Бесконечность 2015

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

— С. Есенин, 1925

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* ❀ *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

Дождь накрапывал с самого утра. Капли стучали по крыше мерно, отбивая ритм дыхания и неумолимо бегущие секунды жизни. Было не по себе. И слишком… странно. Казалось, в этой церкви Лёше и Саше не было места, и они попали сюда по какой-то страшной ошибке. Внутри — пусто, холодно и невыносимо одиноко. Лёша крутил в пальцах синее и золотое колечко — бумажные, почти развалившееся от неправильной влаги. Он достал их из груды вещей, которые нормальные люди отправили бы на свалку. Но они не могли. Он подул на них ещё раз — хотя как только он ни сушил эти бумажки! — и невероятно аккуратно надел на палец Ильи, а после и на палец Сани. Парадеев всё держал его под локоть, боялся, что тот упадёт. Не потому что слабый — потому что не верит. Глаза-стекляшки прожигали чёрные галактические дыры в двух гробах. Они стояли рядом, как и положено. — Лёнь, давай, сейчас будет церемония. Обычно Кореш заорал бы, плюясь: «Какая ещё, чёрт возьми, церемония? Они что, на «Оскаре», в номинации на лучшую мужскую роль?!» Да бред. Они делают последнее, что могут в этой жизни для парней. Ярость клокотала в горле. Но с каждым днём уносилась куда-то ввысь, далеко-далеко, где нет ни злости, ни печали. Только непривычное спокойствие. Устало, как в прострации, Лёша покорно поплёлся за Сашей на выделенные им места — лучшим друзьям. Священник говорил. Что-то про свет, про вечность, про то, что они теперь в лучшем месте. Лёша не слушал. Он смотрел на их фотографии на постаменте — увеличенные, чёрно-белые. На одной Илья улыбался в камеру, прижимая к груди розового медведя в галстуке. На другой Саша сидел на траве с блокнотом в руках и смотрел куда-то вдаль, будто уже видел то, чего не видел никто. — «Их жизнь не измеряется количеством прожитых лет, — голос был тихим, ровным, почти колыбельным. — Есть люди, которые живут долго, но не оставляют следа. А есть те, кому отпущено мало, но каждый их день был полон до краёв...». Лёша сжал челюсти. — «Мы не знаем, почему это случилось. Мы не знаем, почему они ушли так рано. Но мы знаем, что они успели…» — Откуда вы знаете? — прошептал Лёша. Губы дрожали. — Откуда вы знаете, что они успели? — «Их путь здесь закончился. Но то, что они создали, остаётся с нами. В каждой строчке, которую написал Саша Ермолаев. В каждом рисунке, который оставил Илья Яцкевич. В каждом воспоминании, которое мы храним в своих сердцах». И Лёша вдруг подумал: а ведь эти фотографии — всё, что от них останется. Эти снимки, эти видео, этот блокнот, который каким-то чудом выжил в солёной воде. И вопрос — «было ли это по-настоящему?» — будет мучать всегда. Потому что невозможно поверить, что они были. Такие живые. Такие настоящие. А теперь — всего лишь навсего плёнка. — «Они навсегда останутся в том мае, — сказал священник. — В своей весне. В своём счастье. И пусть это счастье — пусть оно будет для нас утешением». Лёша выдохнул. Не облегчённо. А так — будто внутри что-то оборвалось и повисло на одной ниточке, которая держала весь полуразрушенный мир. Дождь за окном всё шёл. Капли стучали, как чьи-то шаги, уходящие в никуда.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Речь священника закончилась. Наступила тишина, в которой слышно только сбивчивое дыхание и нескончаемые всхлипы. Люди начали подходить к гробам. Мама Саши шла, будто по стеклу — каждый шаг давался ей с болью. Она остановилась у гроба сына, долго смотрела на его лицо — бледное, спокойное, почти живое. Саша. Её Санечка. Тот, кто в пять лет впервые написал «мама» с ошибкой, а потом всю жизнь исправлял чужие тексты. Справа — Илья. Тот, кого она знала только по голосу в трубке, по фотографиям в телефоне, по счастливому смеху сына, который рассказывал: «Мам, он рисует мне космос на щеках. Представляешь?». Она представляла. Она всё представляла. Чёрное платье, которое она купила на свадьбу племянницы — тогда казалось, что оно слишком мрачное. Теперь — в самый раз. В руках — засохшая ветка сакуры. Саша прислал её в конверте из Токио. «Мам, это тебе. Здесь пахнет весной». — Бабуля не смогла прилететь, — начала она. Голос не дрожал. Он — разрывался. — Заболела. Но ничего, мы справимся. Руки дрожали, а платье казалось слишком тесным. — Я отпустила тебя. Я сказала: лети, мальчик мой. Пиши свои пьесы. Смотри на мир. Не бойся. Она перевела взгляд на Илью. — Но я не знала, что ты полетишь так далеко. Слёзы женщины, потерявшей мужа, а теперь и сына — и того, кто стал вторым сыном, — резали по живому. Не текли, а резали. Будто кто-то взял нож и повёл по стеклу, оставляя за продольные, скрежущие царапины. — Санечка, сынок… Я же всегда тебе хотела лучшего. Ты знаешь? Ты ведь знал это? Она сжала край гроба так, что костяшки побелели. — Я никогда тебя не ругала. Никогда. Даже когда ты пришёл в первом классе с двойкой по чтению — ты же читать не умел, а писать уже мог! — я сказала: «Ничего, солнце моё, научишься». И ты научился. И стал писать. И я гордилась каждым днём. Она судорожно выдохнула, будто воздух вокруг стал жидким от подступающих слёз. — И в эту свою Америку отпустила — ты же так рвался! Как я могла отказать моему сыночку? Как я могла сказать «нет» мальчику, который с пяти лет мечтал увидеть небо над Чикаго? Господи, Саша… я смотрела на твой билет и думала: «Он вернётся. Он же всегда возвращается». Она замолчала. В тишине было слышно, как где-то далеко поют птицы. Им всё равно. Им всегда всё равно. — А когда ты про Илюшу начал говорить… «Мам, он такой смешной», «Мам, он нарисовал меня в самолёте», «Мам, я не знал, что можно быть таким счастливым»… Я поняла. Она улыбнулась — не губами, а чем-то глубоко внутри, той улыбкой, которая болит. — Вы — мои самые яркие звёздочки. — Она посмотрела на Илью, на его спокойное, мраморное лицо. — Я смотрела на твои фотографии, Илюша. Ты всегда так искренне улыбался... Она положила ветку сакуры на грудь Саше. Потом, подумав секунду, отломила маленькую веточку и положила Илье. — Пусть вам там будет тепло. Пусть вы там найдёте свою белую клубнику, о которой ты так мечтал, мой ненаглядный. Лёша стоял, вцепившись в плечо Саши, и смотрел в пол. Его губы шевелились — может, молитва. Может, просто слова, которые он никогда не скажет вслух. — А ты знаешь, — мама Саши вдруг обратилась к Илье, как к живому, — он мне твой рисунок прислал. Вы там оба смешные — с этими фонариками, с колечками твоими бумажными на пальцах. Он написал: «Мам, мы теперь навсегда». Она замолчала. — Вы и правда теперь навсегда. Из груды вещей она выудила Сашин детский потрёпанный альбом и начала перебирать фотографии дрожащими пальцами. Вот он — маленький, в песочнице, с ведёрком и совочком. Вот он — с первым рюкзаком, в первый класс. Вот он — с аттестатом, только что закончил школу — такой взрослый и такой ещё ребёнок. Лёша стоял в стороне и не мог дышать. Эти мгновения из детства мама Саши перебирала, будто пыталась удержать свет, который ускользал сквозь пальцы. — Пойдём, — сказал Парадеев, дёргая его за рукав. — Надо попрощаться. Они подошли к гробам — двум, стоящим рядом. Как и положено. Лёша опустился на колено у того, где лежал Илья. Провёл рукой по деревянной крышке — там, под ней, было лицо. Спокойное. Такое, каким Илья никогда не был при жизни. — Ты обещал, — прошептал Лёша. — Сказал, что привезёшь Бориса. Голос сорвался. — Ничего, я сам к нему прилечу. В Японию. Когда-нибудь. Он положил на гроб маленький блокнот — пустой, чтобы Илья мог рисовать дальше.

Who cares if one more light goes out?

— Мне есть дело, — прошептал Лёша. — Мне есть дело до вас. Он перешёл к гробу Саши. — А ты пиши. Не останавливайся. Мы всё прочитаем. Парадеев стоял рядом, сжимая в руке любимую ручку Ермолаева — синюю, с потёртым колпачком. Лёша взял её, положил на гроб. — Пусть будет с ним. Они остались стоять у гробов до самого конца. Другие люди подходили, клали цветы, замирали на секунду, отходили. Кто-то касался края гроба, будто боялся потревожить. А Лёша смотрел и не понимал: как можно просто взять и положить цветы? Как можно уйти и жить дальше? Потом, когда люди разошлись, когда остались только самые близкие, мама Саши услышала музыку. Тихий, щемящий звук фортепиано — кто-то включил плеер на скамейке. Лёша. Он сидел и смотрел на экран, где застыла обложка ещё официально не выложенной песни. Она подошла. Села рядом. Не спрашивая, взяла один наушник. — Это ваш Саня написал, — сказал Лёша не ей, а так, в пустоту. — В одну из ночей, когда они вместе с Илюшей играли в Майнкрафт. А он ему: «Сань, да это же готовый текст для песни! Ещё и смысл такой!». Она не ответила. Просто слушала. — Мы с Ильёй гонялись по всему универу, всё просили написать нам музыку для Сашиного текста. И, представляете, написали же! Честер. Грустный паренёк, но с огромной душой, — он замолчал, кусая губу до крови. — Миссис Уэй должна добавить в иммерсивный спектакль по Сашиному проекту. Но вы не переживайте, я доведу это дело до конца. — Он был моим светом, — сказала она. — Оба были. Лёша кивнул. — Нашими. Она уходила с кладбища последней. Обернулась у ворот. Два холмика. Зелёная трава. Ветка сакуры, которую она оставила — теперь её не было. Может, ветер унёс. Может, кто-то забрал на память. Она подняла глаза к небу. — Летите, мои хорошие. Вы теперь вместе. А значит — вам нечего бояться. И небо ответило ей тишиной, которая бывает только в мае. Когда цветёт сакура. Когда ангелы врут. Когда один свет гаснет, но другие — зажигаются. Дождь всё шёл.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Разобрав последние вещи парней — мокрые, солёные, пахнущие морем, — Лёша с Сашей нашли его. Дневник Сани. Он был упакован в несколько слоёв плотного пластика — будто тот, кто прятал его, знал, что вода не прощает. На обложке всё ещё блестели солёные капли. Или слёзы. Лёша не решился пробовать на вкус. Ребята переглянулись. Парадеев молча, предельно осторожно распаковал блокнот — размотал скотч, отогнул край за краем, будто разворачивал бомбу. Что, в общем-то, было правдой. — Только не здесь, — Лёша положил свою ладонь поверх Сашиной, останавливая. Здесь — это у свежего холма, где трава ещё не успела привыкнуть к новым именам. Саша понимающе кивнул. Они отошли подальше от холодного места. Нашли одинокую скамейку под обычным дубом — таким старым, что он, наверное, помнил ещё тех, кто уходил до них. Лёша близко прижался к Саше, боясь перевернуться в сидячем положении от эмоций. Его плечи дрожали. Или это у Саши дрожали руки — уже не разобрать. Парадеев открыл дневник. Они читали по странице, по две, передавая блокнот друг другу, будто боялись, что если один возьмёт слишком много — не выдержит.

«Сегодня он позвонил мне в 3 ночи. Он переживал и всхлипывал. Я сказал: «Не бойся, я здесь». И он выдохнул. Я слышал, как он выдохнул через трубку. Никогда не думал, что чужой выдох может быть таким громким».

«Мы бухие. В хлам. Илья принёс фляжку, сказал, что это «лекарство от стеснения». Теперь у меня в голове фейерверк. Пишу, пока помню. Завтра буду ненавидеть себя. Но сегодня — люблю его. Ах да, мы ещё танцевали на столе. Кажется, я сломал чью-то кружку». А ниже, на той же странице, другим почерком — крупным, цветным, жирным, будто фломастером, который нашёлся где-то под столом: «ЭТО Я ВОДКУ ПРОТАЩИЛ!!!» И рядом — нарисованные каракули. Здоровенная бутылка с черепом. Под ней подпись: «Джек Воробей одобряет». И маленький человечек с короной на голове — явно сам Илья. Лёша не выдержал. Сквозь слёзы посмеялся. Рвано, истерично и на грани. — Дурак, — выдохнул он. — Какой же он дурак. Парадеев ничего не сказал. Он просто смотрел на эту страницу и улыбался. Дальше — заметки. Разрозненные, рваные, похожие на птиц, которых поймали и посадили в клетку строк.

«Сегодня он сказал, что боится пауков. Даже карамельных. Я запомню это навсегда».

«Илья уронил банку с краской на мои кроссовки. Сказал, что так они «арт-объект». Кроссовкам было плевать. Мне — нет».

«Мама прислала посылку. Пирожки. Илья съел почти всё. Сказал, что у неё «золотые руки». Я сказал, что теперь она будет печь ему отдельно. Он покраснел. Это было прекрасно».

«Мы смотрели «Унесённых призраками». Он уснул у меня на плече. Я не мог пошевелиться три часа. Моя рука онемела. Но это того стоило».

«Сегодня он чихнул так громко, что испугал соседскую кошку. Она зашипела, а он извинился перед ней по-японски».

«Мы поссорились. Из-за глупости. Он сказал, что я «всегда прав». А я сказал, что он «всегда добрый»».

«Он рисует меня. Я видел скетчбук. Там десятки моих лиц — спящих, смеющихся, злых. Я никогда не знал, что выгляжу так. Спасибо ему. За то, что видит то, чего не вижу я».

Листали медленно. Страница за страницей. Весна, лето, осень, снова весна. И вот — последняя запись в дневнике. Последняя, потому что дальше — чистые страницы. Белые. Немые.

и когда я умру,

я стану котом.

тем, что будет вглядываться в синее море,

плача за волны,

разбивающиеся об острые скалы.

песок будет мягким и тёплым.

а единственное, чего мне будет не хватать

—жареного лосося,

рыжего кота

и нежно-розовой сакуры.

Лёша закрыл блокнот. Положил ладонь на обложку и не убирал несколько минут. Саша смотрел куда-то в небо — туда, где облака плыли слишком медленно, будто тоже прощались. В его глазах стояли слёзы, но он не вытирал их. Пусть текут. — Он знал, — сказал Лёша. Голос сел, сломался. — Он… чёрт возьми, он знал. Саша молчал. Потом взял блокнот, открыл первую страницу — ту, где Ермолаев когда-то написал своё имя и дату: «11 сентября, 2013: начало». — Мы сохраним это, — сказал он. — Для его мамы. Лёша кивнул. Взял телефон, чтобы посмотреть время, сколько они уже здесь, на этой скамейке под дубом. А потом заметил, как на экране загорелось непрочитанное уведомление. От Ильи.

Первые кадры тряслись — Илья держал айфон в руке, нацелив заднюю камеру прямо на себя. Качество зернистое — айфон четвёртый, потрескавшийся, с царапиной на объективе — но лица разглядеть можно.

Илья. Растрёпанный, счастливый, щёки раскраснелись. Сзади Саша — чуть смазанный, потому что он двигался, пока Илья наводил резкость.

— Лёха просил отчёт! — Илья улыбнулся так, что уголки глаз собрались в лучики. — Саш, Лёнь… — он обернулся назад, на Саню, потом снова в объектив. — ПРИВЕ-Е-ЕТ!!! МЫ В ЯПОНИИ!

Он запрыгал, хлопая в ладоши, и камера дёрнулась — потолок, люстра, снова лица.

— Илюш, не кричи, а то всю округу разбудишь, — Саша подошёл ближе, его голос прозвучал прямо над ухом.

Илья чуть притих. Обернулся. Посмотрел на Сашу щенячьим, янтарным взглядом, который Лёша видел на каждой фотографии, на каждой их общей сторис. В объективе мелькнули их лица в последний раз: Саша — смущённый, Илья — влюблённый по уши.

А потом Илья повернул телефон и поставил его на тумбочку — вверх ногами, прислонив к стопке журналов. Теперь камера смотрела только на старый проигрыватель.

Чёрный диск вращался. Игла ползла по бороздкам. Пиксельная музыка лилась из динамиков — «Wet Hands», под которую они строили свои первые дурацкие башни в Minecraft.

Одна рука опустилась на талию. Другая рука легла на плечо. Они двигались медленно, неуклюже, но так, будто всю жизнь только этим и занимались.

На стене, подсвеченной торшером, затанцевали тени. Они сливались в одну, расходились, потом снова сливались.

Край рубашки. Прядь волос, упавшая на лицо. Нос уткнулся в чужую шею. Слышен только приглушённый смех, шуршание одежды и мерные шаги босых ног по татами.

А потом тень Ильи привстала на носки и наклонилась к Сашиным губам.

Поцелуй был долгим. Несколько секунд, которые растянулись в Бесконечность.

Видео оборвалось. А под ним покоилась короткая подпись — всего шесть слов.

«Не забывайте нашу Бесконечность 2015, ладно?».

Лёша смотрел на чёрный экран, на своё отражение, на сломанную улыбку, которую сейчас не узнавал. И не выдержал. Он спрятал лицо в ладонях и завыл — тихо, страшно, так, как плачут, когда мир рассыпается на осколки, а склеить нечем. Парадеев крепко обнял его. Намертво прижал к себе и начал гладить по спине — как когда-то Илья гладил Ермолаева. Как когда-то они все были живы. Парадеев смотрел на экран. На застывшие тени. На музыку, которую уже не остановить. — Кто-то когда-нибудь нажмёт «play», — сказал он. — И увидит, как две тени танцуют на стене под пиксельную музыку. — И никогда не узнает наверняка, — Лёша поднял глаза. — Было ли это на самом деле? Или это просто запись, которую нашли в одном из тысячи таких же телефонов? Саша молчал. А потом спросил — тихо, почти шёпотом, на выдохе: — Is it better to speak or to die? Лёша посмотрел на него. Он вспомнил вечер в итальянском дворике — перед ними простирается озеро Гарда, и заходит солнце, похожее на персик. Где-то далеко, на самом краю земли, ещё теплилась последняя полоска света. Как ниточка. Как та, которую не разорвать. А потом — будто бы где-то внутри, глубоко-глубоко, дзынькнул колокольчик. Тихий, детский, почти игрушечный. Лёша вздрогнул. — Ты слышал? — Что? — Ничего, — он покачал головой. — Показалось. Но Саша тоже слышал. И оба понимали: последняя цель в их игре достигнута. Та, которую невозможно выполнить при жизни. Где-то вдалеке пронёсся чёрный дракон с фиолетовыми глазами. Он замер на мгновение, вознёсся ввысь — и медленно взорвался лиловыми лучами. Из них выпали бусины: золотистые, изумрудные, альмадиновые. Они рассыпались по земле, как фонарики над Фудзи. Как звёзды, которыми всегда полно небо.

Achievement made!

«The End?»