Жили-были

      Я открываю дверь в дом и внутренне напрягаюсь, подспудно готовясь к худшему. Мне даже хочется зажмуриться, но я перебарываю в себе этот детский порыв.       Внутри всё, как обычно: тишина, пахнет лекарствами и безысходностью. Последнее – это от меня.       Включаю свет в прихожей, снимаю туфли, аккуратно ставлю их на полку для обуви. Действую намеренно медленно, оттягивая неизбежное, и ругаю себя за это: за свою слабость, за свою трусость.       Делано бодрым голосом возвещаю:       - Я вернулась! – и сама же кривлюсь от собственного фальшивого звучания.              Прохожу по коридору, направляясь в небольшую спальню на первом этаже. Из-за дверного проёма виднеется слабое свечение – горит прикроватная лампа, а значит, Рон читает. Внутренне усмехаюсь: «Кто бы мог подумать, что Рон Уизли полюбит читать?». И тут же осекаюсь. Лучше бы не случилось тех обстоятельств, при которых ему пришлось пристраститься к чтению.              Появляюсь на пороге комнаты, и мой муж тут же отрывает взгляд от книги.              - Привет. – то ли сипит, то ли хрипит он. Раньше его голос был глубоким и бархатным, способным заставить покрыться меня мурашками с ног до головы от вожделения. Иногда ему удаётся и сейчас, но теперь это происходит от жалости.              Я пластиково улыбаюсь и прохожу в спальню, усаживаюсь на край неширокой кровати, где, опираясь на изголовье, устроился Рон. Он протягивает руку и берёт мою ладонь. Его кожа напоминает мне страницы той самой книги, которую он только что держал – такая же тонкая, шероховатая, сухая. Пергаментная. Я окидываю взглядом своего мужа и не узнаю в этом измождённом, исхудавшем человеке, некогда огромного и пышущего здоровьем, мужчину. А потом Рон улыбается и на его впалых щеках появляются такие знакомые ямочки. Я чувствую, как болезненно стягивает горло. Резко поднимаюсь, отворачиваюсь и отхожу к занавешенному окну. Отдёргиваю шторы, впуская свет вечерней улицы в дом.              Мне нужна эта секундная передышка, чтобы сбросить маску и вновь надеть её.              - Кажется, тут душно. Давай немного проветрим. – хвалю себя. Сейчас голос перестал звучать наигранно и натужно. Получилось почти искренне. Я, всё-таки, позволяю себе слабость: зажмуриваюсь. Будто это может как-то улучшить ситуацию. Но нет, как только я открою глаза, то снова окажусь рядом с моим умирающим мужем.              Возвращаюсь и сажусь на кровать.              - Как день? – снова сипит Рон. Я знаю, что ему тяжело говорить, но слова – единственное, что есть в его власти. Он почти не встаёт, почти не ест, почти мёртв. И речь - то немногое, что он может контролировать. Я вздрагиваю от подобных мыслей и от того, что прохладный апрельский ветер неожиданно залетел в комнату.              - В отделе Магического Правопорядка абсолютная неразбериха. – я морщусь, чем снова вызываю улыбку Рона. – Я уже во-о-от в таком шаге от того, - свожу указательный и большой пальцы так близко, что между ними почти не остаётся пространства, - чтобы вызвать твоего папу с пенсии обратно. При нём такого не было.              Рон откидывает голову назад, в почти беззвучном смехе. И мой взгляд, как намагниченный, упирается в опухоль, размером почти с яйцо, слева на его шее.              Рак.              Кто бы мог подумать, что в волшебном мире, где можно перемещаться с одного места на другое за долю секунды, где можно восстанавливать сломанные предметы, где можно превратить крысу в бокал, не сумеют диагностировать и вылечить рак.              Сначала у Рона болело горло. Он думал, что простудился, потом думал, что сорвал голос на тренировках, пока муштровал свою команду, готовя их к чемпионату. А потом стало поздно.              Меня, вдруг, прошибает пот, и я расстёгиваю пиджак, откладывая его за спину, на кушетку, которая стоит у изножья кровати. Следом в ход идёт жилет – обожаю костюмы-тройки. Последним слоем сегодня белая рубашка, а под ней – неожиданно – чёрный бюстгальтер. Я опаздывала утром и никак не могла найти телесного цвета. Вижу, как Рон следит взглядом за моими руками, и в его глазах загорается ностальгический огонёк.              - Знала бы ты, как я скучаю по сексу с тобой. – он тянется рукой, касаясь моего лица, и я льну к нему, снова ощущая будто прикосновение сухого листа, сорвавшегося с дерева поздней осенью. Когда-то Рон выглядел совсем иначе: высокий, крепкий, статный. Прекрасного телосложения, пышущий здоровьем и пресловутой мужской энергией. Сейчас его восковая кожа практически обтягивает скелет. Но я не смею жаловаться. Я рада и этому. Рада, что он всё ещё старается жить и борется. – Если бы ты попробовала, то бы знала, как это приятно.              Я смеюсь. Искренне. Раньше Рон всегда меня веселил.              - А ты знаешь, я пробовала, так что соглашусь. – с послевкусием смешка отвечаю ему.              Не помню, когда у нас в последний раз был секс. И не помню, когда в последний раз думала об этом. Болезнь Рона выместила все желания из моей жизни, кроме одного – сделать так, чтобы он жил как можно дольше.              Я тянусь к нему, чтобы поправить чёлку, падающую на глаза – пора бы его подстричь. Со времени последнего курса химиотерапии волосы слишком отрасли. До сих пор меня гложет чувство вины: именно после курса химии Рон так сильно ослаб. Больнее всего оказалось принять тот факт, что лечение не сработало. Метастазы распространились по всему организму, и единственное, что поддерживает моего мужа на плаву – зелья, которые предложили в Мунго. Я вижу, как Рону тяжело, но он продолжает бороться. Иногда мне кажется, что он это делает только потому, что я не готова сдаться.              - Как дела у нашего мистера-министра? – Рон язвительно кривит губы. Но это не злая усмешка, нет. Эти дурацкие противостояния остались далеко, ещё в стенах Хогвартса. Просто Рон всегда так реагирует на Малфоя с тех пор, как тот занял пост министра магии, думая, что Хорёк вырвал у меня назначение из-под носа. Я отказалась сама. Кингсли был удивлён, зная, как я готовилась к карьере политика. Но назначение совпало со временем прогрессирования болезни Рона, и я сделала свой выбор. Я хотела быть рядом с мужем. И согласилась на должность премьер-министра.              - Ему приходится нелегко. – вижу злорадную усмешку Рона и закатываю глаза. – Мама передала тебе домашних пирожков, будешь? – аккуратно интнресуюсь и замираю в ожидании ответа. В последнее время Рон потерял интерес к еде – а это очень тревожный знак. Организму нужна энергия, чтобы бороться.              - Позже. – отмахивается он. Я стараюсь удержать нейтральное выражение лица, чтобы гримаса боли не прорвалась наружу.              - Сегодня заглянут Джинни и Гарри на ужин.              - Кто будет готовить? – в лающем голосе Рона слышно напряжение. Я снова не выдерживаю и смеюсь:              - Не я. – вижу облегчение на его лице и шутливо хлопаю Рона по ноге.              - Миона, пора принять тот факт, что кулинария – не твоё.              Я снова не сдерживаю смех. Это так странно, ей Мерлин. Я прекрасно справляюсь с любимы данными, имеющимися в книгах. Могу сварить зелье, освоить новое заклинание, прочесть руны и ещё Годрик знает сколько всего, но вот рецепты – это моя Ахиллесова пята. До болезни за приготовление пищи отвечал Рон. Ему, очевидно, передался талант Молли, так как блюда всегда получались невероятно вкусными. Когда же мы оба были заняты, то ходили в ближайшие ресторанчики или кафе. Мои попытки готовить ограничивались сэндвичами на завтрак и кипячением воды в чайнике.              - Закажу ужин из «La Petite», ты будешь пасту? – любимая Рона – с морепродуктами в томатном соусе. Предпринимаю ещё одну жалкую попытку заставить его поесть. - Буду. – он смотрит на меня с пониманием. Знает, о чём я тревожусь. В конце концов он никогда не был глупым или непроницательным. Я натягиваю слабую улыбку и делаю вид, будто верю, что он не станет весь вечер просто ковыряться в тарелке, так ничего и не съев.              - Удалось что-нибудь написать сегодня? – перевожу тему. Рон занят над обучающим пособием по квиддичу. Это уже не первая его книга. Его тактический талант прекрасно проявил себя в тренерской карьере. А потом поступило предложение написать учебник, который, неожиданно, стал бестселлером.              - Нет, руки не дошли. – отмахивается он, а у меня щемит сердце от того, что в его жизни не остаётся энергии на самые любимые вещи.              Внезапно, мне в голову приходит мысль. Как отчаянная попытка к бегству от всего, что нас окружает.              - Поехали на побережье на пару дней?              Во взгляде Рона загорается интерес.              - Но твоя работа?              - Мелочи. – отмахиваюсь. - В конце концов, не я министр магии. Как-нибудь справятся. Завтра утром заеду в офис и предупрежу Малфоя, что уеду на несколько дней.              Рон мечтательно прикрывает глаза. Я знаю, как сильно он любит путешествия и машины. Завтра две его любимые вещи объединятся. Раньше мы часто выбирались куда-нибудь: будь то короткие поездки на выходные куда-то неподалёку или на пару недель в отпуск. Рон так и не научился водить, но очень любил быть пассажиром.              Дыхание Рона становится всё более размеренным – он задремал. Я сворачиваюсь калачиком на кровати сбоку от него, спиной прижимаясь к его ногам. В полудрёме он перебирает пальцами мои волосы, а я чувствую, как по переносице сбегают слёзы, собираясь на простыне под щекой в мокрое пятно. Плакать беззвучно – не так уж и сложно. Наконец, когда его движения замирают, я тихо поднимаюсь, чтобы выйти и переодеться к приходу гостей.              Звоню в ресторан, заказываю салаты, любимую пасту Рона, пиццу для Джинни и стейки – себе и Гарри. Затем, поднимаюсь в спальню, чтобы переодеться. Когда-то она была нашей. Теперь я сплю здесь одна. После химиотерапии Рон редко встаёт и ему удобнее находиться на первом этаже. К тому же он плохо спит по ночам, часто ворочается или читает при свете, от чего и предложил разъехаться по разным комнатам, чтобы не тревожить мой сон. Это официальная причина. На деле же, я думаю, что Рон готовит меня для жизни без него, и должна сказать, что получается у него из рук вон плохо.              На прикроватной тумбочке наша фотография со дня свадьбы. Я прохожу мимо, любовно касаясь рамки пальцами. Это фото – не колдография, изображение на нём неподвижно, и всё же, несмотря на статичность, оно необыкновенно живо предаёт наши эмоции в тот день. Глаза Рона светятся неподдельным счастьем, он смотрит на меня, не скрывая нежности и трепета. Я отвечаю ему тем же. Как и все последующие наши годы. Почти восемь лет. Как там говорится? Хорошего помаленьку.              Я развешиваю костюм и снова ловлю себя на мысли, что намеренно тяну время, по несколько раз разглаживая несуществующие складки на брюках. Мне не хочется спускаться вниз, но и оставаться одной невыносимо. Я зажата в тиски собственных противоречий. Удивительно, что у меня ни разу не возникло желания сбежать, потому что я справляюсь отвратительно. Наконец, когда причин задерживаться в гардеробной больше не осталось, я направляюсь в ванную комнату. Мне необходимо умыться, чтобы стереть с лица эту неестественную маску спокойствия, которая плотно срослась с моей кожей. Мне хочется обнажить свои истинные эмоции, но я не могу позволить себе этого. Я должна быть сильной ради Рона.              Холодная вода касается кожи, и дыхание, на мгновение, перехватывает, сердце словно замирает, чтобы потом ускориться сторицей. Я поднимаю глаза и осматриваю своё отражение в зеркале. На исхудавшем лице глаза выделяются почти чёрными прогалинами. Тонкие губы практически бесцветны, россыпь веснушек поблёкла. Ощущение, что у меня забрали все краски. Бледная тень. Подобие былой Гермионы Грейнджер. Впрочем, меня это мало волнует. У меня нет желания быть красивой, я готова обменять его на другое – чтобы Рон жил как можно дольше.              Я бросаю взгляд на левую руку – часы показывают почти семь вечера – скоро должны прибыть Гарри и Джинни. Ещё одна ниточка, связывающая нас с прошлой беззаботной жизнью. Когда они приезжают, в доме всегда становится шумно и празднично. Им удаётся создавать особую атмосферу веселья и непринуждённости – и это то, что сейчас особенно нужно.              Спускаюсь вниз, пересилив себя. Словно, мне предстоит забраться в слив канализации за красным шариком, перед этим переговорив с жутким клоуном, а не встретиться лицом к лицу с собственным мужем. На последних ступенях я невольно останавливаюсь, наблюдая, как Рон ковыляет в сторону туалета. Он слышит меня и оборачивается. Его лицо бледное и покрытое испариной. Я стою не шевелясь. Если он не попросит помощи, я сделаю вид, что он и сам прекрасно справляется. Рон салютует мне двумя пальцами и продолжает свой путь, шаркая и едва переставляя ноги. Я борюсь с рыданиями, клокочущими внутри. Мне часто хочется спросить: почему мы? Неужели, после всего пережитого нам не полагается «жили долго и счастливо»?              Раздаётся звонок в дверь, я спешу открыть. На пороге – доставка. Я пресно улыбаюсь и забираю пакет, источающий умопомрачительные ароматы. Несу его в кухню и приступаю к сервировке. В последнее время я научилась делать всё медленно, чтобы тянуть время, чтобы дать себе возможность выдохнуть и пережить эмоции. Вот и сейчас, я несколько раз перепроверяю, чтобы посуда стояла ровно и бокалы блестели. В проходе появляется Рон. Я встречаю его взглядом и надеюсь, что в нём нет жалости или сожаления. Потому что Рону будет больно знать, что я расклеиваюсь.              Снова звонок в дверь. Долго и настойчиво. И эта манера уже вызывает во мне улыбку, потому что я знаю, кто пришёл. Прохожу мимо Рона, и он по пути, успевает перехватить мою руку, чтобы потянуть на себя и украсть мой поцелуй. Мгновение – мои губы касаются его – и затем мы расходимся в разных направлениях. Он идёт к столу, а я – к выходу. Так и в жизни: мы движемся в разные стороны, какие бы клятвы ни давали перед алтарём.              - Чего так долго? Я думал, это Рон открывает нам дверь. – с порога сразу же раздаётся смех и громкие голоса. Гарри никогда не делает скидку на состояние своего друга. И я благодарна ему за это.              - Братец, есть вопрос: в случае чего твоя комната отойдёт мне или Перси? – Джинни, уже поцеловавшая меня, прошла на кухню, звонко чмокает Рона в щёку и треплет его по плечу. Они всегда так.              - Ну, как он? – приглушив голос уточняет Гарри. Я пожимаю плечами, и Поттер берёт в свои ладони мою, подбадривая. Его руки, в отличие от Рона, крепкие и сильные, горячие. Я высвобождаюсь – подобная жизненная сила мне кажется чуждой. Гарри понимающе улыбается, и я испытываю облегчение. Он указывает рукой на проход в кухню, пропускает меня вперёд, и я, коротко выдохнув, натягиваю непринуждённую улыбку, прежде чем зайти в помещение.              Джинни вылавливает черри из салата и о чём-то болтает, Рон смотрит на неё горящими глазами, ловит каждое слово и эмоцию, то, чего ему не хватает от меня. Я ощущаю себя коматозной по сравнению с нашими жизнерадостными гостями. Джинн переводит на меня взгляд, и я едва заметно ей киваю, благодарю за то, что она эмоционально вывозит то, что должна делать я. Она чуть покачивает головой: мол, не за что. Но я знаю, какой это труд – быть позитивной в таких условиях. Мы садимся, Гарри хвалит стейки, Джинни с удовольствием уплетает пепперони, Рон, на удивление, съел полпорции пасты и салат. Я внутренне расслабляюсь, видя, как улучшается его самочувствие. Или мне так хочется думать. Джинни рассказывает про свои сборы – она только вернулась из поездки в Париж со своей командой, и очаровательно пытается не коверкать французский язык, вспоминая фразы, которые успела выучить за это время. Гарри готовится к стажировке в МАКУСА, и мне нравится эта организация больше, чем наше Министерство. После окончания войны в Британском правительстве всё стало слишком строго и регламентировано. У меня появляется послевкусие разочарования – мы боролись за другую жизнь.              - Мама отстала со своей идеей фикс? – после ужина у Рона даже голос зазвучал лучше.              Джинни фыркает и морщит нос.              - Ты её знаешь – конечно, нет. Пока я не рожу, примерно десять детишек, она не успокоится. – и она передёргивает плечами.              Рон согласно кивает.              - Я вообще думать не хочу о детях. – она передёргивается. – Мне хватило нашей жизни.              - У вас всё по-другому. – мы говорим это одновременно с Роном, смотрим друг на друга и улыбаемся.              - Репетировали весь вечер? – скептически приподняв бровь, спрашивает Джинни. Гарри смеётся. - Я понимаю, что наша жизнь отличается. – она вздыхает и откладывает корочку от пиццы на тарелку. – Но мне так нравится то, чем я занимаюсь. Я не нажилась. – на этих словах она бросает виноватый взгляд на Гарри, но он качает головой, показывая, что всё в порядке и Джинни облегчённо расправляет плечи.              После ужина завариваю чай, стоя на кухне и посматриваю через островок на обеденный стол, где остались сидеть Джинни и Рон. В это время Гарри моет посуду.              - Я бы очистила всё заклинанием. – невзначай бросаю.              - Иногда скучаю по ручному труду. Есть в этом какой-то особенный кайф. – Гарри говорит, и я чувствую тепло, разливающееся в его голосе. Мне хочется укутаться в это чувство, как в кокон.              - Как ты? – не выдерживает и спрашивает он. Я бросаю взгляд на него и вижу, что Гарри выглядит озабоченным.              - Не знаю. – честно отвечаю. – Обычно – в порядке, но иногда – невыносимо.              - Тебе надо…отвлечься. Может, познакомиться с кем-то.              Если бы эти слова прозвучали от кого-то другого, то меня бы заключили в Азкабан за применение непростительного. Но я знаю Гарри и понимаю, почему он это говорит.              - Исключено. – твёрдо отвечаю я.       - Не хорони себя вместе с ним.              Мне обидно это слышать, и вдвойне обидно от того, что Гарри прав. Я поджимаю губы.              - Даже Молли говорит, что тебе не стоит замыкаться…              - Вы не понимаете. – выдавливаю я из себя, но знаю, что они всё понимают лучше, чем следовало бы.              Вспоминаю нашу недавнюю встречу с Молли: я забежала к ней забрать лимонный торт для Рона. Она встретила меня на кухне и уговорила выпить чаю, а уже полчаса спустя, мы плакали, обнявшись, и распив почти полную бутылку вина. Именно в тот день она впервые заговорила о том, что мне нельзя зацикливаться. Я должна жить дальше и смотреть по сторонам. Она приняла неминуемую смерть своего младшего сына, как когда-то приняла потерю Фреда, и советовала сделать мне то же самое. Женщина, заменившая мне родителей, когда пришлось отправить их на другой континент, знающая, через что мне пришлось пройти во время войны, просила, чтобы я отказалась от своего мужа. Она даже предлагала забрать Рона в Нору и самой ухаживать за ним. Но я не смела согласиться. Не могла отпустить его. Как не могу и сейчас. Я продолжаю делать вид, будто верю в исцеление Рона, когда все вокруг живут, зная, что этого не случится.              - У тебя вся жизнь впереди.              - И я хочу, хоть какую-то её часть, прожить с моим мужем. Пока он жив, я… - мой голос срывается от подступивших слёз. Гарри делает шаг в мою сторону, но я жестом останавливаю его. – Я обещала перед алтарём, что буду с Роном и в болезни, и в здравии. И ты, Гарри Поттер, знаешь, как сильно я не люблю нарушать обещания.              Гарри согласно кивает и улыбается.              - Ты сильная, Миона. Но у всех есть предел. Тебе нужен тот, кто будет рядом. Мы с Джинни постоянно в разъездах, и переживаем, когда оставляем вас надолго.              - Если это попытка успокоить собственную совесть… - начинаю я, вспыхивая.              - Нет. – перебивает меня Гарри. – Тебе нужен рядом человек, способный поддержать тебя, чтобы ты могла поддержать его. – на последних словах Гарри кивает в сторону Рона. Я слежу за этим действием взглядом и встречаюсь глазами с мужем. Он тепло улыбается мне и возвращается к беседе с Джинни.              - Я подумаю. – коротко бросаю, разливая терпкую заварку по чашкам.              - Если ты станешь об этом думать, то никогда не решишься. – Гарри захватывает со стола пирожки Молли и уходит в сторону болтающих Уизли, оставляя меня наедине с собственной совестью.