

‎ ‎-Я знаю. Но на большой перемене у тебя окно. Приходи в 301 . Я там буду одна проверять работы. Принесу поесть ‎ ‎       ‎Я замерла. Триста первая — её кабинет. То самое место, где всё началось, где потом… где потом случилась катастрофа. Заходить туда сейчас, после всего, после вчерашней ночи… Это было слишком. ‎ ‎

‎-Я не могу. Там же коллеги ходят, студенты. Увидят

‎ ‎-Я закрою дверь. И окна там выходят во двор, никто не заглянет,тем более на 3 этаж ‎

‎-Оксан, ну зачем? Я перекушу в буфете, правда

‎ ‎ ‎      Ответ пришёл не сразу. Я уже начала нервничать, когда телефон снова завибрировал. ‎ ‎-Лилия Александровна . Я хочу Вас видеть. Не вечером. Сейчас. Просто посидеть рядом пять минут трудно? Ты нужна мне. Пожалуйста ‎       ‎Последнее слово добило. «Пожалуйста» от неё, от той, кто никогда не просила, только требовала. Я сдалась. ‎

‎-Хорошо. Через полчаса

‎ ‎-Жду🩷 ‎ ‎      Сердечко. Она прислала сердечко. Я уставилась на экран, чувствуя, как щёки заливаются краской, и на автомате строчила конспект, пока лектор вещал о барокко. ‎       ‎Через полчаса я стояла перед дверью триста первой. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Коридор был пуст — перемена только началась, все разбежались кто куда. Я глубоко вздохнула и постучала. ‎       ‎Тихий щелчок замка, дверь приоткрылась, и чья-то рука втянула меня внутрь. Я оказалась в кабинете, и дверь тут же закрылась за моей спиной с мягким щелчком. ‎       ‎Оксана стояла передо мной. Без пиджака, в одной блузке с закатанными рукавами. Волосы чуть растрепались, на носу — очки для чтения, которые она носила, когда проверяла работы. Она смотрела на меня, и в её глазах была такая смесь нежности, облегчения и лёгкого смущения, что у меня перехватило дыхание. ‎ ‎— Привет, — сказала она тихо. ‎ ‎— Привет, — выдохнула я. ‎       ‎Мы стояли и смотрели друг на друга, как два подростка на первом свидании. Потом она шагнула ко мне и обняла. Крепко, прижимая к себе, утыкаясь носом мне в макушку. Я обхватила её за талию и замерла, вдыхая знакомый запах. Так пахло от неё утром. Так пахло от неё всегда. Домом. ‎ ‎— Ты пришла, — прошептала она мне в волосы. ‎ ‎— Ты же просила, — я улыбнулась в её блузку. ‎       ‎Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. Её глаза сияли. ‎ ‎— Просила. И ты пришла. Это… это так странно. Что можно просто попросить, и ты будешь. ‎ ‎— Так и работает, — я осторожно коснулась пальцами её щеки. ‎— Если люди друг другу нужны. ‎ ‎      Она поймала мою руку, поцеловала ладонь и повела меня к столу. Там, на краю, среди стопок тетрадей, стояли два пластиковых контейнера и термос. ‎ ‎— Садись, — она указала на стул, а сама обошла стол и устроилась напротив. ‎ ‎— Тут суп. Я утром сварила, пока ты спала. ‎ ‎— Ты сварила суп? — я опешила, глядя, как она открывает контейнер, и оттуда валит пар. ‎ ‎— Ну да, — она слегка покраснела, сосредоточенно наливая суп в крышку от термоса, которая выполняла роль тарелки. ‎ ‎— Вчера же сказала, что буду за тобой следить ‎ ‎      Я смотрела на неё и не верила своим глазам. Оксана Игоревна Коршунова, грозный преподаватель, воплощение собранности и контроля, сидела в своём кабинете, в очках для чтения, и наливала мне суп из термоса. Потому что заметила, что я плохо ем. У меня защипало в носу. ‎ ‎— Ты чего? — она подняла глаза и встревожилась, увидев моё лицо. ‎ ‎— Что-то не так? ‎ ‎— Всё так, — я мотнула головой, прогоняя слёзы. — Просто… Вы. Ты такая… ‎ ‎— Какая? — она насторожилась. ‎ ‎— Заботливая, — выдохнула я. ‎ ‎— Я не привыкла. Ко мне так… никто.Да ‎       ‎Она поставила чашку передо мной, протянула ложку. Её пальцы накрыли мои. ‎ ‎— Привыкай, — сказала она просто. ‎ ‎— Ешь давай, а то остынет. ‎       ‎Я ела. Суп был вкусный, куриный, с лапшой и зеленью. Оксана сидела напротив, пила чай из второй крышки и смотрела на меня так, будто я была самым ценным экспонатом в её коллекции. ‎ ‎— Вкусно? — спросила она. ‎ ‎— Очень, — кивнула я с набитым ртом, и она улыбнулась — той самой, настоящей улыбкой, от которой у меня сердце пропускало удар. ‎ ‎— На большой перемене буду носить, — заявила она буднично. ‎— И на завтрак, если останешься, тоже будет, не суп,конечно, но что-то да будет. А в выходные научу тебя готовить, чтобы сама могла. ‎ ‎— Оксан, я не умею, — призналась я. ‎ ‎— Научу, — повторила она твёрдо.‎— Не боги горшки обжигают. ‎       ‎Я доела суп, и она забрала у меня пустую тару, упаковала обратно в контейнер. Потом посмотрела на часы. ‎ ‎— Ещё пять минут есть, — сказала она тихо. ‎ ‎— Иди сюда. ‎       ‎Я встала и подошла. Она сидела на своём стуле, а я встала рядом, и она обняла меня за талию, прижимаясь щекой к моему животу. Я запустила пальцы в её волосы, распуская тугой узел, и они рассыпались по плечам мягкими волнами. ‎ ‎— Я так устала притворяться, — прошептала она мне в кофту. ‎— Весь день смотреть на дверь и ждать, когда ты зайдёшь. ‎ ‎— Я здесь, — я гладила её по голове, чувствуя, как расслабляются её плечи.— Я же пришла. ‎ ‎— Знаю, — она подняла лицо, и в её глазах была такая беззащитность, что у меня сердце разрывалось. ‎— Спасибо. ‎ ‎ ‎      Я наклонилась и поцеловала её. Медленно, осторожно, будто впервые. Её губы пахли чаем и чуть-чуть — ею самой. Она ответила, привставая на стуле, чтобы быть ближе, и её руки на моей талии сжались крепче. ‎       ‎Звонок прозвенел неожиданно громко. Мы отпрянули друг от друга, тяжело дыша. Она посмотрела на меня, и в её глазах плясали чёртики. ‎ ‎— Беги, — сказала она хрипловато.‎— А то опоздаешь. ‎ ‎— Ага, — я попятилась к двери, чувствуя, что улыбаюсь как дура.‎— Увидимся? ‎ ‎— После пар, — кивнула она, поправляя волосы и снова стягивая их в узел. ‎— Я позвоню. ‎       ‎Я выскользнула в коридор, прикрыв за собой дверь, и чуть не столкнулась с Наташей, которая шла мимо с телефоном в руках. Она подняла глаза, увидела меня, потом перевела взгляд на дверь, и её брови взлетели до потолка. ‎ ‎— Ого, — сказала она многозначительно. ‎— Так вот где ты обедаешь. ‎ ‎— Заткнись, — прошипела я, хватая её за локоть и утаскивая подальше от опасной зоны. ‎ ‎— Да я молчу, — она засмеялась, но в глазах прыгали смешинки. ‎‎— Только скажи, кормят там хорошо? ‎ ‎— Наташка, убью, — предупредила я, но сама не смогла сдержать улыбки. ‎ ‎— Всё-всё, — она подняла руки. ‎— Рада я за тебя. Правда. Ты светишься, как новогодняя ёлка. ‎ ‎— Иди ты, — буркнула я, но внутри всё пело. ‎ ‎       ‎После пар мы снова встретились у выхода. Наташа ждала меня, прислонившись к стене и листая что-то в телефоне. ‎ ‎— Ну что, идёшь к своей? — спросила она без обиняков. ‎ ‎— Наверное, — я пожала плечами, хотя сердце уже колотилось в предвкушении. ‎‎— Если позовёт, конечно ‎ ‎— Позовёт, куда денется, — хмыкнула Наташа. ‎— Ты главное не теряй голову совсем. И помни: у тебя есть я. Если что. ‎ ‎      Я обняла её, крепко, по-настоящему. ‎ ‎— Спасибо, — сказала я в её рыжие волосы. ‎— За всё, правда ‎ ‎— Иди уже, — она отстранилась, шмыгнув носом. ‎— А то она там, наверное, уже заждалась. ‎       ‎Я вышла на улицу, и вечерний воздух обнял меня прохладой. Телефон пиликнул. Сообщение от неё: ‎ ‎ ‎-Освободилась?Ты где? ‎       ‎Я набрала ответ, улыбаясь до ушей: ‎

‎-Иду к тебе

‎       ‎И это была правда. Во всех смыслах. ‎Вечер ‎ ‎      Я шла к её дому и ловила себя на том, что улыбаюсь в пустоту, как ненормальная. Вечерний воздух пах весной — сырой землёй, набухающими почками и чем-то ещё, чему нет названия, но что называется просто «счастьем». Я сжимала в кармане телефон, который пиликнул ещё дважды за дорогу. ‎ ‎-Купи хлеб, если не сложно. Я ужин делаю ‎-И себе что-нибудь вкусное. Ты заслужила ‎ ‎      И пришел перевод с суммой,на минутку в два раза больше нужной и сообщение" Если бы я сказала,что скину, ты бы отказалась, а так пусть будут" Я хотела повозникать, но почему то стало так приятно и немного странно от этого. И вот я уже зашла в магазин у её дома, купила хлеб, а ещё — глядя на витрину — взяла маленькое пирожное с клубникой. Себе. Потому что она сказала. Потому что можно и нужно. ‎       ‎Дверь открылась почти сразу после звонка. Она стояла на пороге в своих домашних лосинах и огромной футболке с надписью «Sorbonne» — видимо, оставшейся с каких-то студенческих времён. Волосы распущены, лицо без макияжа, на носу — смешные родинки, которых я раньше не заме‎чала. Домашняя. Моя. — Привет, — она улыбнулась, забирая у меня пакет, и тут же заглянула внутрь. ‎— Пирожное? Хорошая девочка. -Ты сказала взять что-то вкусное, — я разулась и прошла в коридор, чувствуя, как этот простой обмен фразами наполняет всё вокруг невероятной, почти забытой нормальностью. ‎На кухне кипела жизнь. На плите что-то шкворчало на сковороде, пахло луком и специями, на столе лежали нарезанные овощи, а в раковине мылась посуда — картина идеального бытового хаоса.‎ ‎— Я помогаю, — заявила я, закатывая рукава. ‎ ‎— Помогай, — кивнула она, ловко переворачивая котлеты. ‎‎— Лук почистишь. И смотри, чтобы слёз мне тут не было. ‎ ‎— Я сильная, — фыркнула я, хватая луковицу и нож. ‎ ‎      Через две минуты я уже ревела в прямом смысле слова. Лук оказался крепче моей силы воли. Она обернулась, увидела моё залитое слезами лицо и расхохоталась — звонко, заливисто, совсем не по-учительски. ‎ ‎— Ой, не могу! — она вытирала руки о полотенце, подходя ко мне. ‎— Сильная она! ‎ ‎—Ой, всë, тише, — всхлипнула я, пытаясь утереть слёзы локтем, но они текли и текли. ‎— Я не виновата, он агрессивный! ‎       ‎Она взяла у меня нож, отодвинула луковицу и притянула меня к себе, вытирая мои щеки своим рукавом. ‎ ‎— Глупая, — сказала она нежно. ‎‎— Надо было под водой чистить. Или в конце концов просто оставить это дело мне . ‎ ‎— Я сама, — шмыгнула я носом, утыкаясь в её плечо. ‎‎— Хотела быть полезной. ‎ ‎— Ты полезная, — она погладила меня по спине. ‎‎— Ты здесь. Это главное. А лук я сама. ‎ ‎       ‎Мы готовили ужин вместе. Она командовала, я выполняла — подавала, мешала, следила, чтобы ничего не пригорело. Пару раз я чуть не уронила тарелку, один раз рассыпала соль и долго собирала её с пола, пока она смотрела на меня с умилением, которое пыталась скрыть за строгим взглядом. ‎ ‎— Ты вообще готовила когда-нибудь? — спросила она, когда я в третий раз спросила, точно ли нужно добавлять столько перца. ‎ ‎— Яичницу, — гордо заявила я. ‎‎— И макароны. ‎ ‎— Боже, — она закатила глаза. ‎‎— С кем я связалась. ‎ ‎— С гением кулинарного минимализма, — парировала я, и она рассмеялась. ‎ ‎       ‎Ужин получился потрясающим. Котлеты, собственного приготовления, картофельное пюре (настоящее, с молоком и маслом), салат из свежих овощей. Я ела и чувствовала, как тело наполняется не просто едой, а чем-то гораздо более важным. Заботой. Вниманием. Тем, что кто-то стоял у плиты и думал обо мне. ‎       ‎После ужина она заварила чай, и мы устроились на диване с пирожным на двоих и одной ложкой. ‎ ‎— Это издевательство, — сказала я, когда она отправила в рот первую ложку. ‎— Делиться пирожным — это жестоко. ‎ ‎— Учись, — она поднесла следующую ложку к моим губам. Я открыла рот, и клубника с кремом растаяли на языке. ‎ — Вкусно? ‎ ‎— Ага, — я облизала ложку, и её взгляд задержался на моих губах чуть дольше положенного. ‎ ‎— Ты такая, — выдохнула она. ‎‎— Какая? ‎ ‎— Красивая. Даже когда ешь пирожное и пачкаешь нос.       ‎Я рефлекторно провела рукой по носу и действительно стёрла кусочек крема. Мы посмотрели друг на друга и снова засмеялись. Смех давался легко, как будто мы всю жизнь только этим и занимались. ‎ ‎      Потом она включила какой-то старый фильм — чёрно-белый, с Одри Хепбёрн. Мы смотрели вполглаза, больше болтая и перекидываясь репликами. Я лежала, положив голову ей на колени, а её пальцы перебирали мои волосы, распутывая несуществующие узелки. Это было так успокаивающе, что я почти задремала. ‎ ‎— Лиля, — позвала она тихо. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Ты не спи. ‎ ‎— Не сплю. ‎ ‎— Врёшь. ‎ ‎— Ну чуть-чуть. ‎       ‎Она легонько шлёпнула меня по лбу, и я приоткрыла глаза. Её лицо было надо мной — сосредоточенное, серьёзное, но с той неуловимой мягкостью, которая появлялась, только когда мы были вдвоём. ‎ ‎— Я хочу тебе кое-что сказать, — начала она, и я сразу напряглась, но она прижала палец к моим губам. ‎‎— Не бойся. Это хорошее. ‎       ‎Я ждала. ‎ ‎— Спасибо, — сказала она просто. — За то, что разрешила мне… быть неидеальной. Я столько лет строила эту дурацкую стену, думала, что так безопасно. А ты просто пришла и разбила её вдребезги. И я… я не знала, что можно так. Что можно просто быть с кем-то и не бояться, что тебя отвергнут за слабость. ‎       ‎У меня защипало в носу. Я села, чтобы видеть её лицо прямо, и взяла её руки в свои. ‎ ‎— Ты не неидеальная, — сказала я твёрдо. ‎- Ты — настоящая. А настоящая ты — самая лучшая. И я тоже спасибо тебе. За то, что не сдалась. За то, что варишь мне суп и заставляешь есть. За то, что… за то, что любишь. ‎       ‎Последние слова дались с трудом — слишком много всего стояло за ними. Но она поняла. Её глаза наполнились слезами, но она улыбалась. ‎ ‎— Люблю, — подтвердила она шёпотом. ‎— Очень. ‎ ‎      Мы целовались под тихий голос Одри Хепбёрн из телевизора, и этот поцелуй не был ни страстным, ни требовательным. Он был просто знаком. Печатью на всём, что мы сказали друг другу. ‎ ‎      Потом она отстранилась и посмотрела на часы. ‎ ‎— Ого, первый час ночи. Тебе завтра на пары. ‎ ‎— А тебе? — спросила я. ‎ ‎— Мне тоже. Но я могу поспать и три часа, а ты молодой организм, тебе положено восемь. ‎ ‎— Я не поеду, — заявила я. ‎ ‎— Лиля… ‎ ‎— Нет, — я упёрлась. ‎‎— Я останусь. Если ты, конечно, не против. ‎       ‎Она посмотрела на меня с притворной строгостью, но в глазах плясали смешинки. ‎ ‎— А если я скажу «против»? ‎ ‎— Не скажешь. ‎ ‎— Это почему? ‎ ‎— Потому что ты без меня не заснёшь. ‎ ‎      Она фыркнула, но не стала спорить. Вместо этого встала, выключила телевизор и протянула мне руку. ‎ ‎— Пошли. Чистить зубы. У меня есть запасная щётка. ‎ ‎— Романтика, — усмехнулась я, вкладывая ладонь в её. ‎ ‎— С тобой иначе нельзя, — она потянула меня в ванную. ‎— Ты же диверсант. Уснёшь и не почистишь. ‎ ‎— Не усну! ‎ ‎— Угу. ‎ ‎       ‎В ванной было тесно вдвоём, но это была приятная теснота. Она выдавила пасту на две щётки, вручила мне одну, и мы встали рядом перед зеркалом. Я смотрела на наше отражение — две женщины в пижамах (я в её запасной футболке), с пеной на губах, и чувствовала, как сердце переполняется чем-то до краёв. ‎       ‎Она поймала мой взгляд в зеркале и улыбнулась, не разжимая губ с щёткой. Я улыбнулась в ответ. ‎ ‎— Ты как ребёнок, — сказала она, прополоскав рот. ‎‎— Смотришь и радуешься. ‎ ‎— Радуюсь, — кивнула я, выполаскивая пасту. ‎‎— Тому, что это всё по-настоящему. ‎       ‎Она подошла и обняла меня со спины, прижимаясь щекой к моей щеке. В зеркале мы снова встретились взглядами. ‎ ‎— По-настоящему, — повторила она. ‎— И это только начало, да? ‎ ‎ ‎      В спальне было темно и уютно. Она зажгла маленький ночник на тумбочке, и мягкий золотистый свет разогнал мрак по углам. Я забралась под одеяло первой и наблюдала, как она ходит по комнате — поправляет штору, ставит телефон на зарядку, наливает воду в стакан на случай, если ночью захочется пить. Домашние, такие простые движения, от которых внутри разливалось тепло. ‎       ‎Она легла рядом, и мы снова оказались лицом друг к другу, разделённые только сантиметром тёплого воздуха. ‎ ‎— Ну здравствуй, — прошептала она. ‎ ‎— Здравствуй, — ответила я. ‎ ‎       ‎Мы лежали в темноте, сплетённые, и я думала, что это, наверное, самый правильный момент в моей жизни. Её дыхание касалось моей макушки, руки лежали на моей спине — расслабленно, собственнически, будто я была самой ценной вещью в этом доме. ‎       ‎Но что-то неуловимо дрожало в воздухе. Я чувствовала это кожей — она не спала. Дышала слишком ровно для сна. И в этой ровности было что-то нарочитое, будто она специально контролировала каждую клетку тела. ‎ ‎— Оксан, — позвала я шёпотом. ‎ ‎— Ммм? — отозвалась она сразу. ‎ ‎— Ты чего не спишь? ‎ ‎— Думаю. ‎ ‎— О чём? ‎ ‎      Пауза. Потом она тихо усмехнулась. ‎ ‎— О том, что ты слишком близко. ‎       ‎Я приподнялась на локте, чтобы видеть её лицо. Ночник на тумбочке отбрасывал золотистый свет, и в нём её глаза казались огромными, тёмными, с хитринкой. ‎ ‎— Хочешь, отодвинусь? — спросила я с невинным лицом. ‎ ‎— Хочу, — серьёзно ответила она, но уголки губ дрогнули. ‎ ‎      Я демонстративно отодвинулась на сантиметр. Она закатила глаза. ‎ ‎— Лиля. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Ты издеваешься. ‎ ‎— Я выполняю твою просьбу, — я сложила руки на груди, изображая оскорблённую невинность. ‎‎— Ты сказала отодвинуться — я отодвинулась. ‎       ‎Она смотрела на меня, и в её глазах плясали чёртики. Потом медленно, очень медленно, протянула руку и погладила меня по щеке. ‎ ‎— Знаешь, в чём твоя проблема? — спросила она вкрадчиво. ‎ ‎— В чём? ‎ ‎— Ты слишком хорошо меня знаешь. ‎ ‎— Это проблема? ‎ ‎— Это катастрофа, — она вздохнула, но в голосе не было и тени сожаления. ‎‎— Потому что я не могу тебе отказать. Даже когда пытаюсь. ‎ ‎      Я придвинулась обратно, и она не остановила. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга. ‎ ‎— А ты пытаешься? — спросила я тихо. ‎ ‎— Пытаюсь, — выдохнула она, и её дыхание коснулось моих губ. ‎‎— Но у меня плохо получается. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎— Потому что когда ты так смотришь... — она провела пальцем по моей нижней губе, — у меня внутри всё плавится. А я не люблю плавиться. Я люблю контроль. ‎       ‎Я улыбнулась и поцеловала её палец. ‎ ‎— А я люблю, когда ты без контроля. ‎ ‎— Знаю, — она закрыла глаза. ‎‎— И это самое опасное. ‎ ‎      Я наклонилась и поцеловала её в уголок губ — легко, почти невесомо. Она не ответила, но и не отстранилась. ‎ ‎— Оксана, — прошептала я, касаясь губами её щеки. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Можно тебя поцеловать? ‎ ‎— Ты уже целуешь. ‎ ‎— По-настоящему. ‎       ‎Она открыла глаза. В них боролись желание и упрямство. ‎ ‎— Нет, — сказала она твёрдо. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎— Потому что если ты поцелуешь меня по-настоящему, я не смогу остановиться. А мне завтра на первую пару. И тебе, между прочим, тоже. ‎ ‎— Я потерплю недосып, — улыбнулась я. ‎ ‎— А я нет. Я старая, мне режим нужен. ‎ ‎— Ты не старая, — я провела носом по её скуле. ‎— Ты самая красивая. ‎ ‎— Лесть не поможет. ‎ ‎— А это лесть? — я поцеловала её в шею, туда, где билась жилка. Она вздрогнула. ‎‎— Это правда. ‎ ‎— Лиля... ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Перестань. ‎ ‎— Перестать что? — я провела губами по её ключице, и её дыхание сбилось. ‎ ‎— Это делать. ‎ ‎— Что именно? — я коснулась языком ямочки у основания шеи, и она выдохнула сквозь зубы. ‎ ‎— Ты знаешь. ‎ ‎— Не знаю, — я подняла на неё невинные глаза. ‎— Объясни. ‎ ‎      Она смотрела на меня с прищуром, но в зрачках уже разгорался тот самый огонь, который я так любила. ‎ ‎— Ты играешь с огнём, — предупредила она хрипловато. ‎ ‎— Я люблю огонь, — я провела рукой по её боку, по ткани футболки, едва касаясь. ‎— Особенно когда он горит в тебе. ‎ ‎— Лиля, я серьёзно, — она попыталась взять строгий тон, но голос подвёл — сорвался на шёпот, когда моя ладонь легла ей на талию. ‎ ‎— Я тоже серьёзно, — я смотрела ей в глаза, не отводя взгляда. ‎‎— Я хочу Вас, Оксана Игоревна. Прямо сейчас. Если ты не хочешь — скажи, и я остановлюсь. Но если хочешь... зачем нам ждать? ‎ ‎      Она молчала, и в этом молчании я слышала, как бешено колотится её сердце. Я видела, как борется внутри неё контроль с желанием. И я знала, кто победит. ‎ ‎— Ты нечестно играешь, — выдохнула она наконец. ‎ ‎— Я вообще не играю, — я убрала руку и отодвинулась, глядя на неё спокойно. ‎— Я жду твоего решения. Да или нет? ‎ ‎      Она смотрела на меня долго-долго. В её глазах метались тени — страх, желание, недоверие, любовь. Потом она вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. ‎ ‎— Ты невыносима, — сказала она. ‎ ‎— Знаю. ‎ ‎— И я тебя обожаю. ‎ ‎— Тоже знаю. ‎ ‎— Иди сюда, — она протянула руку и притянула меня к себе, опрокидывая на спину и нависая сверху. ‎‎— Но учти: завтра ты пожалеешь. ‎ ‎— Никогда, — я обвила её шею руками, притягивая для поцелуя. ‎— Никогда не пожалею ‎ ‎       ‎Этот поцелуй не был нежным. Он был голодным, требовательным, полным всего, что мы не могли сказать словами. Её губы впивались в мои, язык властно скользнул внутрь, и я застонала, впиваясь пальцами ей в плечи. ‎ ‎— Тише, — выдохнула она мне в рот, но в голосе не было и намёка на то, чтобы остановиться. ‎ ‎      Она стягивала с меня футболку, я помогала, извиваясь, чтобы освободиться быстрее. Её руки скользили по моему телу — жадные, нетерпеливые, будто она не могла насытиться прикосновениями. Я отвечала тем же, срывая с неё одежду, и наши обнажённые тела встретились в темноте — горячие, влажные, жаждущие. ‎ ‎— Какая же ты... — прошептала она, отрываясь от моих губ, чтобы проложить дорожку поцелуев вниз по шее. ‎ ‎— Оксан... — выдохнула я, выгибаясь навстречу. ‎       ‎Её губы нашли мою грудь, и я вскрикнула, вцепившись в её волосы. Она усмехнулась, чувствуя мою реакцию, и это усмешка отозвалась дрожью где-то внизу живота. ‎ ‎— Тихо, — повторила она, но это слово звучало как приказ, от которого хотелось кричать ещё громче. ‎ ‎      Её рука скользнула ниже, пальцы коснулись самого чувствительного места, и я закусила губу, чтобы не застонать в голос. ‎ ‎— Не смей молчать, — она подняла голову, глядя мне в глаза. В золотистом свете ночника её зрачки были огромными, тёмными, бездонными. ‎— Я хочу слышать тебя. ‎ ‎— Оксанааа, пожалуйста... — выдохнула я, не зная даже, о чём прошу — продолжать или остановиться, потому что это было слишком хорошо. ‎ ‎— Что «пожалуйста»? — её пальцы двигались медленно, мучительно медленно, дразня, не давая того, чего я хотела больше всего. ‎— Скажи. ‎ ‎— Ты знаешь. ‎ ‎— Хочу услышать. ‎       ‎Я смотрела на неё, на эту женщину, которая умела быть такой разной — ледяной Коршуновой, нежной любовницей, а сейчас — властной богиней, что держала меня на грани безумия. ‎ ‎— Я хочу тебя, — выдохнула я. ‎— Всю. Прямо сейчас. ‎ ‎— Умница, — улыбнулась она и наконец дала то, о чём я просила. ‎       ‎Она вошла в меня резко, глубоко, и я закричала — не от боли, от наслаждения, которое взорвалось внутри, рассыпаясь искрами под веками. Она двигалась во мне, и каждое движение отзывалось дрожью во всём теле. Я впивалась ногтями в её спину, царапала, оставляя следы, и она только усмехалась, ускоряя темп. ‎ ‎— Оксан... я сейчас... — выдохнула я, чувствуя, как волна поднимается, затягивая в воронку. ‎ ‎— Со мной, — приказала она, глядя мне в глаза. ‎‎— Смотри на меня. ‎ ‎      Я смотрела. И когда волна накрыла, я видела, как её глаза расширяются, как зрачки затягивают в бездну, как она кончает следом за мной, с тихим, сдавленным стоном, утыкаясь лицом мне в шею. ‎ ‎       ‎Мы лежали, тяжело дыша, сплетённые, мокрые, и я чувствовала, как по вискам текут слёзы — мои или её, уже не разобрать. ‎ ‎— Ты плачешь? — спросила я хрипло, проводя пальцами по её мокрой щеке. ‎ ‎— Нет, — она шмыгнула носом. ‎‎— Это просто... я не знаю. ‎ ‎— Счастье? — подсказала я. ‎ ‎— Наверное, — она улыбнулась сквозь слёзы. ‎‎— Я думала, что потеряла тебя. Что мы никогда... а тут ты. Лежишь рядом. И я чувствую себя так, будто... будто я дома. ‎ ‎      Я прижалась к ней крепче, пряча лицо у неё на груди. ‎ ‎— Ты дома, — прошептала я. ‎— И я тоже. ‎       ‎Мы молчали, слушая, как выравнивается дыхание. Я водила пальцем по её животу, вырисовывая бессмысленные узоры, а она перебирала мои волосы, распутывая несуществующие узелки. ‎ ‎— Знаешь, чего я боялась больше всего? — спросила она вдруг. ‎ ‎— Чего? ‎ ‎— Что ты посмотришь на меня и увидишь... ну, всю эту мою агрессию на весь мир. Что я не умею быть мягкой, не умею доверять, не умею просто быть. Что я слишком старая для всего этого. ‎ ‎— Глупая, — я поцеловала её в грудь, прямо в сердце. ‎‎— Ты не старая. Ты — настоящая. И твоя... она прекрасна. Потому что это ты. Не выученная роль, не маска. Ты. ‎ ‎— Откуда ты знаешь, что говорить? — она зарылась носом мне в макушку. ‎ ‎— Не знаю, — я улыбнулась. ‎‎— Просто чувствую. Ты меня чувствуешь, я тебя. Мы теперь... связаны, да? ‎ ‎— Связаны, — подтвердила она. — Крепче некуда. ‎       ‎Я приподнялась на локте, чтобы видеть её лицо. Оно было расслабленным, чуть припухшим от слёз, с лёгкой улыбкой на губах. Самая красивая женщина на свете. ‎ ‎— Оксана, — сказала я серьёзно. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Я люблю тебя. Не за то, какая ты сильная. И не за то, какая ты уязвимая. А просто... всю. Целиком. Со всем твоим контролем и страхами. Ты — моя. И я никому тебя не отдам. ‎       ‎Её глаза снова наполнились слезами, но она улыбалась. ‎ ‎— Я тоже тебя люблю, — ответила она. ‎‎ — Так, что страшно иногда. Но, кажется, это нормально — бояться за такое счастье. ‎ ‎— Нормально, — кивнула я. ‎— Главное — не убегать от него. ‎ ‎— Не убегу, — пообещала она. ‎‎— Больше никогда. ‎ ‎— А знаешь, — я провела пальцем по её губам, и она прикусила его, играючи, — ты так долго сопротивлялась. А я ведь знала, что сдашься. ‎ ‎— Ой, всё, — она закатила глаза, но улыбка выдавала её. ‎‎— Просто ты нечестно боролась. ‎ ‎— Я боролась любовью, — я поцеловала её в кончик носа. ‎— Это самое честное оружие. ‎ ‎— Философ, — фыркнула она. ‎ ‎— Твой философ, — я прижалась к ней, чувствуя, как сон начинает тянуть вниз. — Только твой. ‎ ‎— Только мой, — повторила она, целуя меня в макушку. ‎— Спи, моя хорошая. ‎ ‎— Оксана? ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Завтра снова будет суп на большой перемене? ‎ ‎— Будет, — она улыбнулась. — Обещаю. ‎ ‎— Тогда я согласна на всё, — пробормотала я, проваливаясь в сон. ‎‎— И на недосып, и на строгий режим... только не уходи. ‎ ‎— Никуда не уйду, — прошептала она. ‎‎— Я здесь. Навсегда. ‎ ‎      И я уснула с этим словом, с этим обещанием, с ощущением, что мир наконец встал на правильное место. Что всё, что было до — боль, страх, отчаяние — было просто дорогой к этому момент ‎ ‎ ‎