Возвращение к себе

      Устройство в моей руке было холодным и чужим. Гибрид галлифрейского кристалла и земной нейросети — такой же сломанный и функциональный, как мы с ним. Я приложил передатчик к его виску, и тонкие щупальца-контакты мягко зафиксировались. Я боялся, что он взбунтуется, оттолкнет меня. Но он лишь глубже ушел в себя, съежившись, прижавшись спиной к стене, словно пытаясь стать меньше, спрятаться от голоса в собственной голове. Я мысленно нажал на спусковой крючок.       — Тета? — это имя прозвучало не в тишине комнаты, а прямо в его сознании, эхом нашего общего детства. — Ты здесь?       Он замер. Не просто перестал двигаться — он застыл, как столб, в который ударила молния. Его глаза, до этого пустые, забегали под сомкнутыми веками, словно пытаясь найти в темноте источник звука. Но взгляд оставался отстраненным, невидящим. Стена все еще была на месте.       — Я вижу тебя, — продолжил я, вкладывая в мысленный поток всю свою надежду и всю свою боль. Я вижу, что ты слышишь. Я мог бы читать тебе мораль, но мы оба знаем — толку не будет. Поэтому слушай. Возвращайся. Жизнь не закончилась. Она продолжается и ждет нас. ТАРДИС... — я сделал паузу, посылая ему образ синей коробки, ее теплого, тоскующего гула, — ...она тоже по тебе скучает.       И тогда это случилось. Почти невыносимо малый отклик. Его голова дрогнула. Не кивок, а всего лишь микроскопическое, почти инстинктивное движение — мышцы шеи на мгновение напряглись, чтобы опустить подбородок на грудь, и тут же расслабились. Человеческий глаз счел бы это случайным подергиванием. Но мои кибернетические зрачки, способные отслеживать траекторию пули, уловили этот намеренный, выстраданный сантиметр.       Он услышал. Он ответил. Мост был перекинут. Так начался длинный путь - путь разговоров, пусть и по 5 минут, но с каждым днём мой брат возвращался больше и больше. Из-за неиспользования мышцы атрофировались, так что пришлось заново учится говорить, есть, ходить...его лицо тоже оживал.       Путь назад оказался длиннее и тернистее, чем путь в пропасть. Но теперь мы шли по нему вместе. Первой вернулась речь. Сначала это были лишь короткие, сломанные слова, скорее выдыхаемые, нежели сказанные. —Хо-лод-но... —Не... хо-чу...       Я отвечал ему так, будто он произнес целую тираду, — спокойно и естественно. Я приносил одеяло, убирал тарелку. Каждое произнесенное слово было победой, и мы праздновали их молчаливым пониманием. Потом пришло время тела. Мышцы, долгие месяцы находившиеся в неподвижности, забыли, как слушаться.       Первая попытка подняться с кровати закончилась тем, что он рухнул на пол, беспомощный и дрожащий, как новорожденный жеребенок. В его глазах вспыхнуло знакомое пламя — на сей раз не ярости, а стыда и разочарования. Хьюго, наблюдавший со своего места, резко поднялся, сделав шаг вперёд, словно готовый подставить свой корпус под падающего, но замер по моей едва заметной команде. Он понял — эту битву брат должен выиграть сам.       — Ничего, — сказал я, подхватывая его и усаживая обратно. — Никто не бежит марафон, не научившись сначала ползать.       Мы начали с малого. С пяти минут в день: он стоял, опираясь на стену, пока ноги не начинали подкашиваться. Потом — осторожные шаги по коридору, от стула к стулу. Его пальцы, когда-то такие ловкие, с трудом удерживали ложку. Суп часто оказывался на нем. Он злился, отворачивался, но я просто молча подавал ему новую ложку. И самое главное — его лицо. Оно постепенно оживало. Исчезла восковая маска безразличия. В глазах, тех самых, что всегда его выдавали, снова появилась глубина. Сначала — боль, такая глубокая и незащищенная, что на нее было больно смотреть. Потом — усталость. А потом, однажды, когда я рассказал какой-то глупый анекдот о сонтаранце и картошке, уголок его рта дрогнул. Это не была улыбка. Это была ее тень, ее далекое эхо. Но для меня это было ярче, чем свет всех солнц Галлифрея.       Прошел месяц с того первого кивка. Он уже мог ходить по дому, его руки перестали дрожать. И я понял — время пришло. Вечер был тихим. Я остановился у двери в подсобку, где она стояла.       — Тета, — сказал я мягко. Он поднял на меня взгляд, в котором уже иногда проскальзывала искра осознанности. — ТАРДИС скучает. Пойдем к ней?       Он не ответил, но его плечи напряглись. Не то от страха, не от предвкушения. Сложно было сказать.       Мы не заходили внутрь. В приоткрытую щель хлынул тот самый, ни с чем не сравнимый запах — старых книг, меда и времени. Он замер на пороге, впитывая его, как умирающий от жажды — глоток воды. Потом он сделал шаг. Медленный, неуверенный, как первые шаги ребенка. Он подошел к своей самой верной подруге, которая привезла его сюда, к спасению. Его рука, худая и бледная, дрогнула в воздухе и наконец коснулась шершавой, знакомой синей краски.       И тогда ТАРДИС ответила. Не громкий, победный рев, а тихий, ласковый гул, похожий на мурлыканье. Свет мягко пульсировал, касаясь его лица. Он закрыл глаза, прислонился лбом к прохладной двери, и по его щеке, из-под сомкнутых ресниц, скатилась единственная, чистая слеза. Это была не слеза того горя, что разъедало его изнутри. Это было прощение. Себе. Ей. Мне. Или, возможно, это было тихое, смиренное «я дома», обращенное к единственному существу во вселенной, которое понимало его без слов.       Пару дней спустя произошло неожиданное. Редко когда я засыпал на диване в гостиной. Но то меня разбудило! Звук чего-то жарящегося на сковородке! Быстро вскочив, я увидел брата, стоящего у плиты: его движения были осторожны, методичны. А у его ног сидел Хьюго, внимательно следящий за каждым движением руки с лопаткой. Пёс обернулся ко мне и издал тихое, одобрительное «бип», сообщая: «Всё в порядке. Процесс стабильный». И тогда я понял, что пора. Не возвращаться к старому — к тому пути нет дороги, — а начинать строить новое. — Завтра, — сказал я, — ты пойдешь со мной на работу.       Он повернулся ко мне, удивленно подняв бровь. — На кухне всегда нужны руки, чтобы чистить овощи, — пояснил я. — Это медитативно. И ты будешь видеть, как твой труд приносит что-то простое и хорошее. Сначала по часу. Потом — больше.       Он кивнул. Медленно. Все еще не говоря ни слова. Но в его молчании больше не было пустоты. В нем была тихая, твердая решимость человека, который заново учится не просто жить, а чувствовать вкус жизни. И я знал, что мой брат, наконец-то вернулся домой.       Я решил не идти на работу, а понаблюдать за братом. Он молча поставил тарелку на стол и начал есть, краем глаза наблюдая за мной. Решив не тревожить его, я ушёл в мастерскую продолжать делать запчасти для ТАРДИС. За эти месяцы старушка получила надлежащим ремонт, ну, насколько это возможно, ведь мы не на Галлифрее. И какого было моё удивление, когда я увидел в камере как Джеймс накидывает своё пальто и выходит на улицу, а рядом с ним неспеша идёт мой пёс. 62 минуты спустя они вернулись. — Как прогулка, - спросил я — Сидел у озера. Стало холодно. — Есть будешь? — Оладьи? — Они самые, с бананом.       Кивнув, Доктор скрылся в доме и вернулся через несколько минут уже в домашней одежде. Обед прошёл в приятной тишине. После, он сел в гостиной с книгой в руке - ТАРДИС нашла ему сборник небольших рассказов. Вечер удивил состоявшимся разговором: — Дэн? — Что? — Неуверен... — В чём? — В себе —... Как ты себя чувствуешь? — Странно... неприятно... как будто хочется кричать на себя, но смысла не имеет. Ненависть, смешанная с пониманием. Это странно. — Почему хочешь кричать на себя? — Обязательно произносить? — Да. Принятие – важная часть. — Уязвимость. Я больше не я. — Новый ты. Вопрос в том, каким ты действительно хочешь стать. — Не знаю. — Нет. Ты точно знаешь чего хочешь, но боишься это произнести. Это нормально – дай себе время. А теперь давай спать – у тебя завтра первый рабочий день.