Пластырь

Быть одним целым было слишком сладко. Слишком непозволительно хорошо. Поэтому и не верилось нихрена. Неужели ТАК бывает? Может, у кого-то и бывает… но уже не у них. Ни он, ни она уже не верят в эту сказку. Всё, что осталось — лёгкий флёр, призрачный шлейф отголосков ушедшего. На съёмках смешно, весело, потому что сценарий — откровенный пиздец, и им приходится по три-четыре раза переснимать все эти переглядки, вздохи, охи, ахи, которые прописаны заранее. Эти «шутки» Башарова, от которых Ангелина едва не захлёбывается смехом, а Максим так вообще ржёт до задыхания, до слёз, до тех самых складок у глаз, которые она раньше целовать любила. Боже… какая же тупость. Но в этой тупости так хорошо… Слишком хорошо. И пусть они играют на камеру, внутри всё равно что-то шевелится. Как будто это не игра вовсе. Как будто проживают те самые дни… сначала воскресившие их души, а потом снова загнавшие в ад. Ангелина ловит такси буквально на скаку, влетает внутрь, прячется от этого сумасшедшего балагана, и только там, в тёплом салоне, можно выдохнуть. Она бежала как ненормальная — но улыбка при этом не сходила с лица. Дура. Они с Максимом слишком давно не общались вне сценария и стен готзала. Последний раз — Нижнекамск. И то… смогли вспомнить только начало и секс. Всё остальное утопили в алкоголе, да так, что ни ей, ни ему не собрать картинку обратно. Она никогда не признается, но это было хорошо. Блять.. это было очень хорошо. До дрожи. До омерзительной сладости. И она сама не заметила, как прикусила губу, вспоминая. Почувствовав — тут же одёрнула себя. Ещё чего, блядь, не хватало… Это не больше, чем физическое. Не может быть. Слишком долго не было мужика. Ну кроме одного.. Вымышленного. Спортивный, высокий блондин.. Чистый пиздёж, зато какой хороший! Всё как ей бы хотелось в далеких мечтах.  Да и Левин пусть смотрит, бесится, как она сидит там и сверкает глазами. Зараза.    Сука… ну вот опять она о нём. Почему так горит в груди? Ей хочется сделать с ним хоть что-то. Душить. Царапать. Кусать. Отомстить, сделать больно, настолько больно, насколько возможно. За всё, что ей пришлось прожить. За все разломы и трещины внутри, которые он так щедро оставил. Он выбрал этот путь. Он стал бесоводом. Он уверял, что всё под контролем. Что он в силах удержать. Пиздёж. С каждым днём он становился чужим. Она не узнавала его взгляд, его речь, его движения. Это был уже не он. Не тот Левин, с которым до одури прекрасно. С которого хотелось не слезать сутками. Бесы взяли своё. По полной. Она пыталась спасти. И этим только задела свою собственную душу, открыла её, сделала удобным мостиком. Бесы стали перескакивать на неё. Мысли превращались в грязное, липкое месиво: групповое порно, суицид, алкоголь, желание разъебать голову об стену или трахаться до потери пульса. Превратиться в беса самой. Сознание помутилось. Ещё чуть-чуть — и можно было бы с ней делать что угодно. Её остановил Левин. Тогда, когда она в чём мать родила, чуть ли не вышла на улицу. Всё. Край. Дальше — пропасть. Эта картина настолько выбила его из колеи, что он на время смог подавить бесов. Он сумел заглушить их — временно. Он забрал в себя всё, что на неё перекинулось. Стянул всю нечисть на себя. Это его почти убило. Летальный исход — как нехуй делать, если переборщить. Он знал. И всё равно сделал. Она потеряла сознание у него на руках. Он успел подхватить. Удивительно, потому что сам должен был колотиться в припадке от такого напора тёмной энергии. А дальше — пустота. Очнувшись в кровати, она увидела записку на его подушке. *** «Прости за всё. Можешь начать с чистого листа. Квартира теперь твоя. Я снял с тебя всё и стянул всю бесятину. В себя. Не приближайся. Нельзя. Я не смог совладать с потоком. Ты чуть не погибла. Бесы сожрут тебя. Я так не смогу. Не твоей жизнью рискуя. Прощай.» *** Она смяла бумажку, швырнула куда-то в сторону. Упала обратно в постель, накрылась одеялом с головой, перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить приближающийся надрыв. Не помогло. Крик вырывался, захлёбываясь в ткани, но не приносил облегчения. Она кричала, плакала и кусала подушку. Она не смогла спасти его. Того Максима, которого когда-то любила, больше нет. И это окончательное осознание убило в ней и её саму. Ту хрупкую, нежную, светящуюся любовью девочку внутри. Но надо как-то жить. Жить дальше. Но возможно ли жить, когда внутри огромная дыра? Её не видно. Физически — нет. Но пусть бы лучше была физическая. Рана, кровь, рубец. Это было бы легче. Гораздо легче, чем эта дырявая душа, где свищет пустота. После всего, что произошло, Максим сорвался в пропасть с головой — во все самые тяжкие, мерзкие, липкие грехи. Женщины — бесчётно. Алкоголь — по горло. Тщеславие, гордыня — как будто это единственный воздух, которым он ещё способен дышать. Он тонул. И тонул красиво, демонстративно, будто назло всему миру — и ей тоже. Ангелина же, наоборот, собирала себя по осколкам — руками дрожащими, нервными, упрямыми. Тянулась к свету, к чему-то большему, к чему-то, что могло бы зашить её разодранную душу. Но… всё это было как вода сквозь пальцы. Да, чуть полегчало. Да, время притупило самую яркую, режущую боль. Но дыра внутри так и не заросла. Все попытки её залатать выглядели смешно: как будто на открытую, мокрую, кровоточащую рану прилепили маленький аптечный пластырь. И молятся, чтобы никто случайно не сорвал —потому что под ним ад. Ангелина стала жёстче. Резче. Грубее. Она никого не подпускает — не потому что так хочется. А потому что иначе пластырь отлетит. Не дай Бог.. Пусть он и держится на соплях, но всё же держится.  Все эти месяцы Ангелина не прекращала бороться. Каждый день — каждый чёртов день — она приходила в их маленькую, сделанную своими руками молебную комнату. Вставала на колени. И молила. И била себя в грудь. И почти готова была положить свою собственную голову на плаху — лишь бы спасти Максима. «Пусть за меня не будет рая, пусть — ни искры, ни весны. Я всё отдам, не ожидая, но ты верни его. Спаси.» А потом — тише, сорванным голосом: «Пусть боль возьмёт меня — не жалко. Пусть сердце треснет, как стекло. Лишь бы очнулся он из мрака, где всё забыл, где всё ушло. Я вымолю — хоть стоном, криком, хоть сжав ладони до болей. Хоть стану пеплом под их ликом — лишь бы вернулся он. Живей. Спаси его. Хоть тенью будь. Хоть чудом. Ветром. Голосом из сна… Он мой. И я не отпущу, пока не стихнет эта тьма.» По ýглам комнат — в тени что отражались от свечей — бесы водили хороводы, Шепча что он теперь мертвей.. «Он мертвей… мертвей… мертвей… МЕРТВЕЙ.» Ангелина зажала уши руками, но голос не затих. Он шёл изнутри. Жестокий, окончательный: исправить уже нечего. Хоть замолись. Руки безвольно упали на колени. Слёзы скатились по щекам. Не ей решать, что будет дальше. Не ей решать. Теперь оплату вноси сам. Свечи начали затухать. Медленно. То ли от её слёз, падающих прямо на огонь, то ли от того, что сама надежда покинула её сердце. Им было по 35. Оба горели этой чёртовой темой эзотерики. Оба хотели стать в этом мире кем-то, вырваться из серой, скукоженной повседневности. Не быть простыми людьми, растворёнными в толпе. Он мечтал перестать нарушать закон и жить по-другому, хоть сам порой не верил, что способен. Она — уйти из найма, вырваться из этого долбаного ломбарда, который высасывал из неё все силы. Оба хотели нормально зарабатывать. Жить, а не выживать. И всё это, казалось, возможно, стоит только ступить на этот новый путь. Путь в эзотерику — пугающе-манящий, полный обещаний наладить жизнь.  Жизнь будто специально столкнула их — двух, кто жадно рвался к неизведанному. Да, они выбрали одно направление. Русская колдовская традиция. Она решила стать колдовкой. И Максим тоже хотел стать колдуном. Но его тянуло куда глубже. К запретному. К сладкому запретному плоду — бесоводству. Там была вязкая сладкая тьма, которая манила его так, как манит пропасть перед самым краем обрыва. Наклониться, посмотреть..  Туда нужны силы, знания, выдержка… и чёртово упорство. Вот только Ангелину он не хотел расстраивать. Не хотел, чтобы она знала, что его тянет в «тёмное». Её глаза так ярко, так честно горели колдовской традицией — что он просто не смог сказать правду. Он делал всё отдельно, по углам, втихаря. Начал подбухивать по ночам и скрывал запах под мятной жвачкой. И когда она всё-таки узнала — случайно, пришла домой раньше, услышала его разговоры с беснёй, ржач, эти шёпоты не-человеческих голосов, — было уже слишком поздно. Его затянуло. Поглотило. Мрак сомкнулся над ним, словно ждал этого всё время. Резкий, злой мат водителя такси вырвал её из воспоминаний. «Эй, бляяя! Куда прёшь! Водить сначала научись, овца! Я твой рот…» Какая-то баба едва не подрезала их. Вот же тварь. Из-за таких потом и гуляют эти убогие стереотипы, что женщине за руль лучше не садиться. И это ещё самый мягкий из всех..  Дальше они ехали в гробовой тишине. Ангелина прекрасно видела, что водитель её узнал — зрачки подрагивают в её сторону, но он ни слова не сказал, не полез, не начал эту стандартную хуйню про «а можно фото, а подпись, а кружок, а голосовое?». Спасибо ему за это. Хоть кто‑то ещё остался на этой земле, у кого есть уважение к личным границам, а не только язык, вываленный наружу, со стекающими слюнами по подбородку на одно её появление. Да и состояние у неё было такое, что лучше правда не лезть. Она буквально влетела в салон, как будто за ней гналась стая бешеных собак, с сумками, запыхавшись, с глазами, в которых отражалась смесь ярости и усталости. Уж явно не от счастья так бежала. Когда они подъехали к её дому, она протянула ему купюру. Он мягко улыбнулся — так тепло, будто бы у него внутри маленькое солнце живёт — и сказал: «Не надо. Всего вам хорошего, Ангелина Юрьевна. Главное — будьте здоровы. Остальное приложится. Желаю победить.» Она почувствовала от него этот тихий, спокойный, настоящий свет — тот, что не требует ничего взамен. Ангелина улыбнулась, кивнула, убрала деньги в карман. И уже выходя, прежде чем хлопнуть дверью, сказала тихое: — Спасибо. Водитель растрогал её. Растрогал до самой сердцевины.  До комка в горле. Она даже не помнила, когда в последний раз кто-то вот так — просто, по-человечески — пожелал ей хорошего, не требуя ничего взамен. Не требуя шоу или очередного перформанса. Чтоб не тыкали камерой прямо в лицо, как будто она — экспонат в зверинце. На «Битве сильнейших» и на этих бесконечных проходках она чувствовала себя цирковой зверушкой. На неё светят прожектора, в неё тычут объективами, ждут очередного шоу. Шоу, от которого хотелось либо нажраться, либо повеситься. Но шоу должно продолжаться… «Битву» продлили. Выбора нет. Придётся смириться, снова натянуть маску и продолжать играть. Но вот что непонятно: зачем, блядь, жизнь каждый раз сталкивает её с Максимом, даже вне стен готзала? Зачем? За что?.. Каждый раз, когда они пересекались, этот внутренний пластырь — тот, что закрывал старую рану — начинал намокать, пропитываться кровью, и грозился слезть. Ещё раз — и пиздец. Если он сорвётся полностью… «Нет. Нельзя. Возьми себя в руки. Жизнь продолжается. Что было — то прошло. Пятнадцать лет же как‑то без него жила.» Ну… «жила». Существовала. На автопилоте. Потому что надо. Потому что есть сын. Потому что не имела права развалиться полностью. Она родила его в 25. Тогда она была счастлива в браке. Мужчина любил её, она любила его. Но счастье оказалось коротким. Пять лет. И всё. Он поступил как трус. Как эгоист. Как полный урод. Ушёл из жизни одним днём. А она ведь правда его любила, этого дурака… Да, развелись. Да, было сложно, больно, неправильно. Но любовь — она же не выключается рубильником. Всё было слишком сложно..  Последний звонок был накануне. Он хотел увидеться с сыном. Она, уставшая, замотанная, сказала: «Давай чуть позже, мне некогда». И это её «некогда» — осталось с ней навсегда…