-Два за практику

‎Май ‎ ‎      Май вступил в свои права неожиданно — как всегда, когда ждёшь его с января. Снег сошёл ещё в марте, но настоящего тепла не было до самых последних чисел апреля. А потом вдруг — бах! — и всё зазеленело. За одну ночь. Я помню, как выглянула утром в окно и не узнала двор: листья на берёзах распустились будто по волшебству. Солнце светило так, что хотелось щуриться, и даже воздух стал другим — пахло землёй, травой и чем-то ещё, чему нет названия. ‎ ‎      Я стояла у окна, поглаживая живот, и чувствовала, как Лена внутри тоже радуется. Она толкалась, ворочалась, будто приветствовала весну. ‎ ‎— Нравится? — спросила я её шёпотом. ‎       ‎Она толкнулась в ответ. Я улыбнулась. ‎ ‎— Лиля, ты чего встала так рано? — раздался сонный голос Оксаны из спальни. — Иди ко мне, тут тепло. ‎ ‎— Иди смотри, какая красота! — позвала я. ‎       ‎Она вышла, накинув халат, с растрёпанными волосами, и прижалась ко мне сзади, положив подбородок на плечо. ‎ ‎— М-м-м, — промычала она. — Зелено. ‎ ‎— Очень. Как будто за ночь мир перезагрузили. ‎ ‎— А ты, — она поцеловала меня в шею, — остаёшься прежней. Моей. ‎ ‎— Твоей, — согласилась я. ‎       ‎Мы стояли так, глядя на проснувшийся город, и я чувствовала, как внутри разливается ровное, спокойное счастье. Не то взрывное, от которого кружится голова, а такое — тягучее, как мёд. Которое пьёшь маленькими глотками и не можешь напиться. ‎ ‎ ‎       ‎Знаете ,а за совместную жизнь мы поняли,что мы ничего не умеем планировать ... ‎ ‎      За одним завтраком Оксана вдруг сказала: ‎ ‎— Лиля, а давай съездим куда-нибудь на майские? ‎ ‎Я поперхнулась чаем. ‎ ‎— Куда? ‎ ‎— Ну, не знаю, — она пожала плечами, но в глазах уже загорелся азарт. — В Питер? Или в Казань? Или за границу, если виза есть? ‎ ‎— Оксана, у меня живот, — я показала на округлость под футболкой. — Я не могу долго сидеть в поезде или в самолёте. ‎ ‎— Мы возьмём бизнес-класс, — отмахнулась она. — Или купе. Чтобы ты могла лежать. ‎ ‎— Ты с деньгами не соображаешь, — усмехнулась я, но внутри уже затеплилась надежда. — Мы недавно закупили пол детской, где мы сумму возьмем на поездку? ‎ ‎— И что? — она встала, подошла ко мне и села на корточки, глядя в глаза снизу вверх. — Лиля, я хочу с тобой куда-нибудь. Не в этом городе, не в этих стенах. Чтобы мы проснулись, а за окном — другое небо. ‎ ‎— Ты романтик, — я погладила её по голове. ‎ ‎— С тобой — да. ‎       ‎Я вздохнула. Она умела уговаривать. Особенно когда смотрела так — снизу вверх, как потерянный щенок, которого нужно спасти. ‎ ‎— Ладно, — сдалась я. — Но если у тебя ничего не получится с билетами, я не расстроюсь. ‎ ‎— Получится, — твёрдо сказала она. — Я уже всё проверила. ‎ ‎— Что? — я опешила. — Когда? ‎ ‎— Пока ты спала, — она чмокнула меня в нос и убежала на кухню за ноутбуком. ‎ ‎      Я смотрела ей вслед и качала головой. Эта женщина была неисправима. И я её за это обожала. ‎ ‎ ‎       ‎Сборы заняли три дня. Три дня, в течение которых наша квартира напоминала штаб перед генеральным сражением. Оксана составила список — на отдельном листе бумаги, красивым каллиграфическим почерком. ‎ ‎— Смотри, — она тыкала пальцем. — Это моё, это твоё, это общее. Документы, билеты, страховка, деньги, телефоны, зарядки, аптечка. ‎ ‎— Аптечка? — удивилась я. ‎ ‎— А вдруг у тебя живот схватит? Или голова заболит? ‎ ‎— Родная, у меня беременность, а не неизлечимая болезнь. ‎ ‎— Знаю, — она упрямо поджала губы. — Но я хочу быть готовой ко всему. ‎       ‎Я смотрела на неё и умилялась. Она была такой серьёзной, такой собранной, и при этом волновалась как первоклассник перед первой линейкой. ‎ ‎— Ты чего боишься? — спросила я. ‎ ‎— Ничего, — слишком быстро ответила она. ‎ ‎— Врёшь. ‎ ‎— Немного, — призналась она. — Вдруг тебе не понравится? Вдруг ты устанешь? Вдруг что-то пойдёт не так, и я не смогу это исправить? ‎       ‎Я подошла и обняла её, прижимаясь лицом к её плечу. ‎ ‎— Оксан, — сказала я тихо. — Я еду с тобой. Не ради Берлина. Ради тебя. Поэтому, что бы ни случилось — дождь, усталость, потерянный чемодан, — я буду счастлива. Потому что ты рядом. ‎ ‎      Она обняла меня в ответ, и мы стояли так, посреди разбросанных вещей, и молчали. А потом Лена толкнулась, и Оксана засмеялась. ‎ ‎— Даже она согласна, — сказала я. — Так что не парься. ‎ ‎— Хорошо, — выдохнула она. — Не буду. ‎       ‎Но через пять минут снова схватилась за список. ‎ ‎ ‎ ‎      Наташа появилась в день отлёта, с огромным пакетом, из которого торчали бутылка шампанского (для Оксаны) и коробка конфет (для меня). ‎ ‎— Ну что, путешественницы? — она плюхнулась на диван. — Готовы покорять Европу? ‎ ‎— Более-менее, — я показала на чемодан, который Оксана пыталась закрыть. — Она уже полчаса борется с молнией. ‎ ‎— Оксана Игоревна, вам бы помощь не помешала, — подколола Наташа. ‎ ‎— Вот и помогла бы , — огрызнулась Оксана, наваливаясь на чемодан всем телом. — Он просто не закрывается! ‎ ‎      Я вздохнула и подошла. Вытащила одну кофту, потом вторую. ‎ ‎— Вот, — сказала я. — Ты положила тёплые вещи. А в Берлине уже плюс двадцать. ‎ ‎— Откуда ты знаешь? — удивилась Оксана. ‎ ‎— Я посмотрела прогноз, — улыбнулась я. — Пока ты спину надрывала. ‎       ‎Она покраснела. Наташа засмеялась. ‎ ‎— Вот что значит любовь, — сказала она. — Одна вещи пакует, другая погоду смотрит. ‎ ‎— Заткнись, — хором сказали мы. ‎       ‎Мы сидели на кухне, пили чай (я) и шампанское (Оксана и Наташа), болтали о всякой ерунде. Наташа рассказывала, как сдала последний экзамен и теперь свободна до сентября. Оксана делилась планами на Берлин: музейный остров, Тиргартен, прогулки по Шпрее. ‎ ‎— А я хочу просто смотреть, — сказала я. — И есть. Говорят, там вкусные сосиски. ‎ ‎— Лиля, ты беременная, — закатила глаза Оксана. — Тебе нужно правильное питание. ‎ ‎— Сосиски — это правильное питание, — парировала я. — В них есть белок. ‎ ‎— А ещё жир и соль. ‎ ‎— А ещё любовь, — добавила Наташа. — Если ты будешь их есть с любовью. ‎ ‎      Мы рассмеялись. Потом Наташа встала, обняла меня, потом Оксану. ‎ ‎— Вы мои хорошие, — сказала она. — Возвращайтесь скорее. Я буду скучать. ‎ ‎— Мы будем писать, — пообещала я. ‎ ‎— Обязательно, — кивнула Оксана. ‎       ‎Наташа ушла, и в квартире стало тихо. Мы с Оксаной стояли посреди гостиной, и я чувствовала, как напряжение отпускает. ‎ ‎— Ну что? — спросила она. — Едем? ‎ ‎— Едем, — я взяла её за руку. ‎ ‎ ‎ ‎      Оксана не отпускала мою руку ни на секунду. Мы прошли регистрацию, сдали багаж, прошли паспортный контроль. В зале ожидания она усадила меня в кресло и куда-то убежала, вернулась с бутылкой воды и шоколадкой. ‎ ‎— Ты как? — спросила она, запыхавшись. ‎ ‎— Нормально, — я улыбнулась. — А ты? ‎ ‎— Волнуюсь, — призналась она. — Вдруг что-то пойдёт не так? ‎ ‎— Не пойдёт, — я погладила её по руке. — Мы справимся. Мы со всем справлялись. ‎ ‎— Это правда, — она выдохнула. ‎       ‎В самолёте я смотрела в иллюминатор на облака и думала о том, как странно устроена жизнь. Год назад я была на дне, а сейчас лечу в Берлин с любимой женщиной, и внутри меня растёт маленькая жизнь. Лена толкнулась, будто напоминая о себе. ‎ ‎— Толкается? — спросила Оксана, заметив, как я положила руку на живот. ‎ ‎— Да, — кивнула я. — Наверное, тоже ждёт приключений. ‎ ‎— Она у нас будет путешественницей, — улыбнулась Оксана. — С такими мамами иначе нельзя. ‎ ‎— Какими? — прищурилась я. ‎ ‎— Влюблёнными, — она поцеловала меня в висок. — Немного сумасшедшими. И очень счастливыми. ‎       ‎Я прижалась к ней, и мы смотрели, как за окном медленно уплывает земля. Самолёт набирал высоту, и я чувствовала, как вместе с ним взлетает моё сердце. ‎ ‎— Оксана, — позвала я тихо. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Спасибо тебе. За эту поездку. За то, что ты есть. За то, что не сдалась. ‎ ‎— Не за что, — она поцеловала меня в макушку. — Это только начало. ‎ ‎— Что ты имеешь в виду? — спросила я, вспомнив её загадочные слова. ‎ ‎— Всё, — она улыбнулась. — Всё только начинается. ‎       ‎Я не понимала, но чувствовала: впереди что-то важное. Что-то, что изменит нашу жизнь. И я была готова. Потому что с ней — за ней — я готова на всё. ‎       ‎Даже на то, о чём ещё не догадывалась. ‎ ‎ ‎Берлин. День первый. Прибытие. ‎       ‎Самолёт коснулся земли мягко, почти незаметно, и я вдруг поняла, что всё это время вцепилась в подлокотник так, что пальцы побелели. Оксана, сидевшая рядом, накрыла мою ладонь своей. ‎ ‎— Боишься? — спросила она тихо. ‎ ‎— Немного, — призналась я. — Не полёта. А того, что вот мы — в другой стране. В другой жизни. ‎ ‎— В той же жизни, — она улыбнулась, — просто с другим видом из окна. ‎       ‎Из окна автобуса, который вёз нас в город, Берлин открывался не сразу. Сначала промзоны, серые здания, граффити на стенах — как в любом большом городе. Но потом, когда мы выехали к центру, город преобразился. Улицы стали шире, деревья зеленее, а воздух — чище. Или мне просто казалось от счастья. ‎       ‎Отель оказался маленьким, уютным, спрятанным в тихом переулке недалеко от Курфюрстендама. Оксана выбрала его специально — чтобы было тихо, чтобы я могла отдыхать, чтобы Лена не нервничала. ‎ ‎— Нравится? — спросила она, когда мы зашли в номер. ‎ ‎      Я огляделась. Светлые стены, большая кровать с белоснежным бельём, окно во всю стену, за которым виднелись крыши и шпили. В углу стояло кресло-качалка — такое домашнее, что я сразу захотела сесть в него и укутаться в плед. ‎ ‎— Очень, — кивнула я. — Ты постаралась. ‎ ‎— Я старалась, — она обняла меня и чмокнула в макушку. — Отдыхай. Завтра будет длинный день. ‎ ‎— А сегодня? — спросила я. ‎ ‎— Сегодня мы просто погуляем. Без планов. Без спешки. ‎       ‎Мы вышли на улицу, когда солнце уже клонилось к закату. Берлин был розовым, золотым, каким-то нереальным. Я держала Оксану за руку, и Лена внутри толкалась, будто тоже хотела посмотреть. ‎ ‎— Ей нравится, — сказала я. ‎ ‎— Кому? — не поняла Оксана. ‎ ‎— Лене. Она толкается. ‎ ‎      Она остановилась, положила ладонь мне на живот и замерла. Лена, будто чувствуя, толкнулась снова — сильнее. ‎ ‎— Она здоровается, — прошептала Оксана, и глаза её заблестели. — Привет, маленькая. Это Берлин. Мы тебе его потом обязательно покажем. ‎ ‎      Мы гуляли по Курфюрстендамму — широкой, нарядной улице, где старые здания мешались с новыми, а витрины сияли огнями. Зашли в кафе, выпили чаю, съели по кусочку знаменитого берлинского чизкейка. ‎ ‎— Вкусно? — спросила Оксана. ‎ ‎— Очень, — я зажмурилась от удовольствия. — Почти как твой. ‎ ‎— Врёшь, — она улыбнулась, но было видно, что ей приятно. ‎       ‎Потом мы долго сидели на скамейке у мемориальной церкви Кайзера Вильгельма, смотрели на людей, на велосипедистов, на туристов с картами. Я думала о том, как странно — быть здесь, сейчас, с ней. Ещё год назад я не могла представить, что буду счастлива. А сейчас... ‎ ‎— О чём думаешь? — спросила Оксана, переплетая наши пальцы. ‎ ‎— О том, что это похоже на сон, — призналась я. — Такой... красивый. Что вот-вот проснусь. ‎ ‎— Не проснёшься, — она поцеловала меня в висок. — Я не дам. ‎ ‎      Когда стемнело, мы поехали в отель. Я устала, но это была хорошая усталость — та, после которой сладко спится. Оксана помогла мне раздеться, уложила в кровать, сама легла рядом и обняла. ‎ ‎— Спокойной ночи, моя хорошая, — прошептала она. ‎ ‎— Спокойной ночи, — я прижалась к ней. — Оксана? ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Спасибо за этот день. ‎ ‎— Это только начало, — ответила она. ‎       ‎Как же часто она это говорила в последнее время. ‎ ‎ ‎ ‎Берлин. День второй. ‎       ‎Утро началось с того, что я проснулась от щекотки. Оксана водила пальцем по моему животу, вырисовывая круги, и Лена внутри откликалась лёгкими толчками. ‎ ‎— Ты чего? — спросила я сонно. ‎ ‎— Разговариваю с дочкой, — улыбнулась она. — Рассказываю ей, какой сегодня будет день. ‎ ‎— Какой? ‎ ‎— Хороший, — загадочно сказала она. — Очень хороший. ‎       ‎Я не придала значения. Мы позавтракали в отеле — шведский стол, где можно было выбрать всё, что душе угодно. Я взяла йогурт, мюсли, фрукты, а Оксана — кофе и круассан. ‎ ‎— Сегодня у нас культурная программа, — объявила она, разворачивая карту. — Музейный остров. ‎ ‎— Серьёзно? — я показала на живот. — Ты думаешь, я смогу столько ходить? ‎ ‎— Не переживай, — она подмигнула. — Я всё продумала. ‎ ‎      Мы поехали на такси. Оксана была какой-то особенно возбуждённой — говорила быстрее обычного, то и дело поправляла волосы, поглядывала на часы. ‎ ‎— Ты чего нервничаешь? — спросила я. ‎ ‎— Не нервничаю, — отрезала она. — Просто... хочу, чтобы тебе понравилось. ‎       ‎Музейный остров оказался даже красивее, чем на картинках. Старые здания из песчаника, колонны, статуи — всё это тянулось вдоль реки, и воздух был пропитан историей. Мы зашли в Пергамский музей — Оксана давно мечтала показать мне Пергамский алтарь. ‎ ‎— Огромный, — выдохнула я, глядя на древние фризы. ‎ ‎— Представляешь, сколько тысяч лет этому? — она стояла рядом и смотрела не на алтарь, а на меня. ‎ ‎— Оксана, — я повернулась к ней. — Ты сегодня странная. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎— Потому что ты на меня смотришь, а не на экспонаты. ‎ ‎— Ты красивее, — просто сказала она. ‎       ‎Я покраснела, но спорить не стала. ‎ ‎      Мы гуляли по музеям часа три. К середине дня мои ноги гудели, и я попросила передышку. Оксана повела меня в небольшое кафе на Unter den Linden, заказала мне чай и кусочек пирога. ‎ ‎— Посиди здесь, — сказала она. — Я скоро вернусь. ‎ ‎— Куда ты? — удивилась я. ‎ ‎— Сюрприз, — она поцеловала меня в лоб и вышла. ‎       ‎Я осталась одна, пила чай и смотрела в окно на прохожих. Чувствовала себя немного потерянной, но в хорошем смысле. Как будто ждала чего-то важного. ‎       ‎Она вернулась через двадцать минут — раскрасневшаяся, счастливая, с каким-то пакетом в руке. ‎ ‎— Что там? — спросила я. ‎ ‎— Увидишь, — она протянула мне руку. — Пойдём. Нам нужно на Шпрее. ‎ ‎— На реку? ‎ ‎— На реку, — кивнула она. ‎ ‎      Мы поехали на такси. Оксана всю дорогу молчала, но я чувствовала, как она волнуется — пальцы сжимали мою руку то сильнее, то слабее. ‎ ‎— Оксан, — позвала я. — Ты меня пугаешь. ‎ ‎— Не бойся, — выдохнула она. — Всё будет хорошо. ‎ ‎      Мы вышли на набережной. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в розовый и золотой. Вдоль реки росли старые липы, и от них пахло чем-то сладким, медовым. Оксана повела меня к небольшому причалу, у которого стояла прогулочная лодка. ‎ ‎— Мы что, поплывём? — удивилась я. ‎ ‎— Да, — она помогла мне сесть. — Я заказала частную прогулку. Только мы и капитан. ‎ ‎      Лодка отчалила, и Берлин поплыл мимо нас. Я сидела, смотрела на набережные, на мосты, на купола соборов, и чувствовала, как внутри разливается покой. Оксана сидела напротив и не сводила с меня глаз. ‎ ‎— Ты чего? — спросила я. ‎ ‎— Любуюсь, — ответила она. ‎       ‎Лодка проплыла под мостом, и вдруг я заметила, что мы замедлились. Капитан что-то сказал Оксане по-немецки, та кивнула, встала и опустилась передо мной на одно колено. ‎ ‎Мир остановился. ‎       ‎Я смотрела на неё — на эту женщину, которая была для меня всем, — и не верила своим глазам. Она достала из пакета маленькую бархатную коробочку, открыла. Внутри лежало кольцо — тонкое, золотое, с маленьким бриллиантом, переливающимся в лучах заката. ‎ ‎— Лиля, — сказала она, и голос её дрожал. — Я люблю тебя. Я люблю тебя с того самого дня, как ты опоздала на практику. Я люблю тебя в твоём гневе и в твоей нежности, в слезах и в смехе, в капризах и в тишине. Я люблю тебя такой, какая ты есть. И я хочу, чтобы ты стала моей женой. ‎       ‎У меня перехватило дыхание. Слёзы хлынули из глаз, и я не могла их остановить. ‎ ‎— Не плачь, — прошептала она, и сама была на грани. ‎ ‎— Это ты не плачь, — всхлипнула я. — Вставай, дура. У тебя колени заболят, мне потом массаж делать ‎ ‎— Не встану, пока ты не ответишь, — упрямо сказала она. ‎ ‎— Да, — выдохнула я. — Да, да, да! ‎ ‎      Она надела кольцо мне на палец, и в этот момент Лена толкнулась внутри — сильно, радостно, будто празднуя вместе с нами. Оксана встала, обняла меня, и мы целовались, пока капитан деликатно отворачивался. ‎ ‎— Я люблю тебя, — шептала она между поцелуями. ‎ ‎— Я тебя тоже, — отвечала я. ‎ ‎      Мы плыли, обнявшись, и закат был таким, что хотелось кричать от счастья. ‎ ‎ ‎ ‎— Оксана, — сказала я, когда мы немного успокоились. — А как же... ну, мы же здесь, в другой стране. Как мы поженимся? ‎ ‎— Я всё организовала, — она улыбнулась. — В Берлине можно расписаться в день обращения, если есть загранпаспорта и перевод. Я нашла бюро переводов, сделала всё заранее. Нам осталось только прийти в ЗАГС, дать подписи и получить свидетельство. ‎ ‎— Ты всё продумала? — я не верила. ‎ ‎— Я готовилась к этому месяц, — призналась она. — Когда поняла, что хочу быть с тобой навсегда. ‎ ‎— А как же свидетели? ‎ ‎— А как же Наташа? — она показала на телефон. — Она прилетела сегодня утром. Сейчас ждёт нас в ЗАГСе. ‎ ‎— Наташа? — я разрыдалась снова. — Она здесь? ‎ ‎— Здесь, — Оксана вытерла мои слёзы. — Я не могла оставить её без этого дня. Она — наша свидетельница. Наша семья. ‎       ‎Лодка причалила. Такси ждало нас у набережной. Мы поехали в небольшой ЗАГС в центре Берлина — старинное здание с лепниной и большими окнами, через которые лился вечерний свет. ‎       ‎Наташа стояла на крыльце — в красивом синем платье, с огромным букетом цветов. Увидела нас, замахала руками, и я разрыдалась снова. ‎ ‎— Лиля, ты чего? — она обняла меня. — Радоваться надо, а не плакать! ‎ ‎— Я и радуюсь, — всхлипывала я. — И плачу. ‎ ‎— Боже,беременные, — закатила глаза Наташа, но сама шмыгнула носом. ‎       ‎Внутри нас ждала женщина-регистратор — приветливая, с лёгким акцентом. Она говорила по-немецки, но Оксана наняла переводчика, который помог нам всё понять. ‎ ‎— Liebe ist die schönste Sprache der Welt, — сказала регистратор. Переводчик перевёл: — Любовь — самый красивый язык на свете. И она не нуждается в словах. ‎       ‎Мы стояли друг напротив друга — я в белом платье, купленном Оксаной накануне (откуда она знала мой размер?), она — в строгом сером костюме. Её глаза блестели, мои — текли шёпотом. ‎ ‎— Я, Коршунова Оксана Игоревна, — начала она, глядя только на меня, — беру в жёны Ласукову Лилию Александровну. Обещаю любить её в радости и в горе, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности. Обещаю заботиться о ней и о нашем ребёнке, как о самом дорогом, что у меня есть. Обещаю быть рядом всегда. ‎       ‎Я слушала и не верила. Это происходит со мной? Эта женщина, такая сильная и нежная одновременно, говорит мне эти слова? ‎ ‎— Я, Ласукова Лилия Александровна, — мой голос дрожал, но я старалась, — беру в жёны Коршунову Оксану Игоревну. Обещаю любить её каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Обещаю быть терпеливой, когда она занудствует, и заботливой, когда она устаёт. Обещаю никогда не сдаваться. ‎       ‎Регистратор улыбнулась ‎ ‎      Мы поцеловались. Долго, нежно, как в первый раз. Наташа аплодировала и вытирала слёзы. ‎ ‎— Вы мои любимые дуры, — сказала она. — Самые любимые. ‎ ‎      Мы обнялись втроём, а Лена внутри прыгала и толкалась, будто праздновала вместе с нами. ‎       ‎Выйдя из ЗАГСа, мы сели на скамейку в маленьком сквере. Берлин уже зажигал огни, где-то играла музыка, пахло весной и любовью. Я смотрела на кольцо на своём пальце и на кольцо на пальце Оксаны — мы выбрали одинаковые, потому что «так будет правильно». ‎ ‎— Жена, — позвала я, попробовав слово на вкус. ‎ ‎— Жена, — ответила она, и улыбнулась так, что у меня сердце замерло. ‎ ‎— Странно звучит. ‎ ‎— Привыкнешь, — она поцеловала меня в лоб. — У нас вся жизнь впереди. ‎ ‎— А Лена? Она теперь будет Коршунова или Ласукова? ‎ ‎— Ласукова-Коршунова, — сказала Оксана. — Или Коршунова-Ласукова. Как она захочет. ‎ ‎— Ты уже всё придумала? — рассмеялась я. ‎ ‎— Почти, — она обняла меня. — Теперь главное, чтобы вы были здоровы и счастливы. Остальное приложится. ‎ ‎      Наташа сфотографировала нас на фоне заката — обнявшихся, с кольцами на пальцах, с моим округлившимся животом. Этот снимок потом долго висел у нас в спальне. Над кроватью. Чтобы каждое утро мы просыпались и помнили: это случилось. Это правда. Июнь. Защита диплома. ‎       ‎После Берлина время понеслось вскачь. Я даже не заметила, как пролетели три недели. Живот рос так быстро, что Оксана каждое утро говорила: «Ты за ночь выросла». Я отмахивалась, но в зеркале действительно видела, как округляются бока. ‎ ‎      Последние недели перед защитой были адом. Я сидела над дипломом до ночи, правя выводы, сверяя списки литературы, переписывая заключение. Оксана сидела рядом, проверяла орфографию и пунктуацию, заваривала мне мятный чай и ворчала: ‎ ‎— Если ты не ляжешь спать, я завтра позвоню твоему научнику и скажу, что ты на сносях и не можешь защищаться. ‎ ‎— Не смей! — возмущалась я, но чай пила послушно. ‎       ‎Лена внутри, кажется, тоже уставала от моей зубрёжки: ночью она ворочалась и толкалась так, что я не могла уснуть. Оксана массировала мне спину, шептала что-то ласковое, и постепенно мы обе проваливались в сон. ‎ ‎      Наташа приходила и сидела с нами, помогала с презентацией, искала ошибки в оформлении. Однажды она заявила: ‎ ‎— Лиль, ты как ребёнок, честное слово. Дай я сама всё сделаю. ‎ ‎— Сама сделаю, — упрямо отвечала я. — Диплом — моя гордость, всё как у людей. ‎ ‎— Как у людей, — хмыкнула Наташа, показывая на мой живот. — У них редко такое бывает. ‎       ‎Оксана подавилась чаем. ‎ ‎ ‎      День защиты наступил неожиданно — как всегда, когда к нему долго готовишься. Я надела тёмно-синее платье, свободное, чтобы не давило на живот. Оксана стояла рядом, поправляла воротник, гладила пылинки с плеч и волновалась так, будто сама шла защищаться. ‎ ‎— Выпей воды, — сказала она, протягивая бутылку. ‎ ‎— Не хочу. ‎ ‎— Выпей, — настойчиво повторила она. — А то в горле пересохнет. ‎       ‎Я послушно отпила. ‎       ‎В коридоре перед аудиторией я встретила Наташу — она пришла поддержать, хотя ее защита была только через неделю. ‎ ‎— Ты как? — спросила она. ‎ ‎— Коленки трясутся, — призналась я. ‎ ‎— Представь, что они голые и все видят их, — шепнула она. ‎ ‎      Я фыркнула. ведь так все и было. Но Наташа умела разрядить обстановку. ‎       ‎Защита прошла ровно. Комиссия смотрела на меня с любопытством, но вопросы задавали по делу. Я отвечала спокойно, хотя внутри всё дрожало. Лена, видимо, чувствовала мой стресс и притихла, почти не шевелилась. ‎ ‎— Ласукова Лилия Александровна, — объявил председатель комиссии после того, как я закончила. — Ваша работа оценена на «отлично». Поздравляем. ‎ ‎      Я выдохнула. Оксана и Наташа в углу аудитории обнялись. ‎       ‎В коридоре я разревелась. ‎ ‎— Ну чего ты? — Оксана вытирала мои слёзы носовым платком. ‎ ‎— От счастья, — всхлипывала я. — Я всё. Я закончила. ‎ ‎— Ты закончила, — она поцеловала меня в лоб. — Настоящий педагог. ‎ ‎ ‎ ‎Август. Последние недели. ‎       ‎Жара стояла невыносимая. Я ходила по квартире в одном белье, обмахиваясь газетой, и мечтала о кондиционере. Оксана включала вентилятор, направляя его на меня, сама сидела в футболке и страдала от духоты. ‎ ‎— Уедем куда-нибудь? — предложила она. ‎ ‎— Нет, — отрезала я. — А если роды? Вдруг начнутся где-нибудь в электричке? ‎ ‎— Лена, уговори маму, — обратилась она к моему животу. ‎       ‎Лена неожиданно сильно толкнулась. Я охнула. ‎ ‎— Видишь? — улыбнулась Оксана. — Она согласна. ‎ ‎      Но мы никуда не поехали. Ходили только в парк по вечерам, когда спадала жара. Сидели на скамейке, ели мороженое (мне — одну ложку, Оксане — всё остальное), смотрели на детей на площадке. Лена толкалась, и я представляла, как она будет там бегать. ‎ ‎ ‎       ‎Врач на очередном осмотре сказала, что роды могут начаться со дня на день. ‎ ‎— Ходите, но не переутомляйтесь, — посоветовала она. — А если что — сразу в роддом. ‎ ‎      Оксана купила сумку для роддома, проверила документы, договорилась с платным врачом. Всё было готово. Оставалось только ждать. ‎       ‎И мы ждали. С замиранием сердца. С любовью. ‎ ‎ ‎ ‎Ночь с 16 на 17 августа. ‎ ‎Всё случилось ночью. ‎       ‎Я проснулась от того, что что-то не так. Сначала поняла, что простыня мокрая. Потом накатила волна боли — острая, схватывающая, непохожая на то, что было раньше. ‎ ‎— Оксан,милая , — позвала я, почти шёпотом. ‎ ‎      Она проснулась сразу. Посмотрела на меня, на влажное пятно подо мной, и лицо её стало белым. ‎ ‎— Воды? — спросила она. ‎ ‎— Кажется, да, — я старалась говорить спокойно, но дыхание уже сбивалось. ‎ ‎— Лежи, — она вскочила, начала куда-то звонить, одновременно доставая сумку из шкафа. — Я сейчас, я быстро. ‎ ‎      Меня трясло. От страха, от боли, от предвкушения. Лена толкалась, но как-то беспокойно, будто тоже чувствовала, что что-то меняется. ‎ ‎— Всё хорошо, — шептала я ей. — Всё будет хорошо. ‎       ‎Оксана подбежала, помогла мне подняться, одела, обула. Руки у неё дрожали, но голос был твёрдым. ‎ ‎— Едем, — сказала она. — Врач уже в роддоме. ‎ ‎      В машине я молчала, глядя в тёмное окно. Город спал, фонари мелькали за стеклом, а внутри меня разворачивалось чудо. Боль накатывала волнами, и я дышала, как учили на курсах, стараясь не кричать. ‎       ‎Оксана держала меня за руку всю дорогу. Её пальцы были холодными, но такими родными. ‎ ‎— Мы почти приехали, — повторяла она. — ПотерпиПотерпи, родная ‎ ‎      В роддоме нас встретили. Врач — невысокая женщина с добрыми глазами — успокоила: ‎ ‎— Всё идёт по плану. Не переживайте. ‎       ‎Меня увели в палату. Оксана осталась в коридоре — не пускали. Я слышала, как она кому-то звонила, наверное Наташе, и голос её срывался. ‎ ‎      Я хотела, чтобы она была рядом. Но правила есть правила. ‎       ‎Роды длились долго. Я потеряла счёт времени. Боль была такой, что я кусала губы и плакала, акушерка говорила: «Дышите, дышите!» А я дышала и думала о ней. Об Оксане. О нашей Лене ‎ ‎      И вот, когда сил уже почти не осталось, когда мир сузился до одной точки — раздался крик. ‎       ‎Громкий, требовательный, самый прекрасный звук на свете. ‎ ‎— Девочка, — сказала акушерка, показывая мне крошечное, красное, сморщенное создание. — Здоровая. Вес три двести, рост пятьдесят один сантиметр. ‎       ‎Я протянула руки, и её положили мне на грудь. Тёплую, живую, пахнущую чем-то неземным. Она плакала, открыв рот, а я смеялась и плакала одновременно. ‎ ‎— Привет, долгожданная моя, — прошептала я. — Мы тебя очень ждали. ‎       ‎Она посмотрела на меня — своими огромными, ещё не умеющими фокусироваться глазами — и на секунду затихла. ‎       ‎А потом закричала снова. ‎ ‎       ‎Меня перевели в палату. Лена спала в кроватке рядом, и я смотрела на неё, не веря. Моя девочка. Маленькая, беззащитная, но такая сильная. ‎       ‎В дверь постучали. ‎ ‎— К вам можно? — голос Оксаны был тихим, робким. ‎ ‎— Конечно, — я улыбнулась. ‎       ‎Она вошла. Увидела Лену — и замерла. Губы её дрожали, на глазах блестели слёзы. ‎ ‎— Можно подойти? — прошептала она. ‎ ‎— Иди, конечно ‎ ‎      Она подошла к кроватке, наклонилась и замерла, глядя на крошечное личико. Потом протянула руку и очень осторожно, кончиками пальцев погладила Лену по щеке. ‎ ‎— Привет, маленькая, — голос её срывался. — Я твоя вторая мама. Мы так долго ждали тебя. ‎       ‎Лена шевельнулась, но не проснулась. ‎       ‎Оксана повернулась ко мне, и я увидела в её глазах такое счастье, что у меня перехватило дыхание. ‎ ‎— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что подарила мне её. ‎ ‎— Это мы тебе должны сказать спасибо, — ответила я. — Что ты была рядом. Что не сдалась. ‎ ‎— Я буду всегда рядом, — она присела на край кровати и взяла меня за руку. — Всегда. ‎ ‎ ‎ ‎Выписка ‎       ‎Три дня пролетели как одно долгое, бессонное мгновение. Лена ела, спала, кричала — и я училась её понимать. Оксана приезжала каждый день, приносила передачки, сидела рядом, крутилась, задавала вопросы врачам. Наташа приходила реже — боялась заразить, но приносила цветы и воздушные шарики. ‎ ‎— Вы когда домой? — нетерпеливо спрашивала она по телефону. ‎ ‎— Завтра, — ответила я. ‎ ‎— Ура! — крикнула Наташа и сбросила звонок. ‎ ‎      В день выписки Оксана приехала с розовой ленточкой, с огромным букетом и с фотографом. ‎ ‎— Зачем фотограф? — удивилась я. ‎ ‎— Хочу запомнить этот день, — сказала она. — Каждую секунду. ‎       ‎Лену одели в белый конверт с кружевами — подарок Наташи. Я надела то самое платье, в котором была на защите, — оно уже свободно болталось на похудевшем теле. Оксана поправила мне волосы, сама надела строгий пиджак. ‎ ‎— Вы красивые, — сказала врач, глядя на нас. — Счастливые. ‎ ‎      Фотограф сделал несколько кадров: мы с Леной, Оксана с дочкой на руках. ‎ ‎      А потом — мы поехали домой. ‎ ‎ ‎ ‎Дома ‎ ‎      Квартира пахла цветами и пирогами. Наташа накрыла стол, прибралась, развесила по стенам детские рисунки — подарок от моих малышей из сада ‎ ‎— Вы мои хорошие, — она обняла нас обеих. — Наконец-то все вместе. ‎ ‎      Лена спала в новой кроватке, которую Оксана покупала сама. Мы сидели в гостиной, пили чай, болтали. Наташа смотрела на Лену и умилялась: ‎ ‎— Как она похожа на тебя, Лиль. ‎ ‎— На меня, — согласилась я. ‎       ‎Оксана смущённо улыбнулась. ‎       ‎Мы не спали почти всю ночь. Лена просыпалась каждые два часа, просила есть, кричала. Я кормила её, укачивала, пела песни. Оксана приносила воду, гладила по спине, меняла подгузники. Мы уставали, зевали, но были счастливы. ‎       ‎Под утро, когда Лена наконец уснула, я вышла на балкон. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎       ‎Август был в самом конце, но ночи ещё стояли теплые. Я накинула плед, села в кресло-качалку и посмотрела на небо. Звёзды уже гасли, на востоке занималась заря — бледная, розовая, обещающая тёплый день. ‎ ‎— Ты не спишь? — Оксана вышла следом, закуталась в плед и села рядом на маленькую скамеечку. ‎ ‎— Не могу, — призналась я. — Всё думаю. ‎ ‎— О чём? ‎ ‎— О том, как странно устроена жизнь. Год назад я была на дне, а сейчас — у меня есть ты, есть Лена, есть дом. Наша семья. ‎ ‎— Полная, — добавила она. — Целая. ‎ ‎— Да, — я улыбнулась. — Полная. ‎ ‎      Она взяла меня за руку, и мы сидели молча, глядя, как небо светлеет. Где-то запела птица, залаяла собака, проехала первая машина. Город просыпался вместе с нами. ‎ ‎— Оксана, — позвала я. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Спасибо тебе. За то, что не сдалась. За то, что любишь. ‎ ‎— Не за что, — она повернулась ко мне. — Я люблю тебя. Не за что-то. Просто. ‎ ‎— Просто? — я подняла бровь. ‎ ‎— Просто, — повторила она. — Потому что ты есть. Потому что мы есть. Потому что Лена спит в своей кроватке, и я слышу её дыхание, потому что чувствую твою руку рядом со своей, слышу твое "доброе утро" и вижу твою улыбку ‎ ‎      Я придвинулась ближе. Розовая заря окрасила её лицо в нежные цвета, и она была такой красивой, что у меня защемило сердце. ‎ ‎— Поцелуй меня, — попросила я. ‎ ‎      Она наклонилась и поцеловала. Медленно, нежно, смакуя каждое мгновение. Её губы пахли чаем и чем-то сладким, и я чувствовала, как внутри разливается тепло — не то взрывное, от которого кружится голова, а такое, тягучее, как мёд. ‎ ‎— Люблю тебя, — прошептала она, отрываясь. ‎ ‎— И я тебя, — ответила я. ‎ ‎      За окном чирикнула птица. Где-то в комнате завозилась Лена — проснулась, наверное. ‎ ‎— Идём, — сказала Оксана, вставая и протягивая руку. — Наша дочка зовёт. ‎ ‎— Идём, — я взяла её за руку. ‎       ‎Мы зашли в квартиру, и я остановилась. Лена лежала в кроватке, смотрела в потолок огромными глазами и, кажется, улыбалась. Или мне просто казалось. ‎ ‎— Здравствуй, маленькая, — сказала Оксана, наклоняясь над ней. — Хорошо спала? ‎ ‎      Лена издала какой-то нечленораздельный звук. ‎ ‎— Я тоже, — серьёзно ответила Оксана. ‎       ‎Я рассмеялась. ‎ ‎— Она уже разговаривает с тобой. ‎ ‎— Конечно, — Оксана взяла дочку на руки. — Она умная. Вся в меня. ‎ ‎— В меня, — поправила я. ‎ ‎— В нас, — примирительно сказала Оксана. ‎

      ‎Мы стояли вместе — я, Оксана и наша Лена, — и смотрели в окно на розовое утро. И я знала: всё, что было раньше, — боль, страх, одиночество, — было просто дорогой к этому моменту. К этому дому. К этой семье.

‎

‎Потому что любовь всегда находит путь. Даже если он долгий и трудный. Даже если кажется, что сил уже нет.

‎

‎Она находит. И остаётся. Навсегда.

‎

‎— Я люблю тебя, — сказала Оксана, глядя на меня поверх головки Лены.

‎

‎— А я люблю тебя, — ответила я.

‎

‎И это было правдой. Самой настоящей, самой важной правдой на свете.

‎

‎

‎

‎