За маской

Цирк спал. Или, по крайней мере, так казалось. Огни, которые обычно пульсировали, будто лихорадочный сердечный ритм, теперь были тусклыми и мерцающими — словно свечи, которые никак не хотели погаснуть полностью. Помни медленно шла по главному коридору, сцепив руки за спиной, взгляд терялся в тенях, пока она не дошла до выхода из шатра. Тишина почти оглушала. И в этой тишине она всё ещё слышала голос Джекса. — Если я поцелую тебя, я уже не смогу притворяться, что мне всё равно. — Тогда перестань притворяться. Помни прикусила губу. Она не понимала, что именно чувствует — облегчение или боль. А может, обе эмоции сразу. Почти‑поцелуй всё ещё висел над ней, как статическое напряжение. Джекс умел заставить её чувствовать себя одновременно живой и вымотанной — словно каждое слово между ними было острым лезвием, способным либо ласкать, либо ранить, в зависимости от того, как оно коснётся. Она остановилась на самом краю шатра. Под её ногами пол рассыпался на осколки света, перетекая в цифровую поляну. Трава едва покачивалась — скорее как воспоминание, чем как что‑то живое. Вокруг плавали светлячки из кода, а стрекотание сверчков — искусственное, идеальное и потому чуть фальшивое — наполняло тишину. Помни стояла неподвижно, позволяя этому ложному спокойствию осесть на плечах, как пыль. — Не могу же я… правда считать всё это реальным, — прошептала она. Но часть её знала, что может. Или, по крайней мере, хотела в это верить. Она опустилась на траву, вытянув ноги и глядя в искусственную бесконечность Цирка. Кейна нигде не было. Остальные, возможно, спали. Всё казалось подвешенным, будто само время решило дать ей передышку. — Я должна его ненавидеть… — прошептала она. И всё же, закрывая глаза, она всё ещё ощущала его пальцы на своей щеке. Это прикосновение… было реальнее всего.

***

Джекс лежал на кровати и смотрел в пустоту, окруженный темнотой. Не было ни звука, кроме электрического гула, который пронизывал всё — словно сердцебиение какого‑то цифрового божества. Он всегда думал, что худшая часть — это тишина. Но со временем понял: настоящая пытка — помнить голоса, которые больше не слышишь. Все, кто был здесь до него, исчезали один за другим. Абстрагировались. Растворялись в том блестящем ничто, которое Кейн ласково называл «системной ошибкой». Джекс помнил их смех, странности, шутки, которые никто не понимал. И помнил главное — момент, когда они переставали быть людьми. Это никогда не случалось резко. Сначала они становились тише, отстранённее. Начинали повторять одни и те же фразы, будто мысли застревали в петле. А затем… пустота. Еще одна абстракция, которой нужно было избегать. Ещё одна потеря, прячущаяся под циничной шуткой. Так он и выжил. Шутил, смеялся, делал вид, что ничего не чувствует. Если не привязываться — не больно терять. Просто. Логично. Безопасно. По крайней мере, так было — пока не появилась Помни. Её взгляд. Её дрожащие руки. То, как она произносила его имя, будто оно что‑то значило. И тот момент — почти‑поцелуй — всё ещё жёг его губы. — Не сегодня. Так он сказал. Как обычно — с иронией, словно это неважно. Но правда была в том, что ему просто не хватило смелости. — Идиот, — прошептал он, переворачиваясь на бок. — Ты такой чёртов идиот. Он провёл рукой по лицу, тихо выдохнув — звук между смехом и всхлипом. — Не думай о ней… — сказал он себе, почти приказом. — Не смей. Так всё начинается. Так всё и кончается. Он снова тихо рассмеялся, покачав головой. —Не для меня это! — сказал он громче, будто убеждая кого‑то — возможно, самого себя. — Нельзя. Это просто ещё одна иллюзия. Очередная история с плохим финалом! И всё же, закрывая глаза, он снова видел её. Красное сияние лабиринта на её лице, ее дрожащие пальцы на стекле, её голос: —Я не могу так Он годами избегал привязанностей, смеялся над всем, никого не подпускал близко. И теперь… был пойман. Не мог думать ни о чём — и ни о ком — кроме испуганной девчонки, которая была слишком доброй для этого места. — Я должен был держать её на расстоянии… — прошептал он. — А вместо этого… влюбился. В этой чёртовой пиксельной тюрьме. Это было смешно. Глупо. Абсурдно. Но впервые за долгое время он признал себе правду. Помни не оставит его. Даже если мир вокруг них рухнет. Он поднял левую руку — ту самую, которой в тот день оттолкнул её во время перестрелки. — Может, это судьба… — тихо сказал он. — Что даже у такого, как я, есть шанс встретить кого‑то, кто не сбежит. Он закрыл глаза. Не чтобы уснуть — просто чтобы позволить себе секунду покоя. И в этот миг он думал только о Помни — о том, как она заставляет его чувствовать себя живым в мире, который никогда не был настоящим. Вдруг что‑то кольнуло его изнутри. Импульс. Решение. Он резко поднялся с кровати, ноги утонули в светящемся полу. Он не знал, что именно хочет сказать — может, ничего, может, всё — но он должен был ее увидеть. Он вышел в коридор, проходя мимо дверей других. Рагата, Королер, Зубл, Гэнгл. Даже комнаты тех, кого уже нет. Полная тишина. Только его сердце — или то, что заменяло его — упрямо продолжало стучать. Ритм гудел в ушах — странно для того, кто вообще не должен иметь сердцебиение. Он распахнул полог шатра. Снаружи воздух был другим — если это вообще был воздух, а не поток кода, притворяющийся ветром. Цифровое небо мерцало, прорезаемое голубыми нитями, а трава перед ним расстилалась зелёным морем пикселей. И она была там. Помни. Сидела в траве, вытянув ноги, глядя в искусственный горизонт. Такая спокойная, такая тихая — будто созданная для этого места. На мгновение Джекс застыл. Каждая часть его умоляла повернуть назад, сделать вид, что он её не заметил, спрятаться за очередной тупой шуткой. Но она чуть повернула голову — словно почувствовала, что он рядом. И в тот момент он понял: он больше не хочет притворяться. Он сделал шаг вперёд. Его сердце — или то, что заменяло его — колотилось так сильно, что он почти слышал его. Может, это ошибка. Может, всё это — ошибка. Но впервые Джекс был готов рискнуть. Где-то рядом что-то шевельнулось. Тихие шаги, затем лёгкий звук — будто упала карта или по траве покатился светящийся кубик. Помни повернулась инстинктивно, но никого не увидела. Только дрожащие светлячки из кода и вдали — тёмный силуэт карусели, чьи цветные панели облезали, как сухая кожа под искусственным лунным светом. Она услышала его раньше, чем увидела. Тот самый слегка насмешливый голос, в котором каждое слово тянулось чуть дольше обычного — ровно настолько, чтобы спрятать под ним что-то слишком хрупкое. — Ну что, решила стать призраком? Или тебе просто нравится пялиться в пустоту? Помни не ответила сразу. Лишь тихо вздохнула. — Не могу… заснуть. — Понимаю. Цифровая бессонница — штука поганая, — сказал Джекс, появляясь у неё за спиной. На нём всё тот же мятый фиолетовый комбинезон и перчатки, но глаза… эти цифровые глаза, обычно сияющие язвительным блеском, сейчас были каким-то тусклыми. Он подошёл ближе, сунув руки в карманы. — Не думал, что найду тебя снаружи. Обычно ты прячешься в одной из комнат Цирка. Помни пожала плечами. Выходить за пределы шатра ей всегда было неприятно — это напоминало, что даже если она идёт вперёд, свободы всё равно нет. — Просто хотелось… другого вида, — сказала она с тихой улыбкой. Джекс тоже улыбнулся — на редкость мягко, без намека на злость. Он сел неподалёку, наблюдая за ней так, будто она могла исчезнуть, стоит ему моргнуть слишком медленно.

***

— Не сегодня. Так он сказал. Но если не сегодня… то когда? Помни отвела взгляд, прослеживая глазами, как цифровые травинки шевелятся под искусственным ветром. — Знаешь… я всё думаю о том, что ты сказал раньше. О том, что притворяешься, будто ничего не чувствуешь. Джекс выгнул бровь. — Что, пришла прочитать мне лекцию? — Нет. Просто пытаюсь понять. Она сделала паузу. — Почему ты сам разрушаешь всё хорошее, что с тобой происходит? Он молчал несколько секунд. Затем натянул маленькую, напряженную улыбку: — Потому что когда всё рухнет, я хотя бы не удивлюсь. Помни посмотрела на него. — И тебя совсем не утомляет быть таким… профессионалом по разрушению? — Иногда. Он пожал плечами. — Но если я перестану — возможно, перестану быть собой. Их голоса растворялись в ночи. Помни смотрела на него — по-настоящему — и впервые поняла, что большая часть его язвительности была просто броней. А под ней… был чей-то испуганный, хрупкий, но настоящий пульс. Тишина сгущалась. В воздухе проскользнул перелив света, трава мягко засветилась — крошечные зависшие пиксели, словно пыль, пойманная в замедленном движении. Это не было магией. Просто система пыталась выдать эту ночь за более живую, чем она есть. Помни подняла взгляд, положив руки на колени. — Иногда я забываю, что всё это… просто графика. Джекс последовал её взгляду. — Ага. Но если он хотя бы на секунду способен нас обмануть… может, это и неплохо. Она чуть улыбнулась. — Звучишь как человек, который уже смирился. — Нет. Он говорил тише обычного. — Как тот, кто устал бороться с тем, что не может изменить. Пауза. — Например… с самим собой. Помни вгляделась в него. Свет цифровых светлячков отражался в его глазах — и делал их странно человеческими. — Знаешь… когда ты такой — без шуток, без ухмылки — ты почти пугаешь. — Пугаю? Я? — Да. Потому что ты кажешься настоящим. Джекс тихо усмехнулся, но смех быстро угас. — А ты храбрее, чем думаешь, Помни. Я видел, как ты пытаешься держаться, даже когда рассыпаешься по кускам. — Я не храбрая. Я просто боюсь исчезнуть, не сделав ничего, что имело бы смысл. — А я… Он отвел взгляд. — Я боюсь обратного. Боюсь почувствовать что-то, что действительно важно… и затем потерять это. Их взгляды встретились. В обоих отражался мягкий свет «луны» и мерцающих пикселей. У Помни участилось дыхание. — Джекс… — начала она, но голос сорвался. Он смотрел на неё так, как не смотрел никогда — без издевки, без маски. Только тишина, полная всего, что он не умел сказать. Помни протянула руку, нерешительно. Джекс — тоже. И их пальцы едва-едва коснулись. Он тихо вдохнул. — Знаешь… мне кажется, у этого места довольно своеобразное чувство юмора. — Это как? — Оно заставило меня поверить, что я никого никогда не полюблю. Ни в каком виде. Он посмотрел на неё — и в этом взгляде Помни увидела такую тихую, глубокую печаль, что у нее перехватило дыхание. — А потом появилась ты. И каждый раз, когда ты заставляешь меня смеяться… он с трудом сглотнул, — ты напоминаешь, что я здесь не просто выживаю. Я живу. И это пугает меня сильнее, чем абстракция. Помни не нашла слов. И не нужно было — он наконец говорил без маски. Она наклонилась ближе, стирая расстояние между ними. — Джекс, — прошептала она, — от всего себя не защитишь. Жить больно. Но не жить… ещё больнее. Он выдохнул тихо, надломлено. — Я знаю. Но если я впущу тебя… я могу потерять все. — А если не впустишь… — мягко ответила она, — потеряешь всё равно. Тишина стала тяжёлой — такой, что бывает за секунду до прыжка. Помни смотрела на него, сердце билось так громко, что она почти слышала его. Все внутри кричало: просто сделай шаг. Но страх стоял между ними, цепляясь последними когтями. Джекс двинулся первым. Наклонился, их плечи слегка соприкоснулись. Его руки дрожали, когда он поднял их к её лицу. Помни ощутила тепло его перчаток, мягкое давление — и весь мир сжался до одного-единственного мгновения. — Я не знаю, как… делать всё это, — прошептал он. — Не знаю, как быть хорошим. Как быть честным. Но если ты скажешь, что я могу попытаться— Она остановила его лёгким движением, положив руки поверх его ладоней. — Не нужно знать. Нужно только хотеть. И он захотел. Поцелуй был медленным. Нерешительным. Но настоящим. Не жадным, не страстным — просто тёплым, честным, осторожным. Тем, что случается только тогда, когда двое впервые перестают бояться быть собой. Мир вокруг растворился. Не было ни Цирка, ни Кейна, ни страха перед абстракцией. Только это — ощущение, которое невозможно было подделать. Когда поцелуй прекратился, они остались неподвижны. Джекс смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую деталь её лица. Помни улыбнулась — нежно, тихо, почти печально. — Видишь? Не так уж и страшно. Он тихо рассмеялся. — Ты издеваешься? Я уже ненавижу себя за то, что не сделал этого раньше. — Ну… можешь наверстать. — И разрушить свою холодную, бессердечную репутацию? Ни за что. Голос его дрогнул — но теперь по другой причине. Помни легонько ткнула его в грудь, и маленький жест вернул им то простое, теплое чувство, которого им так не хватало. Тишина вновь опустилась — мягкая, едва слышная, нарушаемая лишь шелестом цифровой травы. На секунду казалось, что даже сам мир вокруг задержал дыхание. Джекс тихо выдохнул. — Знаешь, Помни… возможно, завтра мы снова станем двумя идиотами, которые швыряются шуточками, пока один из нас не сдастся. Помни тихонько рассмеялась — уставшим, но искренним смехом. — Возможно, — сказала она, взглянув на него. Улыбка на её лице стала мягче. — Но даже если всё это — просто иллюзия… сегодняшний вечер — нет. Джекс опустил взгляд, будто пытаясь запомнить каждый пиксель этого момента. Потом слегка наклонил голову, и на губах возникла почти невесомая улыбка. — Нет. Сегодня — нет. Помни повернулась к цифровому горизонту, где небо начинало светлеть искусственным, бледным голубым. Она поднялась и сделала несколько медленных шагов вперед, глядя в бесконечность этого мира из графики. Огни мерцали вокруг, отражаясь на их лицах. И на мгновение этот холодный, созданный программой мир казался почти настоящим. За её спиной голос Джекса прозвучал едва слышно: — Слишком далеко не уходи, Помни. Она остановилась и слегка обернулась. Их взгляды встретились — в той тишине было сказано больше, чем позволили бы любые слова. — Я и не смогу, — тихо ответила она. — Даже если захочу.

***

Позже, когда они наконец разошлись по своим комнатам, воздух всё ещё сохранял слабое свечение — словно свет решил задержаться рядом с ними чуть дольше. Это была не магия, всего лишь остаточный эффект системы — упрямая цепочка пикселей. И всё же, для них обоих это свечение значило что-то. Не то, что нужно понимать… а то, что нужно помнить.