Маниакальный психоз

Декабрь, 1991 год. Петербург в тот день был особенно загадочным, окутанным плотным, влажным туманом, который словно скрывал город от самого себя. Лужи отражали слабый свет серого октябрьского неба, а тротуары, блестящие после дождя, скользили под ногами прохожих. Люди шли быстро, словно стараясь убежать от призрачного дыхания города, и изредка удивлённо поглядывали на мою странную чёрную чебурашку — «шубу для бедных». Она выглядела странно, почти иностранно, и в глазах прохожих что-то загорало: недоумение, любопытство, зависть. Настоящую роскошь 90-х — норку или соболя — я могла бы позволить себе без труда, но именно в этой шубе было что-то магическое. В ней хотелось творить беспредел, словно я звезда американского ток-шоу про маргинальные слои Нью-Йорка. Всё ещё бомжи вокруг, зато где. Я слонялась по узким, промозглым переулкам, и мне казалось, что я никто. Никто, но со своей группой, со своей историей. И ещё с недавних пор — продюсер на полставки. Вторую половину ставки, придуманную мной самой, я надеялась заработать, когда завоюю главную звезду. Когда Таня Буланова была передана мне в руки, мне честно пообещали, что при неудаче мне «отрежут эти же руки». Я пыталась разгадать загадку успеха, но понять, кто же так бережёт Таню, даже не смела. Она не была типичной любовницей бандита, для которых звукорежиссеры «Союз-Мьюзик» строчили лёгкие, незамысловатые попсовые песенки. Даже если и была, то явно чьим-то больным фетишем. Для дочери — слишком… не такой. Сожжённые белые волосы, голодные глаза, красивый, но тихий голос, в котором слышалась тень страха. С первой песней будущей звезды, какой я себе уже её представляла, стало ясно: главное — бить в больные точки слабой части народа. Любовь. Любовь, которую можно раздирать, эксплуатировать, переплавлять в хиты. Запись оказалась настоящим испытанием. Буланова натурально боялась открыть рот, словно за её спиной кто-то постоянно наблюдал. Это лишь подтверждало, что к криминальным покровителям она отношения не имела. С горем пополам песня была записана, и мне она даже понравилась. Такое случалось редко, особенно с «Комбинацией», где главная задача — создать привязывающийся припев, который как пиявка вцепится в мозг и разнесётся по стране. Вадим, директор лейбла, оценил мою работу как звукорежиссёра, но как продюсера раскритиковал с явным наслаждением. — И кто это будет слушать? На поминках? — тон Вадима был непостижим. Смеялся ли он или злится? Как бы там ни было, бюджет на рекламу и прокрутку на радио был выделен. Фитилёк был подожжён, а значит, скоро случится взрыв — либо успеха, либо моей личной катастрофы. Оставалось только ждать реакции людей. Оценят ли они моё творение, или променяют меня на глупую попсу с телеэкрана? В суматохе с Таней потерялся весь мой мир. Сестра была на последних сроках беременности, «Комбинация» трещала по швам из-за внутренних конфликтов, на которые я успешно забила. Шишинин откровенно меня обманывал на деньги, не доплачивая доли за концерты, пока я думала только о Пугачёвой. И о Булановой, ведь от неё, как и от первой, сейчас зависела моя жизнь. Приходя в пустую квартиру, хотелось рухнуть в крепкие, тёплые объятия и поплакать о том, как жесток мир. Но мужчины вокруг меня отшивались так же легко, как когда-то на Китай-городе. В такие суровые дни меня спасало грузинское гранатовое вино и карандаш с листком бумаги. Хотелось писать о чём-то великом, но пока — о страданиях. В голове было столько мужчин: суровых, добрых, старых, молодых — и все не те. Может быть, Есенин был тем подходящим? Да и те последние крупицы горечи о потерянной любви я уже размазала грифелем по листку. Боль — двигатель прогресса, и кроме того, как влюбиться не взаимно, идей лучше не приходило. Нужно было что-то цепляющее каждую струну души. О чём писать, если не о любви? О семье, детях? О политике, ситуации в стране… Нет, это вызовет шум, но Пугачёву вряд ли заинтересует. Ясно было одно: путь к Алле лежит через студию, где она регулярно пишет песни. Договориться с Машей, девушкой за стойкой, за коробку конфет, подсказать, когда именно певица появится, — несложно. Нужно лишь не ударить лицом в грязь и показать народной артистке то, за что уже у моих окон будут стоять миллионы алых роз. Буквы не складывались в слова, а слова не становились предложениями. Вдохновение покинуло меня, как и последние надежды на успех. В каждый такой момент я думала о девочках, Саше, группе. О людях, которых любила, и тех, кто предал. О городе, в котором всё так зыбко, туманно и опасно, что каждый день ощущался как шаг по краю пропасти. Может, не стоит рыпаться и пытаться плыть против них, а просто плыть по течению? Как бы мне ни хотелось верить, что ещё не всё потеряно, крах был уже близок. Саша полностью занял место у руля, переставляя всё под себя и меняя порядок вещей на свой лад, пока я дописывала очередной альбом. Иванова, похоже, смирилась с тем, что у Апиной больший вес в группе. Та постоянно манипулировала Шишининым ради собственной выгоды и не раз угрожала уйти. При этом сама уже нашла себе богатого парня, Иратова, по контракту, и, по идее, рядом с ней его быть не должно было. А я, официальный продюсер группы, всё чаще терялась, не понимая, что там творится на самом деле. Лишь изредка появлялась на фестивалях и концертах, когда требовалась моя помощь. Саша же был доволен — видимо, для него отсутствие моего постоянного контроля только облегчало игру.