За маской

Голос Кейна разносился по пустоте Цирка, как искаженная мелодия — весёлый, звенящий, чуть громче, чем хотелось бы. Помни слышала, как он говорит, смеётся, бросает свои картонные шутки, но слова доходили до нее будто сквозь воду. Приглушенные. Нереальные. С тех пор, как она поссорилась с Джексом, прошло всего несколько «дней» — хотя внутри Цифрового Цирка время давно утратило смысл. Это могли быть часы, минуты… или недели. Всё текло по кругу, будто сам мир упивался повторением — тех же красок, тех же огней, того же смеха. Но теперь для Помни этот мир казался пустее, чем когда-либо прежде. Она сидела на краю главной сцены, свесив ноги, пока Кейн своим приторно-жизнерадостным голосом объявлял о новом приключении. Рагата бросила на нее тревожный взгляд, но Помни сделала вид, что не заметила. Улыбаться не хотелось совсем. Не после того, что сказал Джекс. Вы — мои игрушки. И мне приятно видеть, как вы страдаете! Эти слова вновь и вновь всплывали в её памяти, как заевшее эхо, царапая мысли каждый раз, когда она пыталась их отогнать. И дело было не только в самой жестокости фразы — а в том, как он её произнёс. С улыбкой, без малейшего колебания… И всё же где-то в глубине его глаз мелькнуло что-то другое. Крошечная тень. Тонкая трещина. Помни не знала, что чувствовать — ненависть или жалость. Наверное, и то, и другое. Вокруг Цирк сиял, как всегда. Неоновые огни, искусственные звуки, декорации, похожие на настоящие. Всё такое живое — и при этом мёртвое. Помни коснулась груди, будто проверяя, осталось ли там хоть что-то. Но не почувствовала ничего. Ни биения сердца, ни дыхания. Только холодную тишину. Кейн продолжал говорить, но слова больше не доходили до нее. Они просто скользили мимо. И вдруг кто-то легко коснулся её плеча. — Эй, Помни, ты в порядке? Рагата. Её улыбка была мягкой, но Помни узнала этот взгляд — натянутую доброжелательность человека, который боится всмотреться слишком глубоко. — Да… да, всё нормально, — ответила она. — Точно? А то выглядишь немного… отключенной. Помни тихо усмехнулась: — И в переносном, и в буквальном смысле. Рагата на мгновение замялась, потом просто похлопала её по руке и ушла. Когда Помни снова осталась одна, она позволила себе упасть назад на спину, уставившись в потолок Цирка. Цвета переливались, как масляная пленка на воде, складывались и распадались в бессмысленные узоры. На миг ей показалось, будто среди этого хаоса она увидела лицо Джекса — его кривую улыбку, прищуренные глаза, всегда на грани смеха, который никто, кроме него, не понимал. И снова в голове прозвучала та фраза: Вы — мои игрушки. — Скорее сломанные игрушки… — прошептала она. Помни поднялась и направилась к своей комнате. Пол под ногами издавал тихий металлический звон, будто реагировал на каждый ее шаг. Стены — выкрашенные в яркие, режущие глаза цвета — теперь казались почти болезненными для взгляда. Она открыла дверь в свою личную тюрьму. Внутри почти не было света. Цифровые украшения, когда-то призванные сделать пространство «уютным», теперь выглядели мучительно фальшиво. В центре комнаты стояло высокое зеркало, отражавшее ее фигуру. Помни долго смотрела на него. Отражение повторяло каждое движение, но не идеально — с едва заметным запозданием, словно даже её цифровая тень устала за ней поспевать. — Что я сделала не так, а? — шепнула она. — Почему мне вообще не всё равно? Он ведь со всеми такой. Она прикусила губу. — Но когда он это сказал… он был зол. Но не на меня. На себя. Она закрыла глаза. Тишина принесла почти облегчение. Может быть, если перестать думать — всё вернётся в норму. Но в «Удивительном Цифровом Цирке» ничего никогда не возвращалось в норму. Где-то в глубине сознания прозвучал отдалённый смех. Смех Джекса.

***

Смех Джекса рассек воздух, как удар кнута — слишком громкий, слишком резкий, слишком… натянутый. — Да ладно тебе, Зубл! Не делай такое лицо — ты куда забавнее, когда разваливаешься на части! Зубл метнула в него злой взгляд: — Джекс, грань между сарказмом и позором тонкая. И ты по ней танцуешь, как по канату. Джекс расхохотался еще громче: — Ах, обожаю, когда ты пытаешься меня проанализировать, доктор Франкенштейн! Остальные предпочли не реагировать — кто-то покачал головой, кто-то просто отвернулся. Рагата тяжело вздохнула, а Гэнгл прикрыла маску ладонями, словно пытаясь спрятаться от всего этого. Джекс всё ещё улыбался — идеально, безупречно, как нарисованная маска. Но внутри звучала фальшивая нота, тихое, сбившееся гудение, которое он не мог заглушить. День шел своим чередом: карусель абсурда, красок и существ, слишком отчаянных, чтобы признать это. И всё же… чего-то не хватало. Тишины. Голоса. Помни. С тех пор, как они поссорились, Помни больше не говорила с ним. Даже не смотрелана него. Она его не ненавидела — и именно это сводило Джекса с ума. Он предпочитал, когда она огрызалась с ним, когда спорила и отстаивала себя. Когда в её взгляде ещё горел тот огонёк — смесь страха и вызова, которая заставляла его чувствовать себя живым. А теперь… ничего. Будто она просто выключила этот огонек. Джекс отошёл от остальных, напевая себе какую-то фальшивую мелодию. Он бродил по коридору их личных комнат. Здесь свет был тусклее, а тишина — почти ощутимой. Каждая дверь издавала едва слышное потрескивание — «дыхание» того, кто жил за ней. Когда он дошёл до двери Помни, то замедлил шаг. Почти постучал. Но остановился. Прикусил губу и улыбнулся — той самой улыбкой, смысла которой никто никогда не понимал. — Поздравляю, Джекс… — пробормотал он. — Даже ту единственную, кто тебя не ненавидел, ты умудрился отпугнуть от себя. Он сделал несколько шагов назад. Отражение на дверной ручке поймало его лицо — искаженное изгибом металла. На миг показалось, будто оно смотрит на него иначе. Уставшее. Разочарованное. Джакс медленно сполз по стене и уставился в потолок. — Нельзя… нельзя об этом думать, — прошептал он. Голос дрогнул — совсем чуть-чуть, но этого было достаточно. Он закрыл глаза. На миг перед ним возникло лицо Помни — не то, злое, из последних встреч, а прежнее. Любопытное. Наивное. Испуганное. То, которое еще верило, что спасение отсюда возможно. Джекс тихо, горько усмехнулся. — Спасения не бывает, Помни. Только шоу, которое никогда не кончается. Но слова отдавались на вкус горечью.

***

Сон был понятием относительным в Цифровом Цирке. Никаких ночей — лишь запрограммированная темнота. Помни лежала на полу своей комнаты, глядя в потолок, где мерцали пульсирующие огоньки. Она не чувствовала усталости, но в голове стояла тяжесть — то состояние, что ближе всего к сну, хоть сном его и не назовешь. Иногда система проецировала фрагменты цифровых сновидений — мелкие сбои, сплетения воспоминаний, иллюзий и повреждённых данных. В ту ночь — или цикл, или как это тут называлось — Помни увидела Джекса. Он смеялся. Не настоящий Джекс — его отражение, ярче, человечнее. Он протянул ей руку, будто приглашая поиграть. И в этом сне она её взяла. Но смех исказился. Его пальцы распались на цветные нити, а голос растворился в шорохе статики. Помни резко вскочила. Комната утонула во мраке, а её дыхание — или то, что его заменяло — эхом отозвалось в груди. «Хватит», — подумала она. — Ты не можешь вечно гоняться за этим. Она поднялась и вышла в коридор. Ей просто хотелось пройтись, занять себя чем нибудь. Каждый шаг отдавался сухим, механическим звуком. Где-то в глубине Цирка звучала приглушенная музыка — фон к очередному «приключению», которое Кейн устроил для остальных. Весёлая, почти детская мелодия. Помни горько усмехнулась. Каждая нота звучала напоминанием: здесь нельзя останавливаться, задумываться. Потому что если остановиться, отпустить этот безумный вихрь — станешь, как они. Абстрактным. Потерянным. Расеешься. Она свернула за угол — и увидела его. Джекс стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и опустив голову — будто погруженный в слишком тяжёлые мысли, чтобы признаться в них даже себе. Фиолетовый свет с потолка делил его лицо надвое, закрывая одну половину тенью. Когда он поднял взгляд, Помни застыла. На мгновение он не походил на привычного себя. Он выглядел… уставшим. Почти человеческим. Но затем знакомая улыбка снова легла на его лицо — механическая, отрепетированная. — Смотри-ка, кто снова появился, — усмехнулся он. — Моя любимая игрушка всё ещё живая. Помни молча смотрела на него, руки безвольно свисали вдоль тела. — Ты правда находишь удовольствие в том, чтобы повторять одни и те же фразы? — Мне нравится делать то, что у меня хорошо получается. — А именно? — её голос дрогнул. — Заставлять других страдать? Джекс сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно. — Нет, — ответил он тихо. — Заставлять их реагировать. Он посмотрел прямо ей в глаза. И там что-то мелькнуло — странное, неуловимое. Искра. Тень. Вопрос. Помни сглотнула. — Знаешь, когда ты сказал, что мы твои игрушки… — Ах да, — перебил он насмешливо. — Тот момент был просто моим вдохновением. —Хватит притворяться, — спокойно произнесла она. — Ты сказал это не мне. Себе. Ты пытался убедить себя, что тебе всё равно. Но это не так. Между ними повисла тяжёлая тишина. Казалось, даже сам коридор затаил дыхание. Улыбка Джекса дрогнула — едва заметно. — Любопытная теория, доктор Помни. Жаль только, доказательств нет. — Твоё доказательство ходит, говорит и прячется за плохими шутками. Помни сделала шаг вперёд. Теперь они стояли так близко, что свет с потолка отражался в обоих взглядах. Он смотрел прямо на неё, но его взгляд проходил словно сквозь неё — куда-то дальше. Она не отвела глаз. — Знаешь, в чём между нами разница, Джекс? — тихо спросила она. — Ты притворяешься, что ничего не чувствуешь. А я хотя бы пытаюсь понять, что чувствую. Джекс опустил взгляд, потом коротко рассмеялся. — Знаешь, что бывает с теми, кто слишком много думает здесь? — Знаю, — ответила она. — Они рассеиваются. — Вот именно. А я не собираюсь рассеется, Помни. В его голосе не было привычного высокомерия — только усталость. Та, что бывает у тех, кто уже видел, что случается, если задуматься слишком глубоко. Помни поняла. И на мгновение ощутила сострадание, от которого стало не по себе. — Может, ты уже немного потерялся, — прошептала она. Он поднял взгляд — и впервые с момента их знакомства его улыбка исчезла. Всего на секунду, но этого хватило. Это лицо — без маски, без защиты, настоящее — ранило сильнее любых слов. Джекс отвернулся. — Возвращайся в свой цирк, Помни. Я уже отыграл свое шоу на сегодня. Она было пошла, но остановилась. — Тебе не обязательно всё время притворяться, — тихо сказала она. — Не со мной. Он замер. Тишина заполнила пространство — тяжёлая, живая.Не оборачиваясь, он произнёс почти шёпотом, хрупко, будто на грани сбоя: — Если я перестану притворяться, Помни… что тогда останется от меня? Она не смогла ответить. Они стояли неподвижно, будто застыли вместе с самим Цирком. Потом он выпрямился, его улыбка снова защелкнулась на месте — как стальная маска, и Джекс ушел, растворившись в сиянии цирковых огней. Помни осталась одна, в той самой тишине. И всё же — что-то изменилось. Не в ней. Или, может, и в ней тоже. Просто теперь она иначе смотрела на него. За жестокостью, за колкостью, за фальшивыми шутками она увидела нечто хрупкое. Крошечную трещину. Но настоящую. Она положила ладонь на стену. Под пальцами та едва ощутимо пульсировала — словно сама система запомнила их разговор. На миг Цирк будто замедлил ход. Огни потускнели. Помни закрыла глаза и шепнула: — Сломанные игрушки. Мы оба.

***

Джекс шел без цели. Коридор тянулся бесконечно, усеянный дверями и портретами — фальшивыми лицами, поддельными историями. Он остановился перед длинным зеркалом. Отражение смотрело на него… но на этот раз не двигалось. Губы отражения остались неподвижны, и впервые у него не нашлось ни одной шутки. Помни была права. Её слова всё ещё жгли в голове, прожигая даже самые крепкие стены его привычной защиты. Тебе не нужно всё время притворяться. Не со мной. Чёрт. Он поднял палец к губам и машинально дернул уголком рта вверх. Улыбка вернулась на место — натянутая, пустая, старая уловка, которая больше никого не смешила. Спектакль продолжался. И всё же, где-то внутри он знал — что-то треснуло по-настоящему. Может, он больше не верил собственному представлению. Может, Помни — с её испуганным, но честным взглядом — сделала то, на что не решался никто: прошла сквозь маску. Джекс тихо рассмеялся. Пусто. Гулко. — Не вздумай, — пробормотал он себе. — Такого не бывает. Не здесь. И всё же, когда он снова пошёл вперёд, одна мысль не отпускала — как строка кода, которую система никак не может удалить: Может, я и не хочу, чтобы она исчезла. Цирк снова вспыхнул вокруг него — цвета, музыка, безумие. Джекс снова улыбнулся, готовый к шоу. Но где-то глубоко, под всей этой игрой, оставалось нечто тихое. Та часть его, что больше не смеялась.