Тот, кто предрекает шторм

      Среди моряков многие десятилетия ходит одна легенда. Легенда, повествующая о призраке, насылающем невзгоды на корабли, желающие приблизиться к одному из дальних берегов Тихого океана. Здесь на скале стоит потрепанный ветрами и волнами старый маяк. Никто не знает, когда он появился, сколько уже простоял и кто за ним следит, но пугающе-одинокая фигура на фоне безлюдного каменного леса неизменно загорается ярким огнем, стоит кораблю появиться на горизонте.       Согласно легенде, однажды в зимний месяц через это место проходил путь фрегата, перевозившего на борту ящики, набитые драгоценными камнями. Погода стояла ясная: солнечные лучи отражались от спокойной водной глади и легкий ветер раздувал паруса, позволяя судну продвигаться вперед без затруднений. Команда в тот день праздновала — по прогнозам штурмана, их путь должен был завершиться раньше срока. Не пили только двое: капитан и рулевой. Ром лился рекой, и настроение у всех было приподнятое.       Все переменилось слишком резко. Будто из ниоткуда на небо стянулись грозовые облака: стена дождя закрыла обзор, яркие вспышки молний ослепляли, а раскаты грома били по головам. Разразилась буря страшной силы. Жестокие порывы ветра рвали паруса. Волны, высотой с два человеческих роста, так и норовили накрыть застигнутый врасплох корабль. Решения приходилось принимать быстро — времени катастрофически не хватало.       Шторм не давал ни секунды на передышку. Людей выкидывало за борт и мотало по палубе. За шумом стихии нельзя было разобрать голосов. Охваченные паникой, несчастные обратились с молитвами к небу, но то молчало в ответ.       Фрегат, лишившийся возможности маневрировать, превратился в неуправляемую машину, несущуюся навстречу смерти. У берега поджидали острые, незаметные над поверхностью рифы. Они с распростертыми объятиями встретили судно. Деревянный корпус с треском раскололся. Выжить не удалось никому.       С тех самых пор ни одному судну не удалось подойти близко к берегу. Какая бы ни была погода, она неизменно окрашивалась темными тонами. В воздухе сгущался холод, окна затягивало инеем. Капитаны рассказывали, что в те моменты ветер приносил с собой чей-то надломленный голос, требующий немедленно убираться отсюда.       Дальше версии рассказчиков легенды разнились. Одни утверждали, что это дух капитана того фрегата, потерявший рассудок. Другие предполагали, что жадный до денег боцман ревностно охраняет потонувшие в той буре драгоценности. Третьи вовсе говорят, что прокляты сами обломки корабля, оставшиеся на дне, и заточенные в них души моряков в яростном отчаянии желают забрать к себе как можно больше людей.       Дилюк знает, что каждая из них — ложь. За свою жизнь он услышал множество трактовок, и ни разу не столкнулся с той, в которой рассказчик раскрыл бы правду. Вероятно, тех, кто знал бы об истинных мотивах призрака, попросту нет. Кроме него самого.       — И что это значит? — мужчина задерживает взгляд на замерзшем окне, где инеем была выведена стрелка, указывающая куда-то направо, — ах, вот оно что. Спасибо.       Он посылает в пустоту короткую улыбку, когда глазами прослеживает направление и обнаруживает на пыльной полке потерянную лупу, на поиски которой были потрачены добрые два часа. Зрение с возрастом стало падать, и очки, купленные в незапамятные времена в порт-Ормосе уже не спасали.       На столе ждет скудный завтрак: кружка горячего кофе без сахара и бутерброд с сыром. Когда ближайший населенный пункт с базаром находится в сотнях милях от тебя, ты неизбежно начинаешь экономить продукты. Да, холодильник полон разными яствами, и можно приготовить что-то действительно вкусное и сытное, но тогда срок, когда нужно будет выбираться наружу и добывать провизию, стремительно приближается. А все эти вылазки никакого удовольствия не доставляют.       Дилюк усаживается на скрипучий деревянный стул со сломанной спинкой, и тянется к ручке, которую неизменно оставляет на краю стола. К удивлению, искомый предмет обнаружить не удается. Он хмурится, осматривая всю поверхность, но так ничего и не находит.       Проясняет все звон тарелки с бутербродом. Рагнвиндр закатывает глаза, но все же приступает к еде. Сосед мужчины чересчур строго следит его здоровьем — заняться работой до еды не получается при всем желании. Если проигнорировать первые намеки на время завтрака, то следующие этапы только более изощренно начнут действовать на нервы: хлопки дверьми шкафов, стук по стенам, завывающий ветер, мигающий свет. Периодически приходится увернуться от парочки летящих книг.       Рагнвиндр уже привык к этому странному совместному времяпрепровождению. Незримый обитатель маяка тесно вплелся в его будни. Хотя, правильнее будет сказать, что это он вплелся в его — когда Дилюк заступил на свою службу, призрак уже был тут.       Все сказания повествуют о жестокости этих созданий. Неупокоенные души, неизменно жаждущие разрушения. Монстры, которых не приняли даже в ад, влачащие свое существование ради причинения боли. Охваченные агонией осколки сознания, что не могут покинуть мир из желания отмщения за свою смерть.       Дилюк не может ручаться за других представителей этого, с позволения сказать, вида, но местный призрак явно отходит от общепринятых канонов. Он не то что не проявляет агрессии… Можно сказать, что он даже дружелюбен. Или и вовсе заботлив. Нелюдимый по своей натуре смотритель маяка за проведенные здесь годы как-то незаметно осознал для себя, что мистическое существо, существование которых в прошлом он вовсе отрицал, стало его другом.       Долгое время Рагнвиндр относился к нему не просто с подозрением или пренебрежением — он искренне считал его злом.       Каждый раз, когда буря настигала очередной корабль, Дилюк злился и кричал, задавая один и тот же вопрос: «зачем?». Его пугало то, с каким упорством дух гнал прочь суда, какие ужасные шторма тот посылал навстречу ничего не подозревающим морякам. Еще больше пугал возникающий диссонанс от сравнения чужого поведения в быту и в моменты ярости.       Все изменилось одной ночью. Навстречу утесу двигался маленький барк с вычурной фигурой медузы-горгоны на носу. События развивались так же, как было десятки раз: холод, мрак, вихрь, надвигающийся дождь. Команда упорно игнорировала непогоду — судно продолжало путь даже когда особо мощная волна на несколько секунд полностью закрыла собой корабль.       Тогда, замерев от ужаса, Дилюк впервые не сказал ни слова. Он застыл на месте, вслушиваясь в рев ветра. в этом ужасном звуке он расслышал то, что игнорировал все это время — отчаянный крик. Незнакомый голос, смешанный с рыданиями, практически умолял капитана развернуться и изменить курс. Всех слов разобрать не удавалось, но одно было ясно наверняка — призрак не желал морякам смерти. Он хотел спасти их, защитить от встречи с опасными рифами, поджидающими под водой.       Тогда же Рагнвиндр обратил внимание на одну деталь, которую впоследствие неизменно подмечал в каждой буре: ветер и волны гнали барк в сторону открытого океана, подальше от берега. Вся хаотичная природа стихии работала на то, чтобы отогнать незваных гостей в безопасную зону. Молнии не попадали по кораблю, и волны не сносили в пучину матросов и не ломали мачты. Призрак не хотел никого калечить — он хотел напугать.       С того дня отношение Рагнвиндра к духу изменилось. Он больше не игнорировал его существование и не просил остановиться — он начал с ним общаться.       Их общение было своеобразным и выходило далеко за привычные рамки. Смотря со стороны можно было бы подумать, будто смотритель нездоров головой и разговаривает с самим собой.       Призрак никогда не показывался даже в виде тени и не вел с ним бесед в общем понимании. Он рисовал льдом на стеклах, переворачивал страницы книг и документов, двигал предметы. Температура и освещение в комнате отражали его настроение и реакции: резкий холод — злость, внезапный сквозняк — возмущение, неожиданная жара — переживания, вспышка фонаря — радость, погружение на несколько мгновений в темноту — выражение одобрения.       Таких моментов и нюансов было много. Со временем Дилюк постепенно разобрался в них, и больше ему не нужны были какие-либо слова, чтобы понять духа.       Все это определенно было странным. Смотритель прекрасно осознавал всю абсурдность и фантастичность происходящего, но намеренно игнорировал это знание. Ему, добровольно отрекшегося от внешнего мира с его «нормальными» взаимоотношениями, компания призрака доставляла удовольствия многим больше, чем иным общество их семьи и друзей. Ему не нужно было видеть или слышать, достаточно было чувствовать. Находясь здесь, в дышащем на ладан маяке на Богом забытом утесе, он чувствовал крепкую связь со своим безликим спутником. И эта связь наполняла его жизнь смыслом.       Не всегда бури в окрестностях берега были следствием воли духа. Природа все же имела свою собственную, никому неподвластную, силу. В такие моменты призрак покидал стены здания — он целиком обращался во внимание, пристально наблюдая за поверхностью бушующего океана. Единственное, чем он мог помочь случайным путникам в минуты буйства природы — это постараться перенаправить стихию в нужную сторону.       Дилюк отмечал, что такие мероприятия, вероятно, отнимали у него много сил — еще некоторое время после акта спасения очередной посудины дух молчал. Мужчина ощущал его присутствие, но тот не проявлял никакой активности и не шел на контакт — он просто был. Тогда смотритель принимался читать вслух или рассказывать очередную историю, услышанная в кабаке во время вылазок к людям.       Однажды буря разыгралось столь сильная, что деревья прижимались к земле, и ветер обламывал их ветви, унося их в неизвестном направлении. Ливневые потоки лишали возможности видеть что-то дальше вытянутой руки. Волны разбивались о каменные стены, и самые пугающие из них накрывали его целиков.       Рагнвиндр не мог сомкнуть глаз. Его давно перестали ужасать звуки грозы — они уже стали чем-то вроде колыбельной. Но этой ночью какое-то ноющее чувство внутри лишало сна. Пальцы отбивали нервный ритм по столу, а взгляд мужчины был устремлен в окно — туда, где бушевал ураган. Призрак давно заступил на свой пост, и смотритель мысленно просил, чтобы ни одно судно не рискнуло сунуться сюда в такой шторм.       Внезапно пространство разрезал звук удара. Дилюк вскочил на ноги, ударяясь коленями о деревянную поверхность. За ударом последовал страшный скрип, и свет, исходящий от лампы маяка, видимый в окне, стал нестабильным. Он то появлялся, то пропадал, и его яркость стала столь же хаотичной, что и частота вспышек — что-то повредило механизм вращения. — Черт! — мужчина рванул в угол комнаты, подхватывая ящик с инструментами, — черт! Черт-черт-черт!       Он бросается к двери, ведущей на внешнюю платформу, но взявшийся из ниоткуда порыв воздуха сбил его с ног, заставляя потерять равновесие и упасть. Слышится дребезжание стекла, и Дилюк оборачивается на окно. Там, не инеем, а настоящим льдом, оказался выгравирован крест. Жесткий, неаккуратный. Свет внутри замигал, и дверцы ящиков застучали, вещи полетели со стола. Все это сливалось в жуткую симфонию.       — Мне нужно идти! — крик, пропитанный ужасом и решимостью, вырвался изо рта, — я должен исправить поломку! — ответом ему служил еще более яростный набор звуков. Висящие на стене часы громко разбились, будто кто-то ударил по хрупкой конструкции молотком, и их части разлетелись в разные стороны, — пусти меня!       Он взялся за край стола, подтягиваясь. Призрак попытался остановить его вновь, но мужчина упорно двигался к выходу, хватаясь за мебель и стены. Ручка двери покрылась льдом. Рагнвиндр громко выругался, но все равно схватился за нее. Он упрямо жмет вниз и тянет дверь на себя. Дух не сдается, удерживая ту на месте, отчего петли скрипят и трещат, не выдерживая давления.       Дилюк дергает изо всех сил, и наконец вырывает победу в этой короткой жестокой схватке. Дождь и ветер тут же бьют в лицо, и одежда промокает насквозь. Он прикладывает ребро ладони ко лбу, защищая глаза, и идет дальше. Тяжелый ящик с инструментами служит отличным помощником, когда стихия пытается ему помешать.       Шум бури смешивается с воем призрака, и смотрителю приходится стиснуть зубы и зажмуриться, чтобы не обратить на него внимания. С трудом удерживая равновесие, он выбирается наружу. Платформа скользкая, и любой неверный шаг будет стоить жизни — внизу ждет океан и острые камни.       Мужчина пробирается к огромной лампе, дерганно пытающейся повернуться в нужную сторону. Вспышки света слепят. Он опускается на колени и на ощупь пытается найти причину поломки.       — Твою мать, — рычит, натыкаясь на толстую ветку, застрявшую между шестернями и погнувшую одну из них.       Подняв с пола тяжелый железный лом, он с криком замахивается и вбивает тот в свободное пространство между инородным телом и следующим рядом механизмов. Дилюк рычит, всем весом опираясь на инструмент. Застряла намертво — он сдирает кожу на ладони, и мышцы сводит от напряжения. Наконец, ветка поддается и выскакивает наружу, тут же подхватываемая порывом ветра.       Рагнвиндр тяжело дышит, неосознанно откидывая лом и двумя руками вцепляясь в опорную балку осветительной части. Раскаты грома дезориентируют, заставляя теряться в пространстве. Ухватиться за реальность помогает внезапный холод, охвативший ноги. Мужчина с трудом переводит взгляд вниз и видит, как его собственная обувь и часть пола скрепились между собой толстым слоем льда.       Он глубоко вздыхает и считает вспышки молний. Нужно вернуться к своей миссии. Преодолевая страх, смотритель опускается на корточки и тянется в сторону валяющегося в метре от него инструмента. У него нет пространства и времени для ювелирной работы — нужно решать проблему прямо сейчас. Потом обязательно заменит эту несчастную шестеренку, главное, чтобы эта смогла дожить до конца бури.       Тяжелый лом выскальзывает из мокрых пальцев, и мужчина отрывает от конструкции вторую руку, стараясь его поймать. Центр тяжести теряется, и он заваливается на бок, больно ударяясь локтем о деревянное плато. Не покатиться дальше помогает только сковывающий ноги лед, но и тот рискует вот-вот отпустить.       Дилюк старается выпрямиться, но только ладонь проскальзывает по мокрому полу, и он окончательно принимает лежачее положение. Один ботинок вырывается изо льда, и ситуация принимает новые пугающие обороты.       Судорожно пытаясь найти точку опоры, мужчина вновь опирается на руку и терпит неудачу. Вторая нога выскальзывает из обуви, и он прокатывается дальше, сдирая лицо о неровности поверхности. Из груди вырывается сдавленный стон.       Порывы ветра мешают принять статичное положение. Смотритель приподнимается, опираясь на обе руки и подтягивая к себе колени. Ему почти удается сдвинуться назад, но внезапно ударивший по ушам гром окончательно лишает его возможности взять происходящее под контроль — он неумолимо движется к краю.       Маяк накрывает волной. На секунду Рагнвиндр полностью пропадает из виду, и когда вода отступает он уже валяется на противоположном краю платформы, спиной к океану. Отплевываясь от попавшей в рот воды, он цепляется пальцами за мокрый пол, но подтянуться к середине не удается. Ноги полностью теряют опору, выезжая за пределы пола.       Надежда в душе стремительно угасает. Из последних сил мужчина хватается на опору, поддерживающую перила. Он сжимает кулак с такой силой, словно хочет переломить несчастную палку.       — Господи, — губы раскрываются почти беззвучно, когда он начинает шептать, — небеса, спасите меня, — от падения удерживает только хрупкая деревяшка, готовая треснуть в любой момент, — прошу, помогите!       Хватка слабнет. Он старается подключить вторую руку, но та проскальзывает, только сильнее расшатывая и без того непрочную позицию. Дилюк зажмуривается, готовясь упасть в объятия темных вод.       Внезапно что-то холодное железно вцепляется в его свободную руку и с нечеловеческой силой дергает его наверх. Все происходит так быстро, что Рагнвиндр не успевает ничего осознать. Он чувствует, как ледяной ветер окружает его со всех сторон, и этот поток заставляет двигаться. Он не переставляет ноги, но что-то тянет его вперед, туда, ко входу в маяк, в безопасность.       Все звуки стихают, будто кто-то опустил на комнату купол. Раздается хлопок двери, и шум бури остается за ней, снаружи. Мужчина пытается вздохнуть, но легкие сложно сжало в тиски. Он не чувствует пола под собой, словно лежит на какой-то возвышенности. Ледяная хватка все еще не отпускает его руку, сжимая сильнее любых наручников.       До спины дотрагивается что-то такое же холодное, и ощущения постепенно начинают обретать конкретную форму. Мужчина шокировано приоткрывает рот, осознает, что его держат в объятиях. Ненормально крепких, отчаянных.       — Ты гребанный идиот, — раздается знакомый голос. Впервые рядом, а не в вопле ветра, — я ненавижу тебя, — этот голос сдавленный, надрывный. Обладатель не кричит, он словно выдавливает из себя слова, — ненавижу.       В противовес озвученному, объятия сжимаются только плотнее. Холод пронизывает каждую клеточку тела, и Дилюк наконец заставляет себя поднять голову.       Глаза не сразу обрабатывают картинку. Мужчина понимает, что лежит ни на чем ином, как на чужом теле. Он может рассмотреть лицо: острые черты, тонкие губы, один глаз сокрыт под черной повязкой. Длинные волосы разметались по полу и плечам. Можно было бы сказать, что человек перед ним красив, если бы не несколько деталей, явно указывающих на то, что никакой это не человек: кожа мертвенно-белая, покрытая темно-голубыми бледными пятнами, зрачок затянут серовато-голубой пленкой и губы окрашены в насыщенный синий цвет.       — Ты… — Рагнвиндр не узнает самого себя, с трудом ворочая языком, — это… Ты?       Он дергается, перенося вес на колени и вскидывая туловище. Теперь, оперевшись поясницей на пятки, он может видеть своего спасителя целиком.       Голубые пятна оказываются не только на лице — они покрывают шею, видимые из-под рубахи ключицы и кисти рук. Сама рубаха в прошлом, похоже, была белой — сейчас же больше смахивает на половую тряпку. Легкие черные штаны выглядят не лучше. Вся одежда рваная и грязная, но на удивление абсолютно сухая.       Пальцы на руках длинные, израненные и синие. Ноги вовсе почернели, как бывает после сильного удара. Ботинок только один, и тот дырявый, чуть ли не в клочья разорванный. Парню перед ним на вид не дать больше двадцати двух лет.       — Меня зовут Кэйа, — тихо отвечает недавний призрак на выдохе, — Кэйа Альберих.       — Я… — смотритель теряется и приходится прокашляться, — Дилюк Рагнвиндр.       — Я знаю, — усмехается собеседник, не спеша подниматься с пола.       — Я знаю, — откликается Дилюк, ругая себя за глупость, — ты…       — Я всегда хотел всех спасти, — на лице Кэйи появляется грустная улыбка, и он поднимает одну руку, протягивая ее к смотрителю, — мое желание вылилось в жуткую стихию, — он невесомо дотрагивается до теплого лица кончиками пальцев, — и ты меня понял. Спасибо.       Моряк беззвучно смеется, проводя подушечками по щеке Рагнвиндра. Мужчина замирает, шокировано смотря на него. Собственная рука непроизвольно приподнимается и накрывает чужую. Холод обжигает, но он игнорирует его, неверяще сжимая пальцы духа.       — Спасибо, Дилюк, — Альберих не перестает улыбаться, и сердце мужчины сжимается, — я счастлив, что именно ты появился здесь.       — Кэйа… — произносить имя призрака странно, — я… — дух мотает головой, перебивая, и Рагнвиндр замолкает, повинуясь.       — Мои силы на исходе, — он усмехается, бросая короткий взгляд туда, где еще недавно висели часы, — спасибо, Дилюк, — он повторяет вновь, смотря собеседнику в глаза, и мужчина чувствует, как по щеке стекает непрошенная слеза. Призрак стирает ее своими холодными пальцами и снова качает головой, — легенда останется только легендой, — Альберих моргает, и с уголка глаза к виску катится соленая капля, — сохрани ее. Ради меня.       Рагнвиндр набирается сил, чтобы ответить, но застывает. Он чувствует, как энергия духа, которую он всегда чувствовал, растворяется. В такт ей развивается и человек перед ним. Дилюк никогда не задумывался о том, как именно исчезают призраки, но теперь видит это воочию: тело духа теряет свою очертания, смешиваясь в какую-то непонятную субстанцию. Последнее, что ощущает мужчина — холодные пальцы на щеке, зажатые в своих, и спокойный взгляд.       На месте призрака остается только ледяной цветок. Дилюк поднимает его дрожащими руками. Калла. Плечи опускаются и сотрясаются в молчаливом истерическом смехе. Возрождение и вечная жизнь. Чистота и невинность.       Он позволяет себе заплакать. Впервые с тех пор, как был ребенком. Впервые с того дня, когда потерял единственного родного человека — отца. Не издает ни звука, лишь тихо хватая ртом воздух и зажмуриваясь.       А цветок остается с ним. Лед не тает, так и оставаясь единственным неопровержимым доказательством того, что легенда — не просто легенда. Доказательством существования Кэйи Альбериха.