-Два за практику

‎От лица Наташи ‎ ‎       ‎Я сидела на кухне, допивала второй чай и листала ленту в телефоне, когда в дверь позвонили. Не просто позвонили — вдавили кнопку так, будто пожар. Я подскочила, глянула на часы — половина двенадцатого ночи. Сердце ёкнуло. ‎ ‎— Кого там несёт? — пробормотала я, шлёпая к двери. ‎       ‎Открыла — и обомлела. На пороге стояла Лиля. Вся мокрая, с размазанной по щекам тушью, с красными опухшими глазами. Она дрожала так, что зуб на зуб не попадал. ‎ ‎— Лилька! — я втащила её внутрь, захлопнула дверь. — Ты чего? Что случилось? ‎       ‎Она открыла рот, но вместо слов из горла вырвался только всхлип. И она рухнула мне на плечо, разрыдалась в голос. Я обняла её, прижала к себе, погладила по мокрым волосам. Сама лихорадочно соображала: что могло произойти? Они же сегодня должны были... Оксана... Господи, надеюсь, она жива. ‎ ‎— Пойдём, пойдём, — я повела её в комнату, усадила на диван. Сама побежала за пледом, за чаем. Вернулась, укутала её, сунула в руки тёплую кружку. ‎ ‎— Пей, — приказала я. — Маленькими глотками. И рассказывай ‎       ‎Она пила, захлёбываясь, сквозь слёзы. Кружка дрожала в руках. Я села рядом, обняла за плечи. ‎ ‎— Я сказала ей, — выдохнула Лиля. — Всё сказала. ‎ ‎— И? — у меня внутри всё похолодело. ‎ ‎— Она... она выгнала меня, Наташ. — Лиля зарыдала с новой силой. — Сказала уйти. Сказала, что не может говорить. Она даже не смотрела на меня. Стояла у окна и молчала. А я ушла. Я всё разрушила. ‎ ‎— Тише, тише, — я прижала её к себе, качая как ребёнка. — Ты ничего не разрушила. Ты сказала правду. Это правильно. ‎ ‎— Правильно? — она отстранилась, посмотрела на меня опухшими глазами. — Она теперь ненавидит меня. И я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить дальше. Я... ‎ ‎      Она вдруг замерла, схватилась за живот. ‎ ‎— Лиля? — я испугалась. — Что? Больно? ‎ ‎— Нет, — она выдохнула. — Просто... я так перенервничала. А вдруг с ребёнком что-то? Вдруг из-за стресса... ‎ ‎— С ребёнком всё будет хорошо, — твёрдо сказала я. — Но ты должна успокоиться. Ради неё. Ради себя. Ты слышишь? ‎       ‎Она кивнула, но слёзы продолжали течь. ‎ ‎— Давай так, — я взяла её лицо в ладони. — Сейчас ты выпьешь чай, потом тёплый душ, потом спать. Завтра будет новый день. И что бы ни случилось, мы будем решать проблемы по мере поступления. Договорились? ‎ ‎— Договорились, — прошептала она. ‎       ‎Я отвела её в ванную, включила тёплую воду, дала свою футболку. Сама постелила ей в комнате — на своей кровати, потому что на диване ей будет неудобно. Когда она вышла — закутанная в халат, бледная, но чуть спокойнее, — я уложила её, укрыла пледом, села рядом. ‎ ‎— Посиди со мной? — попросила она. ‎ ‎— Посижу. ‎       ‎Я гладила её по голове, пока она не начала засыпать. Дыхание выровнялось, слёзы высохли. Она провалилась в сон — тяжёлый, измученный. ‎       ‎Я посидела ещё немного, убедилась, что спит крепко. Потом тихонько встала, вышла на кухню и достала телефон. ‎ ‎      На часах — половина первого ночи. Но я должна была позвонить. ‎ ‎ ‎       ‎Я набрала номер и замерла. Гудок, второй, третий. Уже хотела сбросить, когда ответили. ‎ ‎— Да, — голос Оксаны был глухим, чужим. ‎ ‎— ОксанИгоревна, — начала я, и сама удивилась, как официально прозвучало. — Это Наташа. Извините, что поздно... ‎ ‎— Лиля у тебя? — перебила она. ‎ ‎— Да, — выдохнула я. — У меня. Она в порядке. Спит. ‎ ‎Пауза. Длинная, тягучая. ‎ ‎— Как она? — спросила Оксана, и в голосе прорезалось что-то живое. ‎ ‎— Плохо, — честно сказала я. — Очень плохо. Она пришла ко мне мокрая, вся в слезах. Я еле успокоила. Она боится за ребёнка — что из-за стресса может быть выкидыш. ‎ ‎— Выкидыш? — голос Оксаны дрогнул. — Господи... ‎ ‎— Оксана Игоревна, я знаю, вы в шоке. Я знаю, что Лиля вам рассказала. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. ‎ ‎— Какую? — тихо спросила она. ‎ ‎— Она не виновата. — Я говорила твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Вы не знаете, в каком она была состоянии тогда. После вашей ссоры, после того, как вы назвали её пустым местом... она была на дне. Она пила, не спала, не ела. Она ходила в клубы, чтобы забыться. И однажды... да, случилось это. Она даже не помнит лица того парня. Она не изменяла вам — она убивала себя. А теперь она носит под сердцем ребёнка, которого не планировала, и боится сказать вам правду уже несколько месяцев. Вы представляете, каково ей? ‎       ‎Оксана молчала. Я слышала её дыхание — прерывистое, тяжёлое. ‎ ‎— Я люблю её, — наконец сказала она. — Очень люблю. Но когда она сказала... у меня внутри всё оборвалось. Я не знаю, что чувствовать. Я не знаю, как это принять. Я просто... ‎ ‎— Я понимаю, — мягко сказала я. — Но вы подумайте: она могла не говорить. Могла скрывать до конца. Могла сделать аборт и никогда не рассказать. Но она решила быть честной. Потому что любит вас и хочет строить будущее на правде. Разве это не стоит того, чтобы хотя бы попытаться понять? ‎ ‎— Наташ, — Оксана вдруг перешла на «ты», и это прозвучало почти по-родственному. — Я не знаю, что делать. Я в полной растерянности. Я зла, мне больно, но при этом я хочу быть рядом с ней. Я боюсь за неё. За этого ребёнка. Я... ‎ ‎— За ребёнка, — перебила я. — Оксан, у неё будет девочка. Сегодня было УЗИ. Лиля узнала пол и хотела тебе сказать. Она была счастлива. Она мне всё уши прожужжала, как назовёт дочку, как вы будете вместе растить... ‎ ‎— Девочка, — выдохнула Оксана, и в голосе её что-то дрогнуло, растаяло. — У неё будет девочка. ‎ ‎— Да. И она мечтала, что ты будешь рядом. Что вы будете семьёй. ‎       ‎Тишина. Потом всхлип. Оксана плакала — я слышала это сквозь телефон. ‎ ‎— Я сейчас приеду, — сказала она решительно. ‎ ‎— Нет, — остановила я. — Не надо. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎— Потому что она только уснула. Если ты приедешь, она проснётся, снова начнёт плакать, переживать. Ей нужен сон. И тебе тоже нужна ночь, чтобы всё обдумать. Приезжай завтра утром. Я скажу ей, что ты придёшь. Хорошо? ‎       ‎Оксана молчала. Я слышала, как она дышит. ‎ ‎— Хорошо, — наконец сказала она. — Завтра утром. Спасибо тебе, Наташа. Правда. ‎ ‎— Не за что, — я выдохнула. — Оксана? ‎ ‎— Да? ‎ ‎— Она правда тебя любит. Больше всего на свете. Помни это. ‎ ‎— Я помню, — прошептала она. — Спокойной ночи. ‎ ‎— Спокойной. ‎       ‎Я сбросила вызов и прислонилась к стене. Руки дрожали, в голове гудело. Но внутри было спокойно — кажется, я сделала всё, что могла. ‎ ‎Остальное — за ними. ‎ ‎ ‎       ‎Я прошла в комнату, посмотрела на спящую Лилю. Она свернулась калачиком, подложив ладони под щёку, и во сне была похожа на маленькую девочку. Такую беззащитную. Такую родную. ‎       ‎Я поправила ей одеяло, поцеловала в лоб и вышла. Сама устроилась на диване, укрылась пледом и долго смотрела в потолок, слушая, как за окном шумит ночной город. ‎       ‎Завтра будет новый день. Завтра всё решится. ‎ ‎      Я надеялась, что они справятся. Потому что такие, как они, должны быть вместе. ‎ ‎ ‎Утро. Наташа. ‎       ‎Я проснулась от того, что затекло плечо — диван всё-таки не предназначен для долгих ночёвок. Часы показывали семь утра. За окном только начинало светать, серое мартовское утро сочилось в комнату бледным светом. ‎       ‎Я села, потянулась, прислушалась. В спальне было тихо — Лиля спала. Я встала, на цыпочках прошла мимо двери, заглянула — она лежала на боку, свернувшись калачиком, и тихо сопела. Волосы разметались по подушке, лицо опухшее от слёз, но сейчас спокойное. Хоть что-то. ‎       ‎Я выдохнула и пошла на кухню. Надо было чем-то занять руки, пока она спит. Поставила чайник, достала яйца, хлеб. Приготовлю завтрак. Может, когда она проснётся, ей станет легче. ‎       ‎Я резала хлеб, когда раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Я вздрогнула, глянула на часы — половина восьмого. Кого принесло в такую рань? ‎       ‎Чертыхнулась, вытерла руки и пошла открывать. На пороге стояла Оксана. ‎       ‎Я замерла. Она выглядела так, будто не спала всю ночь — глаза красные, под ними тени, волосы растрёпаны, пальто накинуто на плечи. В руках — огромный букет пионов. Нежно-розовых, пушистых, таких живых, что, казалось, они светились. И рядом с букетом — белый плюшевый мишка. Большой, с круглыми глазами и смешными ушами. ‎ ‎— Оксана Игоревна... — выдохнула я. — Вы с ума сошли? Восемь утра. ‎ ‎— Прости, — голос у неё был хриплый, будто она тоже полночи проплакала. — Я не могла больше ждать. Она... она спит? ‎ ‎— Спит, — я посторонилась, впуская её. — Только тихо, ради бога. Она еле уснула. ‎       ‎Оксана кивнула, переступила порог. Я закрыла дверь и посмотрела на неё. Она стояла в прихожей, сжимая букет и игрушку, и вид у неё был такой растерянный, такой... не оксановский, что у меня сердце сжалось. ‎ ‎— Проходи, — я махнула рукой. — Только обувь сними. ‎ ‎      Она послушно разулась, прошла в комнату. Я показала на дверь спальни и шепнула: ‎ ‎— Там. Только не разбудите ‎       ‎Она кивнула и тихонько приоткрыла дверь. Я осталась в коридоре, но видела всё через щель. ‎ ‎ От лица ‎Оксаны ‎       ‎Я стою на пороге спальни и не могу сделать шаг. Сердце колотится где-то в горле, в руках — пионы и этот глупый мишка, которого я купила в три часа ночи в круглосуточном магазине, потому что он смотрел на меня с витрины глазами, полными надежды. Как она. Как я сама. ‎ ‎      В комнате полумрак, шторы задёрнуты. Она лежит на боку, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку. Волосы разметались, спутались, на щеках — тёмные дорожки от слёз, которые уже высохли, но оставили следы. Она такая маленькая, такая беззащитная, такая моя. ‎ ‎      Я делаю шаг. Ещё один. Подхожу к кровати и замираю, глядя на неё. Спит. Дышит ровно, глубоко, иногда всхлипывает во сне. Сердце сжимается до боли. ‎       ‎Осторожно, стараясь не шуметь, я кладу мишку на пол, рядом с тумбочкой. Пусть проснётся и увидит — я здесь, я пришла. Пионы ставлю на подушку рядом с её головой. Розовые, нежные, пахнущие весной. Как она. ‎       ‎Я сажусь на корточки, чтобы быть на одном уровне с её лицом. Провожу взглядом по каждой черточке — по сведённым бровям, по припухшим векам, по губам, которые всё ещё дрожат во сне. ‎

‎Моя девочка. Моя любимая девочка.

‎ ‎— Прости меня, — шепчу я беззвучно, одними губами. — Прости, что выгнала. Прости, что не поняла сразу. Прости, что заставила страдать. ‎       ‎Она вздыхает во сне, переворачивается на спину. Я замираю — вдруг проснётся? Но нет, спит дальше. ‎ ‎      Я смотрю на её живот — там, под одеялом, уже заметна округлость. Там растёт маленькая девочка. Её дочка. Наша дочка, если она позволит. Если я смогу стать для неё матерью. ‎ ‎— Я люблю тебя, — шепчу я. — Так сильно, что самой страшно. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Чтобы вы обе были счастливы. ‎       ‎Слёзы текут по щекам, я даже не пытаюсь их вытирать. Просто сижу и смотрю на неё, запоминая каждую секунду. ‎       ‎Потом наклоняюсь и целую воздух над её лбом. Не касаюсь — боюсь разбудить. Боюсь, что если она откроет глаза, я не выдержу её взгляда. ‎       ‎Встаю, ещё раз окидываю взглядом картину: спящая Лиля, пионы на подушке, мишка на полу. Идеально. Пусть это будет её утром. ‎       ‎Выхожу, прикрывая дверь, и прислоняюсь к стене в коридоре. Закрываю глаза. В груди — боль и надежда пополам. ‎ ‎— Спасибо, — шепчу Наташе, которая стоит рядом. ‎ ‎— За что? — спрашивает она. ‎ ‎— Что дала мне время подумать. Что позвонила. Что бережёшь её. ‎       ‎Она кивает, и мы идём на кухню — пить чай и ждать, когда проснётся моё счастье. ‎ ‎ ‎Наташа ‎ ‎— Спасибо, — прошептала она. ‎ ‎— За что? — я тоже шептала. ‎ ‎— Что позвонила. Что сказала. Что дала мне время подумать. ‎ ‎— Ты подумала? ‎ ‎— Кажется, да, — она криво улыбнулась. — Я дура. Полная дура. ‎ ‎— Это мы все, — я вздохнула. — Пошли чай пить. Она проспит ещё часа два, не меньше. ‎ ‎ ‎Кухня ‎       ‎Мы сидели друг напротив друга. Я налила ей чай, пододвинула печенье. Она сидела, обхватив кружку ладонями, и молчала. ‎ ‎— Ты как? — спросила я. ‎ ‎— Не знаю, — честно ответила она. — Всю ночь не спала. Думала. ‎ ‎— И к чему пришла? ‎ ‎— К тому, что я повела себя как последняя идиотка, — она горько усмехнулась. — Она пришла ко мне, чтобы сказать правду. Самую страшную, самую уязвимую. А я её выгнала. В дождь. Без слов. ‎ ‎— Ты была в шоке, — я пожала плечами. — Это нормально. ‎ ‎— Нормально — выгнать любимого человека? — она покачала головой. — Я испугалась, Наташа. Не её. А себя. Я думала: как я это переживу? Смогу ли принять чужого ребёнка? А потом... потом ты сказала, что это девочка. И я поняла: мне всё равно, чья она. Потому что она — часть Лили. А Лиля — часть меня. ‎ ‎      Я смотрела на неё и видела, как меняется её лицо. Исчезает оцепенение, появляется что-то тёплое, живое. ‎ ‎— Ты правда так думаешь? ‎ ‎— Правда, — она кивнула. — Я люблю её. И я хочу быть с ней. И с этим ребёнком. Я хочу растить эту девочку. Быть ей матерью. Понимаешь? ‎ ‎— Понимаю, — я улыбнулась. ‎ ‎— А если она не захочет? ‎ ‎— Захочет, — твёрдо сказала Оксана. — Я знаю. Она любит меня. Мы справимся. ‎       ‎Я отхлебнула чай, разглядывая её. Она была такой разной — то ледяная Коршунова, то растерянная женщина, то сейчас — решительная и нежная. ‎ ‎— А ты молодец, — сказала я. — Что приехала. С цветами. С мишкой. ‎ ‎— Я всю ночь думала, что привезти, — она улыбнулась. — Хотела что-то, что скажет ей: я принимаю. Я здесь. Я люблю. ‎ ‎— Пионы — это сильно, — хмыкнула я. — И мишка. Она обожает мишек. ‎ ‎— Правда? — Оксана оживилась. — Я не знала. Просто увидела в магазине и подумал, что он похож на неё. Мягкий, тёплый, с большими глазами. ‎ ‎      Я засмеялась. ‎ ‎— Она не обидится? ‎ ‎— Пусть обижается, — Оксана усмехнулась. — Зато запомнит. ‎       ‎Мы сидели, болтали о всякой ерунде. О её работе, о моей учёбе, о том, как трудно найти хороший кофе. Обычные разговоры, которые почему-то успокаивали. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что мы — как две подруги, которые переживают за общую любимую девочку. ‎ ‎— Наташ, — сказала Оксана вдруг. — Спасибо тебе. Правда. За то, что ты есть. За то, что бережёшь её. Я... я не знаю, что бы мы без тебя делали. ‎       ‎Я смутилась. ‎ ‎— Да ладно, — махнула рукой. — Она моя подруга. А вы... ты теперь тоже вроде как своя. ‎ ‎— Своя? — она подняла бровь. ‎ ‎— Ну да, — я пожала плечами. — Кто ж теперь отвяжется. ‎       ‎Она улыбнулась — тепло, искренне. И в этой улыбке было столько надежды, что у меня защемило сердце. ‎ ‎— Наташ, — позвала она. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Я хочу, чтобы ты знала. Если у нас всё получится — а я сделаю всё, чтобы получилось, — ты всегда будешь рядом. Ты — её семья. Наша семья. ‎ ‎      Я моргнула, прогоняя непрошеные слёзы. ‎ ‎— Ладно, — буркнула я. — Но тогда ты меня тоже терпеть будешь. Со всеми моими тараканами. ‎ ‎— Буду, — кивнула Оксана. — Куда ж я денусь. ‎       ‎Мы засмеялись. А из спальни послышался шорох — Лиля просыпалась. ‎       ‎Оксана замерла, глядя на дверь. В её глазах мелькнул страх, надежда, любовь. ‎ ‎— Иди, — сказала я. — Она ждёт тебя. ‎ ‎      Она встала, поправила одежду, глубоко вздохнула. И пошла. ‎       ‎А я осталась на кухне, допивая остывший чай. И думала о том, что, кажется, у этих двоих есть шанс. Самый настоящий. И я сделаю всё, чтобы они его не упустили. ‎ ‎ От лица ‎Лили ‎       ‎Сознание возвращалось медленно, сквозь вату сна. Сначала я почувствовала запах. Что-то невероятно нежное, сладкое, весеннее. Пионы? Откуда в марте пионы? ‎       ‎Я открыла глаза и замерла. ‎ ‎      Рядом с моей головой, на соседней подушке, лежал огромный букет. Розовые, пушистые, живые пионы — они пахли так, что кружилась голова. Я моргнула, думая, что это сон. Протянула руку, коснулась лепестков. Мягкие, настоящие. ‎       ‎Я села в кровати и тут же увидела его. На полу, рядом с тумбочкой, сидел белый плюшевый мишка. Большой, с круглыми глазами, в смешных штанишках. Он смотрел на меня и будто улыбался. ‎ ‎— Что за... — прошептала я. ‎       ‎Сердце заколотилось. Кто? Как? Я оглядела комнату — Наташина спальня, я у Наташи. Вчера я пришла сюда в слезах, рассказала всё, уснула в её кровати. А сейчас... цветы, мишка... ‎ ‎— Наташ! — позвала я хрипло. — Наташа! ‎       ‎Тишина. Только где-то далеко, на кухне, слышались приглушённые голоса. ‎ ‎— Наташ! — крикнула громче. ‎       ‎Шаги. Я замерла, вцепившись в одеяло. Дверь открылась. ‎       ‎На пороге стояла Оксана. ‎ ‎      Я задохнулась. Сердце подскочило к горлу и забилось где-то в ушах. Она была здесь. Она пришла. С цветами. С мишкой. ‎ ‎— Лиля, — сказала она тихо, и в этом одном слове было столько всего, что я не выдержала. ‎       ‎Я вскочила с кровати, запуталась в одеяле, едва не упала. Она рванула ко мне, подхватила, прижала к себе. ‎ ‎— Тише, тише, — шептала она, гладя меня по спине. — Я здесь. Я пришла. ‎ ‎— Ты... — я задыхалась от слёз, от счастья, от неверия. — Ты пришла... ты здесь... я думала, ты никогда больше не захочешь... ‎ ‎— Глупая, — она целовала мои волосы, лоб, мокрые щёки. — Глупая моя девочка. Прости меня. Прости, что выгнала. Прости, что не поняла сразу. Я была в шоке, я испугалась, но я никогда не переставала тебя любить. Ни на секунду. ‎ ‎— Я тоже, — всхлипывала я, вцепившись в её плечи. — Я люблю тебя. Только тебя. И я готова на всё, лишь бы ты была рядом. С нами. С ней. — я положила её руку себе на живот. — С нашей девочкой. Если ты захочешь... ‎ ‎      Она замерла, глядя на мои руки, на её руку, на округлость под футболкой. Потом подняла глаза — в них стояли слёзы. ‎ ‎— Захочу, — выдохнула она. — Я уже хочу. Всю ночь думала. И поняла: мне всё равно, чья она биологически. Она — часть тебя. А ты — часть меня. Я буду любить её, как свою. Если ты позволишь. ‎ ‎— Позволю, — я разрыдалась снова, уткнувшись ей в плечо. — Конечно, позволю. Я мечтала об этом. Боялась даже думать, но мечтала. ‎ ‎— Мы справимся, — она гладила меня по голове, прижимала к себе. — Вместе. Я обещаю. ‎       ‎Я отстранилась, чтобы посмотреть на неё. На её заплаканное лицо, на мокрые дорожки на щеках, на губы, которые дрожали. Моя. Моя Оксана. ‎ ‎— Поцелуй меня, — попросила я. — Пожалуйста. ‎       ‎Она наклонилась и поцеловала. Медленно, нежно, с такой любовью, что у меня закружилась голова. Я обвила её шею руками, прижимаясь ближе, и в этом поцелуе было всё: прощение, надежда, обещание будущего. ‎ ‎— Я люблю тебя, — прошептала она, отрываясь. ‎ ‎— И я тебя, — ответила я. — Очень. ‎       ‎Мы стояли, обнявшись, посреди комнаты, и я чувствовала, как внутри разливается тепло. Страх уходил, оставалась только она. ‎       ‎Дверь скрипнула. Мы обернулись. ‎       ‎На пороге стояла Наташа с подносом в руках. На подносе дымились чашки, тарелка с бутербродами, вазочка с вареньем. Она смотрела на нас с довольной улыбкой. ‎ ‎— Я так понимаю, мир? — спросила она. ‎ ‎      Мы с Оксаной переглянулись и синхронно кивнули. ‎ ‎— Тогда, может, позавтракаете? — Наташа поставила поднос на тумбочку. — А то я там старалась, готовила, а вы тут целуетесь. ‎ ‎— Наташ, — я засмеялась сквозь слёзы. — Ты невыносима. ‎ ‎— Знаю, — она подмигнула. — Зато вы без меня бы точно не справились. Давайте за стол, живо. А то остынет. ‎ ‎      Она вышла, прикрыв дверь. Мы с Оксаной снова посмотрели друг на друга и рассмеялись. Лёгким, освобождающим смехом. ‎ ‎— Идём? — спросила она. ‎ ‎— Идём, — я взяла её за руку. — Вместе. ‎       ‎Мы вышли в кухню, где нас ждала Наташа с завтраком. И я вдруг поняла: это и есть семья. Мы трое. И скоро будет четвёртая. Маленькая девочка, которая уже живёт внутри меня. И всё будет хорошо. Обязательно будет. ‎