Пластырь

Зайдя в квартиру, она тяжело выдохнула. Поставила пакеты на пол и стащила пальто, повесив его в гардероб. Ботинки слетели с ног почти сами, оставив ступни на холодном полу. Голова гудела, как старый трансформатор, желудок ныл пустотой. Она прошла на кухню, открыла холодильник — и взгляд тут же прилип к бутылке красного вина. К чёрту еду. На голодный желудок ебанёт сильнее. Вот оно — единственное, что сейчас могло выключить мозг, прошлое, его, их… всё это гниющее эхо, которое точило изнутри. Штопор со скрипом вошёл в пробку, прорезая её. Ангелина дёрнула рукой — пробка выстрелила, хлопок ударил в уши. Аромат вина тут же скользнул в нос: густой, тягучий, обещающий тихий катарсис. Первый глоток — прямо из горла. Зажмурившись, прижав губы к бортику, она сделала хороший, крепкий глоток. Вино жгло язык, стекало огнём по горлу, расползалось по груди тёплой волной. Дно бутылки глухо стукнуло о стол — свободной рукой она потянулась к бокалу. Мир чуть смягчился, перестал казаться такой мерзкой декорацией. Налив бокал наполовину, она плюхнулась на стул и уставилась в пустую белую стену. Усмехнулась криво. Сама же Левину читала лекции, что алкоголь его и угробит — а теперь вот сидит тут, изящно вливает в себя красное полусухое. Но у неё другое — не бесы. У неё внутри кровоточащая дыра, перевязанная тонюсеньким пластырем, который держится на честном слове. Следующий глоток последовал раньше, чем к ней вернулась хоть одна вменяемая мысль. Сегодня задача проста: нахуячиться в ноль. Завтра выходной — можно позволить себе роскошь развалиться. Левину-то всё равно: он хоть среди ночи может нажраться, и похуй, что на испытание не приехал, что трубку не брал. Сидел, блядь, в эфире со своей шалавой, ржал.  «Покоится с миром…».  Да если бы не тюрьма за убийство, с миром покоился бы уже сам Левин. Урод ебаный. Она, конечно, понимала — бесы, алкоголь, всё в одну кучу.. Но легче от понимания не становилось. Только боль давила под ребрам сильнее. Она ведь пыталась его вытащить… Сбивала колени о пороги церквей, ночами истлевала в молебной комнате, перебрала все ритуалы, молитвы, все варианты — хоть богу, хоть чертям молись… Не помогло. — За тебя, бесовод хуев, — подняла она бокал, словно он сидел перед ней, наглый, и как всегда раздражающий.  Решила тост произнести — как умеет, как чувствует, как болит. — Как ты там сказал? Сто двадцать лет тебе жизни? И тебе того же. Пизданул тогда это вне сценария, от себя — и этим выбесил ещё сильнее. — Чтобы мучился до последнего вздоха. И все твои шалавы тоже. Аминь. И она опрокинула бокал залпом. Мир поплыл на тёплых волнах, заскользил, уводя её в сонный туман. Голова упала на руки — ещё чуть-чуть, и она бы свалилась прямо на пол. Ебануло так ебануло. Хоть бы, блядь, закусила… Стук в дверь. — Занято! — выкрикнула она, утопая в вязкой пелене, уже не соображая, почему и кому отвечает. Стук стал настойчивее. Она моргнула, открыла глаза — и до неё дошло, что она дома. Дома. И это к ней стучатся. Вот позор… Наорать «занято», будто она в сортире. Прекрасно, блядь. Просто прекрасно. Закусь всё-таки была нужна. Но поздно. Всё. Уже надралась. Чуть покачнувшись, она облокотилась на стол и поднялась. Поймав шаткое равновесие — такое, что держалось на одном упрямстве, — доковыляла до двери и распахнула её. В глазок не посмотрела. Да и зачем? Она уже ни о чём не думала. Хотелось спать, провалиться лицом в подушку и забыть этот уёбский день. Но увиденное выбесило так, что бодрость вернулась мгновенно и даже трезвость долбанула по мозгам.  — Чё тебе надо, Левин? Он втянул носом воздух, уловив аромат алкоголя, и, увидев её покачивание, ухмыльнулся. — Да вот, зашёл подарочек передать. Но я смотрю, тебе и без подарочков заебись, прям светишься.. Кухня открывалась с порога — бутылку вещественного доказательства он заметил сразу и улыбнулся шире. — Что празднуем? Почему меня не позвала? — Тут нет камер и сценария, можешь не любезничать. — голос у неё был резкий, лицо каменное. Он фыркнул, будто она шутку не выкупила. — И после этого ты ещё меня алкашом называешь? Осторожнее, мать, женский алкоголизм неизлечим. — Слышь, ты чё припёрся? — И даже на порог не пустишь? Она положила ладонь на косяк, перекрывая вход. — Нет. Он отодвинул её руку без малейших усилий — так, как отодвигают занавеску. И вошёл, как будто жил здесь всю жизнь. — Да кто тебя будет спрашивать. Это я для приличия интересовался. «Вот же козёл..» Она стиснула зубы, захлопнула дверь. Левин уже топал на кухню, нахально оглядываясь. Взял со стола бутылку, даже не посмотрев на неё, и вылил остатки в раковину. — Ты ахуел?! — выкрикнула она. — Бухать — это моя стезя. Соперников не потерплю. — Вот и иди сбухайся где-нибудь в другом месте! Чё ты сюда припёрся?! Он прошёл глазами по кухне, отмечая отсутствие мужских следов, и скосил взгляд на неё: — А чего одна? Где твой этот… спортивный, высокий блондин? А? — Я ещё перед тобой отчитываться должна?! — Та не. И так понятно, что всё это была схема «наебалово лохов точка ру». Думала, фанатки отстанут? Помогло? Он усмехнулся, вспоминая, как на неё обрушился шквал насмешек, разоблачений, криков «фейк». — Хоть бы актёра получше нашла. На описание не похож. Не блондин, не спортивный — пузатый, полуплешивый кабан. — А своё отражение в зеркале давно видел? — Недавно. Оно мне подмигнуло. Она уже кипела. Внутренний котёл булькал, готовый сорвать крышку. А Максим лишь шире растягивался в улыбке, как Чеширский кот. И это он ещё до «десертика» не добрался. Как же сладко она велaсь на каждую его провокацию — прямо мёдом по сердцу. — Выметайся отсюда. — Я-то уйду… но сначала — крутите барабан! Он поставил на стол пакет. — Это что? — Как что. Твои любимые фанатки передали. — Левин, ты идиот? Хотя… зачем я спрашиваю. — Чего сразу идиот? Не переживай, я проверил — куриных лап нет. — Ты ещё и рылся в моём подарке?! — Не пойму, что тебе не нравится. То, что взял? То, что проверил? Можно было бы и просто сказать: «спасибо, Максим». — Иди нахуй, Максим. — Это уже три слова. Не укладываешься. — Пошёл вон. — ответила она, указав пальцем на дверь. — Уже лучше… но всё ещё не то. Она уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но Левин отвернулся, будто её не существовало, и начал раскладывать содержимое пакета на стол — нагло, демонстративно. Ангелина нахмурилась, подошла ближе, взяла в руки открытку — розовую, с сердечками, с каким-то приторным «с любовью, от..» — и хмыкнула так, будто в руки попала какая-то мерзость. — Это что за хуйня? Нахуя мне это? Она разорвала открытку на куски и бросила их в мусорное ведро, даже не глядя. Бумага ещё не успела осесть в мусорном ведре, а Левин уже хохотнул. — Какая же ты сука, Изосимова. Детишки старались…  — Ну так забрал бы себе, раз так нравится. Я избирательна. Хлам не храню. — А шишка с родовой сосны — не хлам? — поднял он бровь, заметив на подоконнике вазу с ветками, листьями и той самой шишкой, что он когда-то «подарил по сценарию». Чистая бутафория. Нахуя она это держит? — Она хорошо в интерьер вписывается. — В ИИНТЕРЬЕЕЕР?! — заржал он во всё горло.  — Хоть бы поправдоподобнее что-то придумала. Совсем пиздеть не умеешь. — Зато ты у нас пиздабол от Бога. — Учись, пока живой. — С таким образом жизни тебе недолго жить. Он повернулся к ней, подавившись смехом. — Это чья бы корова мычала. На себя посмотри. Бухаешь, блядуешь — может, и похлеще меня. — Меня обучал профессионал. Максим Левин. Знавал такого? — Слышал краем уха. Говорят, его все хотят. Охуенный мужик. — Ахуевший. — Не без этого, — согласился он, уголки губ чуть дрогнули. — Всё. Пиздуй отсюда. Если Яша тебя увидит, он тебе морду набьёт. Он развернулся к ней полностью, быстро пряча в обеих руках рисунок из пакета. — Да не пизди. Если бы Яша собирался прийти, ты бы себе не разрешила нажраться. Блять. Попал. Знал её до мельчайших подробностей. С пят до макушки — всё-таки не один год бок о бок жили. — Левин. Уйди, я сказала. — Сначала десертик. Она сузила глаза. — Угадай, в какой руке. — Не беси. — Что ж… ладно. Прошу. Портрет «Счастливы вместе». Он положил рисунок на стол и уставился на неё — не моргая, следя за каждым движением бровей, уголков губ, ресниц. Её взгляд мгновенно заплыл яростью. Брови медленно сошлись у переносицы. Она вдохнула… …и на выдохе расслабилась. Искривлённо улыбнулась. — Какая прелесть… — произнесла она ядовито. Ещё одна мерзость.. Взяла рисунок в стеклянной раме в руки, чуть приподняла наверх.  Левин машинально зажмурился — готовый к тому, что сейчас получит этим стеклянным «искусством» прямо по башке. Опыт был: её рука тяжёлая, и он помнил это слишком хорошо, ещё с финала 24 сезона. Но удара не последовало. Ангелина швырнула рамку за его спину — резко, метко. Стекло разлетелось о стену, рассыпаясь мелкими осколками.  Левин осторожно открыл один глаз, потом второй. Выдохнул — тихо, но с искренним облегчением. Ну не хотелось ему от неё схлопотать. От удара этой женщины можно было и в реанимацию попасть..