Возвращение к себе

      Дни слиплись в однородную, серую массу. Время в доме текло иначе — не часами, а редкими подъемами Доктора. Он не просто уходил в себя — капитулировал. Его разум, обычно жужжащий, как улей, опустел. Тело, и без того худое, начало таять на глазах, обнажая рельеф костей под кожей. Первое время я боялся оставить его одного, но быстро поняв, что состояние "стабильно", я вернулся на работу. Хьюго, обычно патрулировавший территорию, теперь часами лежал на пороге комнаты Доктора, его голова на лапах, а датчики, скрытые под шерстью, тихо жужжали, анализируя редкое, прерывистое дыхание за дверью. Его хвост, обычно державшийся уверенным пружинящим прутом, безвольно лежал на полу. Иногда он издавал тихий, механический скулеж — не голосом, а вибрацией корпуса, — на который я шептал: «Знаю, дружище. Знаю».»       В первый же день после работы я зашёл к знакомому в управление и попросил сделать документы на имя Джеймс Алан Тайлер. Пару дней спустя я появился на пороге почти что родного отделения службы безопасности. Найти ТАРДИС по городским камерам не составило труда. Теперь она тихо спокойно стаяла в доме под лестницей. Было приятно снова оказаться на борту этого замечательного корабля. Она тоже была рада меня видеть – её гул сменился с печального на надежду и доверие. Быстро осмотрев её, я решил совершить короткую поездку до powell estate - забрать некоторые вещи из квартиры Тайлеров.       Вернувшись, я направился в библиотеку ТАРДИС в поисках книг про галлифрейскую биологию. Но книги не были сильно полезными. Повелители времени считали себя чуть ли не высшими существами, и считали, что эмоции ниже их достоинства. Помню, как слышал перешёптывания в коридорах академии, но не больше – простые галлифрейцы жили за куполом цитадели и почти не пересекались с повелителями времени. Так что я не до конца понимал, как помочь брату. Пес тоже не понимал, почему «брат вожака» перестал обращать на него внимание. Он приносит ему свою любимую игрушку, кладет морду ему на колени, скулит. Доктор не реагирует. Хьюго ложится у его ног и не встаёт, пока я не возвращаюсь.       Мои попытки накормить его разбивались о каменную стену его молчания. Суп остывал на столе, а он смотрел сквозь него, в какую-то точку на стене, где, быть может, еще танцевали призраки сгоревших миров. Тогда я начал. Раз в две недели. Ритуал отчаяния. Я впрыскивал ему легкий седатив, и его тело, наконец-то, обмякало — не сон, а искусственное забытье. Потом — капельница. Я ненавидел каждый звук, каждый щелчок системы. Это было насилие. Самое тихое и самое жестокое из всех, что я совершал. Ради спасения. Ради того, чтобы тихий, упрямый стук его единственного сердца не затих навсегда. «Прости, брат, — шептал я, поправляя ему одеяло. — Но я не могу просто наблюдать».       Его безвольная рука выскальзывала из моей. Холодная. И каждый раз я ловил себя на мысли: а что, если я уже потерял его? Не там, в огне Войны, а здесь, в тишине собственного дома? Что, если от того человека, с которым мы когда-то перекраивали галактики, осталась лишь эта восковая кукла?       И так четыре месяца. Три тысячи четыреста пятьдесят шесть часов тикающих часов и одного тихого сердца вместо двух.       Был поздний вечер, когда я вышел с работы. Тишина и спокойствие на улице контрастировали с моим внутренним смятением. Я шёл по парку и стал случайным свидетелем того как парень успокаивал девушку. Если бы всё было так просто. Мой брат закрылся не за одной и даже не за тремя ментальными стенами в своей голове. Я уже подходил к площадке, где стоял мой квинджет, когда вспомнил как на Галлифрее мы придумали способ ментально общаться: два маленьких передатчика, ведь я киборг. Что если ему собрать его снова и попробовать поговорить?       Сказать проще чем сделать - на разработку и сборку самого модуля ушло два месяца работы и ещё неделя на его настройку. В основе лежал тот же кристалл синхронизации, что и в наших детских игрушках, только теперь он был усилен нейронными контурами и стабилизатором. Получился гибрид, как и мы с ним — сломанный, но функциональный.       Это было странное время. После работы я сразу шёл в мастерскую, почти не заглядывая к брату - о его состоянии мне регулярно поступал отчёт от НИКО: в отчёте была сводка наблюдений и снимки сканирований. Если что-то менялось - НИКО сразу сообщал об этом. Надо сказать, что НИКО, вшитый в мой дом, чем-то напоминал ТАРДИС... неожиданное, но меткое сравнение.       Три месяца и семнадцать дней. Именно столько прошло с тех пор, как он в последний раз держал что-то в руках осознанно. Я вводил последние коррективы в устройство, когда голос НИКО пробился в мастерскую: «Доктор взял карандаш», — и сорвался с места, как ошпаренный. Я ворвался в комнату и застыл на пороге. Он сидел на полу, поджав ноги, спиной ко мне. Его правая рука водила карандашом по стене. Движения были плавными, гипнотическими, словно рукой водило некое постороннее существо. Его взгляд был пустым и неподвижным, устремленным в никуда.       И тогда я увидел, что он пишет. Не чертит, не рисует каракули — а выводит идеальные, округлые символы. Галлифрейскую вязь. Круги, завитки, тайные знаки нашего детства, нашей погибшей планеты.       И всего одно слово.

ПОМОГИ

      Не «спаси», не «отпусти», не «больно». А «помоги». Это был не отказ. Это была просьба. Мольба.       Он все еще там. За этой стеной из молчания и боли. Он бьется. И он просит о помощи.