-Два за практику

Месяц нашей общей жизни              Месяц. Всего один месяц, а кажется, что мы живём вместе всегда. Что этот уютный беспорядок в ванной — мои баночки рядом с её кремами, моя зубная щётка в синем стаканчике, её тапочки возле кровати, а мои рядом — были всегда. Что этот запах — кофе, её духов и почему-то корицы — и есть запах дома. Запах, от которого хочется закрыть глаза и улыбаться, ничего не говоря.       Утро начиналось одинаково и каждый раз по-новому. Она вставала раньше, потому что ей к первой, а я могла понежиться лишний час. Но стоило ей выйти из душа, как я уже тянула руки, сонно мыча: «Иди сюда». Она подходила, наклонялась, целовала в макушку, и я вдыхала этот свежий, влажный запах чистоты и её. Иногда я прижималась губами к её плечу, и она вздрагивала от неожиданности, а потом смеялась — тихо, грудью, так, что вибрация передавалась мне. — Ты чего не спишь? — шептала она. — Без тебя холодно. И скучно. — Врёшь, — она улыбалась, но всё равно забиралась под одеяло на минуту, обнимала, грела. Её ладонь скользила по моему животу — туда, где уже уютно устроилась Лена. — Как наша девочка? — Толкалась ночью, — я зевнула. — Наверное, требует, чтобы ты осталась. — Передай ей, что я скоро вернусь, — она поцеловала меня в нос и всё-таки встала. — А тебе нужно есть. У нас сегодня квест.       А потом начинался утренний квест «Чем кормить беременную жену». Потому что мои вкусы менялись быстрее, чем мартовская погода. Оксана относилась к этому с юмором и терпением свято́й. — Оксана, я хочу селёдку, — могла заявить я с утра. — Селёдку? — она замирала с лопаткой в руке. — В восемь утра? — Да. И шоколад. Горький. — Лиля... — она вздыхала, но уже через полчаса на столе стояла тарелка с селёдкой, аккуратно разобранной, без косточек, и рядом — плитка горького шоколада. Потому что она знала: если я захотела, значит, надо.       Однажды я попросила макароны с клубничным вареньем. Она даже бровью не повела. Просто сварила макароны, достала варенье и поставила передо мной. Я ела и чувствовала себя одновременно ужасной идиоткой и самой любимой женщиной на свете. — Ты чего смотришь? — спросила я, поймав её взгляд. — Любуюсь, — она улыбнулась. — Ты сейчас похожа на ребёнка, который дорвался до сладкого. — Я и есть ребёнок, — надулась я. — Твой. — Мой, — подтвердила она, наклоняясь и целуя меня в уголок губ, перепачканный вареньем. — Самый лучший.

---

      Наташа, когда узнала о моих гастрономических причудах, долго ржала. — Оксанка у тебя просто святой человек, — сказала она, сидя у нас на кухне в субботу и наблюдая, как я уплетаю бутерброд с вареньем и солёным огурцом. — Я бы послала тебя с такой дичью. — Ты бы послала, — согласилась я, жуя. — А она любит. — Люблю, — подтвердила Оксана, пододвигая мне салфетку, потому что варенье уже капало на скатерть. — И терплю. — Терпи, терпи, — Наташа подмигнула. — Дальше будет веселее. Моя тётка, когда беременная была, в три ночи папу будила за клубникой. В январе. — Я и за клубникой схожу, — спокойно ответила Оксана.       Мы с Наташей переглянулись. Я знала, что она не шутит. И от этого знания внутри разливалось что-то тёплое, почти болезненное. Её забота была не обязательством — она была её языком любви. Каждый жест, каждая мелочь говорили: ты важна. Вы важны.

---

      Учёба потихоньку двигалась в своем темпе. Диплом, практика, отчёты — всего было много, и иногда я выматывалась так, что вечером валилась с ног. Но Оксана всегда была рядом. Садилась рядом с ноутбуком, проверяла мои ошибки, поправляла стиль. Её голос становился мягким, терпеливым, совсем не тем, которым она разносила второкурсников. — Лиля, здесь нужна запятая, — говорила она, тыкая пальцем в экран. — Оксан, я устала. Глаза слипаются. — Я знаю, — она гладила меня по голове, отводя волосы от лица. — Давай я поставлю, а ты просто посмотришь. — Ты же не моя научная руководительница, — возражала я, но уже без сил. — Я твой научный тыл, — поправляла она. — А тыл должен быть надёжным.       И она правила мой диплом, а я сидела рядом, прижавшись к её плечу, и чувствовала, как напряжение уходит, вытекая сквозь пальцы. Потом она заставляла меня выпить чай с мятой и укладывала спать, хотя было всего девять вечера. — Ты меня разбалуешь, — бормотала я, засыпая. — Это и есть план, — шептала она, укрывая меня одеялом. — Спи. Завтра новый день.       Иногда, когда мне снились кошмары — старые, про те сообщения, про одиночество, — я просыпалась в холодном поту и сразу чувствовала её руку, уже гладящую меня по спине. — Тихо, тихо, — говорила она. — Это сон. Я здесь. Я никуда не ушла. — Не уйдёшь? — спрашивала я хрипло. — Никогда, — она целовала меня в лоб, и я снова засыпала, убаюканная стуком её сердца.

---

      В начале Наташа приходила к нам почти каждый день. Иногда с тортом, иногда с пиццей, иногда просто так — посидеть, поболтать, посмеяться. Они с Оксаной нашли общий язык, и это было отдельным счастьем. Я могла уйти в душ, а вернуться — и застать их за оживлённым спором о кино или книгах. Или Наташа учила Оксану делать селфи, а Оксана морщилась, но послушно повторяла. — Ты зажимаешься, — командовала Наташа. — Расслабь лицо. Улыбнись не губами, а глазами. — Я не умею улыбаться глазами, — возмущалась Оксана. — Умеешь. Вон как на Лилю смотришь — прямо светишься. Вот так и надо.       Я смотрела на них и чувствовала, как сердце распирает от нежности. Два самых близких человека. Два дома в одном пространстве.       Однажды Наташа пришла с бутылкой вина и тремя бокалами. — Оксана Игоревна, — сказала она торжественно. — Мы не пили за ваше совместное будущее. А надо. — Мне нельзя, — я показала на живот. — А ты будешь морс пить, — отмахнулась Наташа. — А мы с Оксаной... если она, конечно, не против... — Я не против, — улыбнулась Оксана. — За что пьём? — За семью, — просто сказала Наташа. — За то, чтобы вы всегда были вместе. И чтобы у Лены были две самые лучшие мамы на свете.       Мы чокнулись. Оксана выпила вино, я — морс, а Наташа — свой бокал. И я вдруг поняла, что это и есть то самое. Счастье. Оно не громкое, не пафосное. Оно в этом — сидеть на кухне с любимой женщиной и лучшей подругой, слушать, как они спорят о кино, и знать, что ты дома.

---

      Однажды мы втроём поехали выбирать вещи для Лены. Оксана, как всегда, подошла к делу основательно — составила список, изучила отзывы, выбрала магазины. Мы с Наташей просто шли за ней и тупели от количества информации. — Это коляска 3 в 1, — объясняла она, тыкая в каталог. — Здесь люлька, прогулочный блок и автокресло. А это — 2 в 1, но там амортизация лучше. — Оксан, — перебила Наташа. — Мы всё равно ничего не запомним. Просто скажи, какая красивее. — Красивее? — Оксана опешила. — Это не эстетика, это безопасность ребёнка! — А ребёнку всё равно, на каких амортизаторах его везут, — фыркнула Наташа. — Ему главное, чтобы мама улыбалась. А Лиля улыбнётся, если коляска будет розовая.       Я покраснела. Оксана посмотрела на меня, потом на Наташу, потом на каталог. — Хорошо, — сдалась она. — Покажите мне розовые.       В итоге мы купили ту, на которую показывала Наташа. Потому что она была действительно красивой. И потому что у Оксаны при виде неё загорелись глаза. — Нравится? — спросила я тихо, пока Наташа отвлеклась на чехол для автокресла. — Очень, — призналась Оксана. — Я просто... боялась, что ты посчитаешь меня глупой. — Глупой? За розовую коляску? — За то, что выбираю сердцем, а не головой, — она смутилась. — Я всегда всё контролирую. А с тобой... с вами... я хочу просто доверять. — Доверяй, — я взяла её за руку. — У тебя хорошо получается.

---

      Дома Оксана собирала эту коляску два часа. Я сидела на диване и смотрела, как она сражается с инструкцией, бормочет под нос, путает колёса и чертыхается. Её волосы выбились из пучка, на щеке — чёрная полоса от какой-то смазки. — Оксан, может, позвать мастера? — предложила я в пятый раз. — Я сама, — упрямо говорила она, не поднимая головы. — Я должна всё уметь. Что я за мать, если коляску собрать не смогу? — Ты будешь замечательной матерью, — сказала я мягко. — Даже если колёса будут прикручены задом наперёд. — Не будут, — огрызнулась она, но в голосе уже звучали смешинки.       Наташа, зашедшая на огонёк, легла на пол от смеха, когда Оксана случайно прикрутила колесо задом наперёд. — Оксана Игоревна, вы гениальны, — вытирала она слёзы. — Теперь ваша дочка будет ездить боком. — Не боком, — огрызнулась Оксана, но переделала.       Я подошла, села на пол рядом, взяла следующее колесо и протянула ей. — Давай буду помогать. Вдвоём быстрее.       Она посмотрела на меня, и её лицо разгладилось. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — Что ты рядом. Что ты не смеёшься. — Я смеюсь, — я улыбнулась. — Но с любовью.       В итоге коляска была собрана правильно. Оксана стояла над ней, гордая, как полководец после битвы. — Я это сделала, — заявила она. — Ты герой, — я поцеловала её в щёку. — Настоящий герой.       Наташа сфотографировала нас на фоне коляски — Оксану с триумфальным лицом, меня — прижавшуюся к её плечу. Этот снимок потом долго висел у Наташи в телефоне с подписью «Счастливые родители и их первый танк». — У вас есть имя для боевой машины? — спросила Наташа. — Коляска — не боевая машина, — возмутилась Оксана. — А какая? — не унималась Наташа. — Розовая, — сказала я. — И наша.

---

      Мои гормоны продолжали скакать. Я могла расплакаться из-за рекламы корма для котят, а через пять минут хохотать над глупой шуткой. Оксана к этому относилась с поразительным спокойствием. Она не говорила «успокойся», не закатывала глаза. Она просто была рядом.       Однажды я разревелась, потому что она купила не тот йогурт. — Там же клубника, — всхлипывала я, уткнувшись ей в плечо. — А я хотела персик! — Милая, — она обняла меня, гладя по спине. — Я сейчас схожу в магазин и куплю персиковый. Это пять минут. — Нет, уже поздно, магазин закрывается, — рыдала я. — Не закрывается, — терпеливо объясняла она. — Он работает до одиннадцати. Сейчас десять. — Не ходи, там темно и страшно! — я вцепилась в неё. — Я боюсь за тебя! — Лиля, — она взяла моё лицо в ладони. — Я взрослая женщина. Я быстро. И возьму такси. — Нет! — я вцепилась в неё мёртвой хваткой. — Не пущу!       Она вздохнула, но не отстранилась. Наоборот, прижала меня крепче. — Хорошо, не пойду. Завтра купим. А сейчас давай съедим клубничный? Он тоже вкусный. Помнишь, ты любила клубничный? — Клубничный — это предательство, — буркнула я, но через пять минут уже ела его и улыбалась.       Оксана сидела рядом и смотрела на меня с такой любовью, что мне становилось стыдно за свои истерики. — Прости, — сказала я. — Я дура. Я сама не знаю, что на меня находит. — Ты не дура, — она вытерла слёзы с моих щёк. — Ты беременная. Это разные вещи. — Ты слишком добрая. — Я любящая, — поправила она. — А любовь, она иногда бывает неудобной. Но это не значит, что я хочу её отключить. — Я тебя люблю, — выдохнула я, чувствуя, как снова наворачиваются слёзы, но уже другие. — Я тебя тоже, — она поцеловала меня в лоб. — Очень.

---

      По вечерам, когда я уставала и ноги отекали, Оксана делала мне массаж. Она садилась на пол, брала мои ступни в свои ладони и разминала, надавливала на какие-то точки, от которых боль уходила. Я лежала на диване, смотрела на неё и чувствовала себя принцессой. Её пальцы были тёплыми, уверенными, и каждое движение говорило: ты — моя забота, ты — моя радость. — Оксан, — звала я. — Ммм? — Ты зачем мне это всё делаешь? — Затем, что люблю. — А если я перестану быть такой... ну, интересной? Живот вырастет, я буду толстая, капризная, ничего не смогу делать без помощи... — Лиля, — она подняла на меня глаза. — Ты для меня всегда будешь самой красивой. И самой интересной. Потому что это ты. Не живот, не гормоны, не капризы. А ты. И когда ты будешь старенькая и морщинистая, я буду смотреть на тебя так же. — Ты обещаешь? — Обещаю, — она наклонилась и поцеловала мою коленку. — А теперь давай досматривать фильм, а то мы пропустили половину.       Я потянула её к себе, она легла рядом, и мы лежали в обнимку, слушая, как за окном шумит ночной город. Иногда к нам присоединялась Лена — она толкалась, ворочалась, давала о себе знать. Оксана замирала, прикладывала руку к моему животу и ждала. — Она там, — шептала она. — Наша маленькая. — Наша, — соглашалась я. — Скажи ей что-нибудь, — просила Оксана. — Что? — Что мы её любим. Что ждём.       Я гладила живот и говорила — тихо, только для двоих. Оксана слушала, и её дыхание становилось ровнее. А потом Лена толкалась, будто отвечала. И мы обе смеялись от счастья.

---

      Когда Наташа приходила вечером, мы втроём смотрели кино, ели пиццу и просто дурачились. Я думала, что Оксана, которая раньше, наверное, и не знала, как это — быть просто девчонкой с подругой, теперь включалась в наши безумства с удивительной лёгкостью. — А давайте в мафию? — предлагала Наташа. — Я не умею, — морщилась Оксана. — Научим, — я тащила её за руку.       И мы играли. Оксана, как оказалось, была гениальным игроком — врала так убедительно, что мы с Наташей верили до последнего. А когда правда вскрывалась, она только пожимала плечами. — Я филолог. Я знаю, как работать со словами. — Ты монстр, — качала головой Наташа. — Зато выиграла, — Оксана подмигнула мне. — Как тебе не стыдно обманывать беременную? — возмущалась я. — Я обманывала не тебя, а твою подругу, — парировала она. — Ты сама поверила, потому что невнимательно слушала.       Мы смеялись до упаду, а потом Наташа уходила, и мы оставались вдвоём. И я каждый раз удивлялась, как много места в моём сердце занимает эта женщина. И её улыбка. И её смех.

---

      Однажды ночью мне вдруг захотелось солёных огурцов. В три часа ночи. Я лежала, смотрела в потолок и понимала, что не усну, пока не съем хотя бы один. — Оксана, — позвала я шёпотом. — Ммм? — она сразу проснулась, хотя спала крепко. Её глаза были сонными, но в них уже загоралась тревога. — Что случилось? Лена? — Нет, — я виновато улыбнулась. — Я хочу огурец. Солёный.       Она выдохнула — не вздох облегчения, а скорее тихий смешок. — Сейчас, — она встала, накинула халат и ушла на кухню. Вернулась с банкой, открыла, достала огурец, протянула мне.       Я съела. Потом ещё один. — Вкусно? — спросила она, глядя на меня сонными, но счастливыми глазами. — Очень. Спасибо. — Ещё? — Нет, спасибо. Теперь можно спать.       Она убрала банку, легла рядом, обняла меня. Её тело было тёплым, родным. — Ты самая лучшая, — прошептала я. — Знаю, — улыбнулась она в темноте. — Спи.       Я заснула, чувствуя, как её рука лежит на моём животе, согревая нас обеих. И в полусне мне показалось, что Лена толкнулась — легонько, будто тоже благодарила.

---

      В выходные мы часто выбирались гулять. Оксана таскала меня по паркам, заставляла дышать свежим воздухом, кормила мороженым (одна ложка мне, остальное — ей, потому что мне много нельзя). Мы сидели на скамейках, смотрели на людей, на детей, на собак, и мечтали о том, как через несколько лет будем сидеть здесь втроём, с коляской. — Представляешь, — говорила я, — Лена будет бегать, а мы за ней. — Я не смогу бегать, — смеялась Оксана. — Я старая. — Ты не старая. И я буду ловить вас обеих. — Лучше ты лови, а я буду сидеть и умиляться. И фотографировать. — Договорились.       Мы смеялись, целовались, и прохожие оборачивались на нас. Мне было всё равно. Пусть смотрят. Пусть видят, как мы счастливы. Однажды я спросила: — Оксан, ты не жалеешь? Что всё так сложно получилось? Что я... что Лена от ...?       Она помолчала. Потом взяла мою руку и переплела пальцы. — Жалею, — сказала она тихо. — Что тебе пришлось пройти через всё это одной. Что я не была рядом. А Лена... Лена — это часть тебя. А ты — часть меня. Значит, она тоже моя. Я люблю её уже. Сильнее, чем могла представить. — Правда? — Правда, — она посмотрела мне в глаза. — И я ни о чём не жалею. Кроме того, что мы потеряли время. — Мы наверстаем, — прошептала я. — Обязательно.

---

      В колледже всё также шло своим чередом. Я сдавала правки диплома, готовилась к защите. Наташа была рядом — подбадривала, помогала, таскала кофе. Иногда мы сидели в столовой и болтали о всякой ерунде. — Ты как, не жалеешь? — спросила она однажды. — О чём? — Что переехала. Что всё так... серьёзно. — Наташ, — я посмотрела на неё. — Я ни разу не пожалела. Ни одной секунды. — Это хорошо, — она улыбнулась. — Я за тебя рада. Правда. — А ты как? Одна совсем. — Я не одна, — она ткнула меня в бок. — У меня вы есть. Ты, Оксанка, скоро Ленка подрастёт. Мне некогда скучать.       Я обняла её прямо в столовой, под удивлёнными взглядами студентов. — Спасибо, что ты есть. — Ладно, — она смутилась, отстранилась. — Давай уже, диплом дописывай. А то Оксана меня убьёт, если ты не сдашь вовремя. — Она убьёт тебя? — Она убьёт всех, — засмеялась Наташа. — И будет права.

---

      Вечерами, когда Оксана проверяла тетради, а я читала или просто лежала рядом, наступало самое дорогое время. Мы могли молчать часами, но это молчание было наполненным. Иногда она читала мне вслух — стихи или просто смешные отрывки из студенческих работ. Мы смеялись до слёз над перлами второкурсников. — Слушай это, — говорила она, откашлявшись для важности. — «Печорин — главный представитель своего времени, потому что он курит и пьёт водку». — Боже, — я закатывала глаза. — И кто это написал? — Не скажу, — хитро улыбалась она. — А то будешь потом смеяться при нём. — Я и так буду. — Лиля! — она шлёпала меня по руке. — Это непедагогично. — А ты педагогична? — Я педагог, — гордо заявляла она. — И мои студенты должны меня уважать. — Они тебя и уважают, — я целовала её в плечо. — А я тебя люблю. Это разрешено? — Разрешено, — она краснела, но улыбалась. — Даже поощряется.

--

Этот месяц пролетел как один долгий, счастливый день. Было всё: слёзы, смех, глупые ссоры из-за ерунды и нежные примирения. Была учёба, работа, усталость и бесконечное счастье просто быть рядом. Я лежала в кровати, обняв Оксану, и думала о том, как же мне повезло. Что есть она, есть Наташа, есть маленькая Лена внутри. Что всё сложилось. Что мы справились. — О чём думаешь? — спросила она, гладя меня по спине. — О том, как я счастлива. — Я тоже, — она поцеловала меня в лоб. — Это только начало. — Только начало, — повторила я. Она взяла мою руку и положила себе на сердце. — Чувствуешь? — спросила она. — Твоё сердце. — Оно бьётся для вас. Для тебя и для Лены. Всегда. Я придвинулась ближе, уткнулась носом в её шею. Пахло домом, любовью и чем-то ещё, чему нет названия. — Оксана, — прошептала я. — Ммм? — Я люблю тебя. Не за что-то. Просто. — Просто, — согласилась она. — Это и есть самое настоящее. За окном шумел ночной город. Где-то ехали машины, кто-то смеялся, кто-то плакал. А здесь, в этом маленьком мире, было тихо и тепло. И я знала, что мы справимся. Потому что мы вместе. А вместе — мы сила. Впереди было ещё столько всего: рождение Лены, её первые шаги, первые слова, школа, взросление. Впереди была жизнь. Длинная, разная, наша. И я смотрела на неё без страха. Потому что рядом была она. И это делало любое будущее возможным.