За маской

Помни проснулась с чувством, которому не могла подобрать название. Это была не радость. И не страх. Что-то хрупкое, дрожащее под рёбрами — будто она забыла, как вообще дышать. В искусственной темноте Цирка напольные огни мерцали медленно, имитируя рассвет, которому не суждено наступить. Она лежала так какое-то время, глядя в потолок, меняющий цвет при каждом её моргании, и позволяла воспоминаниям о прошлой ночи вернуться: голос Джекса, его дрожащие руки, тепло, которое она чувствовала, несмотря на всю искусственность этого мира. И тот поцелуй. Настоящее движение — в нереальной вселенной. Но сейчас реальность снова занимала своё место. Цирк не делал пауз. Ни для кого. Даже для такой невозможной вещи, как момент искренности. Когда она спустилась в главный зал, остальные уже были там: Рагата смеётся с Гэнгл, Зубл бурчит насчёт нового «кооперативного задания», Королер изучает ведро, и, конечно же, Джекс. Прислонившись к стене, руки в карманах, скучающий, как всегда. Кроме того… Помни заметила сразу. Он не смотрел на неё. Ни разу. Будто игнор стал его новой формой защиты. — О, а вот и наша любимая лунатичка! — выпалила Рагата, сияя. — Ты хоть немного выспалась? Помни выдавила улыбку. — Более-менее. — «Более-менее» — это как? — вмешалась Зубл. — Ты наконец нашла способ отключиться, не абстрагировавшись? Джекс тихо усмехнулся, даже не подняв головы: — Да Помни не отключается. Она слишком занята тем, что переживает за всё подряд. Тон был насмешливым, игривым — как всегда. Но теперь слова резанули по-другому. Потому что она знала, что прячется за этой маской. И это ранило сильнее, чем любое оскорбление. День потёк своим чередом: Кейн опять загнал их в очередную безумную «командную игру» с исчезающими платформами и фальшивой музыкой. Джекс, верный своей роли, смеялся, пока остальные вопили, лишь бы не упасть. А Помни едва могла сосредоточиться. Время от времени она искала его взгляд — и каждый раз он отворачивался за мгновение до того, как их глаза могли встретиться. Они не обменялись ни словом, но расстояние между ними было таким острым, что казалось почти осязаемым. И всё же, каждый раз, когда она оступалась, Джекс был там — ровно на шаг позади, готовый поймать, с шуткой… и движением, слишком быстрым, чтобы назвать его нежным.

***

Джекс снова был самим собой. По крайней мере, он так себе говорил. Цирк предсказуем. Остальные — шумные. А Помни… Помни остаётся самой собой — хрупкая, упрямая, пугающе живая. И он не мог позволить себе смотреть на неё слишком долго. Не теперь. Поцелуй возвращался к нему каждый раз, когда она улыбалась. Чем сильнее он пытался вытолкнуть это ощущение наружу, тем ярче оно становилось. Он не умел с такими чувствами обращаться — с тем, что нельзя высмеять или превратить в сарказм. Он не знал, куда это спрятать, как объяснить. Правда была в том, что ему было страшно. Если кто-то узнает, если пойдут подколки, намёки, шутки — всё рухнет. А он понятия не имел, как защитить то, чему даже названия дать не мог. Иногда он слышал её смех в разговоре с Рагатой или тихий голос, которым она говорила с Гэнгл, и каждый раз маленький импульс толкал его к ней. Но рациональная — или, возможно, трусливая — часть всегда тормозила. Не привязывайся. Не здесь. Не при них. Так что он возвращался к маске: сарказм, ирония, дистанция. Но трещины увеличивались. Когда она оступалась — он успевал первым. Когда она смеялась — звук застревал у него в горле. А когда она смотрела на него — даже на долю секунды — мир вокруг будто давал сбой. К концу дня Джекс сбежал в свое любимое место — старую гримерку, заваленную забытыми реквизитами. Это было единственное место, где он мог думать, не опасаясь, что его найдут. По крайней мере, так он думал. — Я знала, что найду тебя здесь. Голос Помни заставил его резко обернуться. Она стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела на него серьёзно — не сердито, просто… устало. — У тебя что, радар на места, где я хочу посидеть в одиночестве? — Только на те, где ты прячешься. Они несколько секунд просто смотрели друг на друга — такая тишина, в которой слышно всё, что нельзя сказать словами. Помни осторожно шагнула вперёд: — Ты собираешься игнорировать меня вечно? Джекс вскинул бровь и спрятался за привычной ухмылкой: — Игнорировать? Я просто поддерживаю баланс. Если я внезапно стану милым, кто-то наверняка запаникует. Помни не рассмеялась. Она подошла ближе: — Шути сколько хочешь, Джекс. Но ты не можешь притвориться, будто ничего не было. Он тихо выдохнул: — Я и не притворяюсь. — Правда? — Я просто… пытаюсь это не испортить. Она замерла. Эти слова обезоружили её больше, чем она ожидала. Голос Помни стал мягче, почти шёпотом: — Прекрати защищать меня от себя. Ты — не чудовище, которым пытаешься казаться. Он отвел взгляд, губы дрогнули в кривой, горькой улыбке: — Нет. Но иногда проще вести себя так, будто именно я — проблема. Проще, чем быть тем, кто вообще что-то чувствует. Помни тихо села рядом. Снаружи Цирк продолжал сиять, будто ничего не изменилось. Но между ними изменилось всё. В Цирке время никогда не движется по-настоящему. Но в этой тихой комнате казалось, что оно остановилось. — Знаешь, что смешно? — пробормотал Джекс. — Все думают, что я ничего не воспринимаю серьезно. Но всё наоборот. Я и шучу потому, что если перестану смеяться… это место меня просто сожрёт. Помни посмотрела на него и кивнула. — Я никогда не слышала, чтобы ты говорил такое вслух. — И больше не услышишь, так что цени момент, — фыркнул он. Она улыбнулась — не смеялась, а тепло, по-настоящему: — Ты можешь перестать притворяться, знаешь? По крайней мере со мной. — Я не знаю как. — Это неправда. В ту ночь у тебя получилось. Джекс застыл. Она была права. Рядом с ней он мог быть собой. Но он был не готов. Наконец он отвел взгляд: — Это была ошибка, Помни. Не потому что я не хотел… я просто не знаю, что теперь с этим делать. Она поднялась медленно: — Тогда ничего и не делай. Просто оставь это как есть. Не всё нуждается в определении, Джекс. Он поднял глаза — и в них впервые появилось настоящее, сырой страх: — Если я оставлю всё как есть… как ты говоришь…я исчезну. Здесь всё разваливается. — И всё же ты ещё здесь, — мягко ответила она. — Значит, не всё. Может, что-то всё-таки держится. Джекс опустил голову, и уголки его губ дрогнули. Это была не издёвка. Это была человеческая улыбка.

***

Когда Помни вернулась в свою комнату, она увидела у двери небольшой предмет. Фотографию. Ту самую — с их «перестрелки», с того момента, когда всё началось. Без надписей, без подсказок. Просто снимок. Помни подняла её, и на секунду весь мир перестал казаться искусственным. Она не знала, когда Джекс успел оставил фото здесь, и хотел ли, чтобы она нашла её сразу. Но эта маленькая вещь заставила её улыбнуться — хрупкой улыбкой, которая напоминала ей, что она всё ещё жива. На обороте, небрежным, почти торопливым почерком было написано: «Если ты это чувствуешь — значит, это не фальшивка.» Помни тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, чтобы никто не услышал. Смех, который рождается где-то между слезами.

***

На другом конце Цирка Джекс лежал на спине, руки закинув за голову, глядя в светящийся потолок. Он сам не до конца понимал, зачем оставил ей эту фотографию. Может, чтобы сказать то, на что у него никогда не хватало слов. Может, чтобы напомнить ей — или себе — что даже в мире, построенном из лжи, что-то настоящее всё ещё может существовать. А его чувства — были настоящими. По его губам скользнула тихая улыбка. — Чёрт тебя подери, Помни… — пробормотал он. — Ты делаешь меня нежным. Он засмеялся тихо — и впервые этот смех не был горьким. Позже, лежа на кровати с фотографией, зажатой в ладонях, Помни заметила: края снимка чуть потерты — будто его выбрасывали… а потом поднимали и хранили. Она вздохнула, едва слышно. — Спокойной ночи, Джекс, — прошептала она, зная, что он не услышит. И впервые с тех пор, как она попала в этот мир, она закрыла глаза без страха. Может, Цифровой Цирк был не только местом, от которого нужно бежать. Может, среди лжи и отражений все еще оставалось место для чего-то реального. Маленького. Хрупкого. Но реального. Последний огонёк Цирка дрогнул — как будто сердце сделало лишний удар. И затем наступила тишина.