Искупление Тома Реддла

— Это было настоящим безумием! Он никогда и никому не доверял! Доверие погубило даже больше людей, чем пресловутая любовь!

Право Победителя, Katyart.

Изумрудное пламя камина весело вспыхнуло, а затем стихло, оставив после себя лишь легкий шёпот и клубы ароматного дымка. Из его огненных объятий медленно вышел высокий стройный мужчина — Гарри Поттер. Его волосы, обычно слегка растрёпанные и взъерошенные, сейчас были красиво уложенны. Зелёные глаза были полные решимости и внутренней силы, они словно искрились надеждой и неукротимой волей. Его атлетичный торс подчёркивала тёмно-зелёная рубашка с открытым воротником, свободно облегающая мускулы и создающая ощущение естественной уверенности. Рубашка была аккуратно заправлена в серо-бежевые брюки, которые подчёркивали стройность ног и гармонично сочетались с чёрным ремнём, добавляя образу нотку строгости и стиля. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд его был устремлён вперёд, а лёгкая улыбка на губах говорила о внутреннем спокойствии и уверенности. В руках Гарри были объёмные, обернутые в блестящую бумагу и перевязанные шелковистыми лентами коробки, от веса которых даже он мог бы пошатнуться. Рядом с ним, словно по волшебству, танцевали невесомо ещё несколько подарков, мягко покачиваясь в воздухе благодаря невидимому заклинанию левитации. Гарри вдохнул глубоко, ощущая уютное тепло и знакомые запахи. Он медленно прошёлся по гостиной, позволяя взгляду задержаться на каждом уголке. Это было сердце Норы, щедро украшенное к празднику. Высокая, величественная ёлка стояла в центре, касаясь верхушкой низкого потолка. Её ветви, припорошенные мерцающей серебряной пылью, были увешаны самодельными игрушками, фамильными реликвиями и сверкающими гирляндами, от которых исходило мягкое колдовское сияние. Подарки, уже лежащие под ней, образовали настоящую цветную гору. Гарри бережно добавил свои, аккуратно расставляя их, чтобы ни одна ленточка не помялась. От ёлки исходил чудесный аромат хвои и смолы, смешиваясь с чем-то ещё более манящим. С кухни уже доносился заливистый смех, звонкий перезвон посуды и аппетитные запахи. Гарри улыбнулся — это были Молли и Гермиона Уизли, их голоса переплетались в весёлом щебетании, прерываемом то легкими волшебными тресками, то звоном ложек. Они, без сомнения, колдовали над праздничным ужином, и воздух уже был пропитан пряным ароматом запеченной индейки, тыквенного пирога и чего-то сладкого, похожего на имбирное печенье. Это Рождество было особенным — первое, на котором они собирались абсолютно все вместе, большой, шумной, неразлучной семьёй. И чувство этой общности, этого тепла разливалось по груди Гарри сильнее всякого рождественского пунша. Он собирался уже направиться на кухню, когда взгляд его упал на крохотную фигурку, почти полностью спрятанную за пышной юбкой ёлки. Маленькая девочка, чьи глаза-пуговки хитро блестели из-за одной из веток, пыталась быть незаметной, но её легкое хихиканье выдавало её с головой. Гарри озорно улыбнулся. — А что это за маленькая ёлочная фея тут спряталась? — прошептал он, подкрадываясь. Малышка взвизгнула от восторга, когда Гарри подхватил её на руки, подбрасывая высоко к потолку. Её золотистые локоны разметались, а смех звенел, как сотни рождественских колокольчиков. — Дядя Гарри! — радостно закричала Рози, обхватывая его шею крохотными ручками. — Рози! Моя маленькая фея! Ты так выросла, что я едва узнал тебя! — Гарри широко улыбнулся, прижимая дочь своих лучших друзей крепче. Он вдохнул аромат детского шампуня и чего-то сладко-молочного. — У тебя, кажется, вырос новый зуб, да? Девочка захихикала, показывая ему ровный ряд молочных зубов и особенно ослепительную, солнечную улыбку. И в этой улыбке, полной озорства и неподдельной радости, Гарри отчетливо увидел Рона, который, без сомнения, вскоре появится, чтобы распахнуть объятия и поприветствовать своего друга, разделяя с ним это волшебное тёплое Рождество. Атмосфера праздника, семьи и бесконечной любви обволакивала его со всех сторон. — Рози, милая, сходишь за своей тётей? — Гарри мягко опустил девочку на пол. Рози тут же поправила своё алое платьице, искусно сшитое Молли специально для Рождества, и кивнула, её золотистые локоны подпрыгнули. — Я позову! — звонко пообещала она. — Спасибо, цветочек, — Гарри нежно поправил бантик в её волосах, и девочка, словно крохотная молния, резво побежала вверх по лестнице, её шаги эхом отдавались в праздничной тишине. Гарри улыбнулся вслед убегающей племяннице и, наконец, направился в сторону кухни. Чем ближе он подходил, тем отчетливее становился букет ароматов: нежный запах свежеиспечённого хлеба смешивался с пряными нотками корицы и гвоздики, а сквозь них пробивался дразнящий аромат запечённого мяса. Из-за дверного проема лился яркий свет и слышался оживленный разговор, прерываемый шипением и потрескиванием. Когда Гарри ступил на кухню, Молли Уизли, одетая в свой любимый фартук, украшенный мерцающими звёздочками, тут же бросила все дела. Её глаза, полные материнской любви, вспыхнули. — Ох, Гарри, дорогой! — с громким восклицанием она крепко обняла его. Её руки нежно обхватили талию Гарри, который теперь был значительно выше неё. Гарри улыбнулся и в ответ обнял женщину. От Молли пахло мукой, ванилью и чем-то очень уютным, домашним. — Мой хороший, как же ты вытянулся! Помнится, ты едва доставал мне до плеча! — Молли отстранилась, чтобы оглядеть его с ног до головы. Её материнская улыбка была настолько искренней и тёплой, что заставила Гарри внутренне светиться. — Похудел, наверное, как всегда! — Наконец-то начал нормально есть, Молли, не волнуйтесь, — Гарри успокаивающе улыбнулся и перевёл взгляд на Гермиону, которая стояла у большой волшебно пыхтящей духовки. Она задумчиво смотрела внутрь, слегка нахмурив брови в концентрации; на щеке у неё красовалась крошечная мучная клякса. Гермиона посмотрела в сторону Гарри и помахала рукой, но её приветливое выражение вскоре сменилось задумчивым взглядом в сторону духовки. — Вам помочь? Молли лишь махнула рукой с весёлой снисходительностью. — Нет-нет! Дорогой, совсем не надо! Я учу Гермиону готовить по моим старым фамильным рецептам. Она, конечно, умница, но к кулинарии нужен особый подход — не только сухая теория! Гарри усмехнулся. Молли была права. Гермиона с её безупречной логикой и любовью к библиотекам казалась совсем не той девушкой, которую он представлял за плитой — в фартуке и окружённой облаками пара. В отличие от Рона, который, к удивлению многих, находил истинное удовольствие в готовке и мог часами колдовать над мясным пирогом, Гермиона подходила к кулинарии как к сложному, но интересному магическому эксперименту. Её взгляд то и дело скользил к лежащей рядом старой книге рецептов, словно она искала решение сложнейшего заклинания. Но даже это лёгкое замешательство лишь добавляло её образу очарования в этот тёплый рождественский вечер. Молли, заметив лёгкое недоумение на лице Гермионы, добродушно рассмеялась. — Не волнуйся, дорогая, ты обязательно освоишься! А пока, Гарри, если хочешь помочь — можешь накрыть на стол. Скатерть уже разложена, а тарелки и приборы... — она указала волшебной палочкой на буфет, откуда тут же выпорхнул целый набор сверкающей посуды и завис в воздухе. Гарри с готовностью кивнул. — С удовольствием! Он взял на себя часть работы — расставлял тарелки, приборы и хрустальные бокалы, пока Молли с помощью лёгких взмахов палочки наполняла вазы свежими рождественскими цветами и зажигала плавающие свечи, которые мягко покачивались над столом, отбрасывая золотистые блики. Гермиона наконец вытащила из духовки идеально подрумяненную индейку — её аромат заполнил всю кухню и заставил желудок Гарри радостно заурчать. Вскоре стол на кухне, чудесным образом удлинённый и расширенный магией, ломился от блюд: запечённая индейка, картофельное пюре, дымящиеся сосиски, тыквенный пирог, праздничный пудинг, гора рождественского печенья и несколько бутылок искрящегося сливочного пива. Всё это создавало картину истинного семейного ужина. Как всегда, первым появился Рон. Его рыжие волосы были слегка растрёпаны, а щёки были красными, словно он только что закончил отчаянный спринт, а глаза тут же жадно обежали стол. — Наконец-то! Мама, это пахнет невероятно! — выдохнул он, крепко обняв Гарри, проходя мимо. — Ты вовремя, приятель, индейка вот-вот исчезнет! За ним последовали Билл и Флёр. Билл с его шрамами и длинными волосами выглядел как всегда надёжно и мужественно, а Флёр даже в домашней обстановке источала неземную грацию. Билл обнимал жену за плечо, прижимая её к себе. Их маленькая дочь Виктуар с серебристыми волосами, как у матери, и глазами Билла с любопытством оглядывала сверкающую ёлку; её взгляд притягивали движущиеся в танце феи на ветвях. Перси, хоть и с присущей ему серьёзностью, выглядел сегодня необыкновенно расслабленным, даже позволяя себе лёгкие шутки в адрес Джорджа, что было редкостью. На кухню прибежала Рози; за её спиной сияли крылья феи, крепившиеся к её красному платьицу. Она крепко держала Джинни за руку и, достигнув своей цели, отпустила её. Девушка улыбнулась Гарри и заправила за ухо рыжую прядь волос, на ней был надет новогодний свитер, связанный Молли. А на голове блестел золотистый ободок с оленьими рожками. — Привет, — выдохнул Гарри, а Джинни бросилась его обнимать. — Привет, — ответила тихо девушка ему на ухо, и Гарри ощутил приятный аромат духов, которые он подарил ей на день рождение. Они сели рядом, и Гарри посмотрел на остальных. Джордж сидел в центре стола, и на его коленях уютно устроилась Рози. Малышка с глазами, горящими от восторга, увлечённо рассказывала ему что-то про говорящего снеговика, который потерял свою морковку, и эльфа-домовёнка, который вместо шляпы надел кастрюлю. — ...И тогда он сказал: «Ох, моё бедное ухо замерзает!» — закончила Рози, заливаясь смехом. Джордж слушал её с удивительной мягкостью. Его улыбка всё ещё не была такой беззаботной, как раньше, но он искренне старался. Он кивал в нужных местах, а его глаза порой становились задумчивыми и теплыми, когда он смотрел на племянницу. — А что потом, Рози? Удалось снеговику найти свою морковку? — спросил Джордж, слегка поправляя её золотистый бантик, стараясь поддержать детское воображение. — Конечно! Дядя Фред помог ему! — беспечно выпалила Рози. Джордж на мгновение замер: тяжёлая тень прошла по его лицу. Но он тут же взял себя в руки, сжал губы и снова улыбнулся — хотя в этой улыбке теперь было больше грусти. Он крепче обнял девочку. Гарри сел на своё привычное место рядом с Джинни. В тот же миг, словно невидимая нить, он почувствовал тепло её ладони, мягко опустившейся на его колено под столом. Это был простой, почти незаметный жест, но он говорил о многом: о годах совместных испытаний, о тихой поддержке и о знании друг друга без слов. Это был якорь — спокойствие среди весёлой суматохи. Гарри повернул голову к ней; его изумрудные глаза встретились с её карими, полными мягкости и понимания. Джинни улыбнулась ему: её улыбка была яркой и искренней, наполненной той же теплотой, что сейчас разливалась по всей Норе. Он ответил ей своей улыбкой, чувствуя, как спокойствие и умиротворение растекаются по груди. Молли, сияя от счастья, обвела взглядом всех своих детей и их спутников. — Ну что же, мои дорогие? Все в сборе! Давайте сядем и отпразднуем это чудесное Рождество! Билл, не мог бы ты разлить сливочное пиво? А Перси, дорогой, ты ведь говорил, что у тебя есть какой-то новый анекдот из Министерства? Перси прокашлялся, явно польщённый; но Рон тут же перебил его, притягивая к себе блюдо с сосисками. — Ох, мама, ну какие там анекдоты! Давай сначала поедим — а то я сейчас начну есть стол! Гермиона, которая наконец-то полностью расслабилась, улыбнулась и покачала головой. — Рон, ты никогда не изменишься, — сказала она нежно. Взяв один из небольших рождественских пудингов, который парил перед ней, она заметила блеск в глазах: пудинг был идеально пропёкшимся. — Молли, ваш рецепт совершенно гениален! Думаю, даже если бы я варила его пять часов подряд, он не получился бы таким воздушным. Флёр тихо засмеялась. — Мама всегда была лучшей в кулинарии, c'est ça? — улыбнулся Билл, поднимая бокал. — Она делает магию даже без волшебной палочки! Общий гул голосов, смеха и звон приборов наполнили гостиную, создавая уютный фон для праздника. Тёплый свет гирлянд мягко переливался на лицах собравшихся, а аромат запечённой индейки, специй и свежей выпечки витал в воздухе, вызывая голод и предвкушение. Громкий звон бокалов и радостные возгласы слились в единую симфонию праздника. Мягкий свет плавающих свечей играл на полированной поверхности стола, отражаясь в искрящемся сливочном пиве, которое Билл ловко разливал по бокалам, отбрасывая медовый отсвет. Молли, чья улыбка согревала сердца, принялась раскладывать еду. Её палочка лёгкими, уверенными движениями переносила блюда, словно дирижируя невидимым оркестром кулинарных шедевров. — Так, мои дорогие, чтобы никто не остался голодным! — счастливо объявила она и плавным взмахом палочки наполнила тарелки ароматной запечённой индейкой с золотистой хрустящей корочкой, пышным картофельным пюре, которое словно само взбивалось в воздухе, и густыми подливками, источающими аппетитный аромат. Рон, не теряя ни секунды, схватил вилку и с энтузиазмом принялся за еду. Его щеки быстро набились кусками, и он мог лишь одобрительно промычать. — Ммммх… Мама… Это… восхитительно! — пробормотал он с набитым ртом, указывая вилкой на свой уже опустевший второй кусок индейки. — Осторожно, Рон! — засмеялась Гермиона. — Не подавись, а то пропустишь десерт. — Да уж, — подхватил Джордж с лёгкой усмешкой. Хотя в его глазах всё ещё мелькала тень, он старался поддерживать праздничное настроение. — Рон, не забывай, что пудинг ждёт тебя в конце! Виктуар, сидящая между Биллом и Флёр, с широко раскрытыми глазами смотрела на рождественский пудинг, стоящий в центре стола. Его поверхность мерцала мягким золотистым светом. — Мама, папа, а мой пудинг будет светиться? — спросила она с детским трепетом. Флёр нежно погладила её по голове и улыбнулась. — Конечно, ma chérie. Он будет не только светиться, но и самый вкусный на свете. Ты увидишь! — её голос был мягким и ласковым. — И немного волшебства никогда не повредит! — добавил Билл с подмигиванием. Молли подошла к пудингу и слегка коснулась его палочкой. В этот момент из центра десерта поднялся тонкий золотистый дымок, который закружился в воздухе и превратился в маленькие искрящиеся звёздочки. Виктуар захлопала в ладоши от восторга. — Ого! — воскликнула она. — Как настоящая рождественская сказка! — Вот так и рождается магия Рождества, — тихо сказала Молли, глядя на улыбающихся детей и взрослых вокруг стола. — В каждом тёплом взгляде и каждом добром слове. Пока все наслаждались едой и разговорами, лёгкая мелодия рождественских песен наполняла комнату из старого проигрывателя в углу. Гарри поймал взгляд Джинни и улыбнулся ей. Перси наконец представился случай блеснуть. Он откашлялся, поправил манжеты рубашки и, словно актёр на сцене, начал: — Я тут недавно слышал в Отделе международного магического сотрудничества... Говорит один гоблин другому: «Ты знаешь, почему у эльфов-домовёнков такие большие уши?» — сделал он паузу, оглядываясь на собравшихся. — А второй ему отвечает: «Нет, почему?» — Перси с важным видом понизил голос, — «Потому что они слишком много слушают о проблемах людей!» Он закончил, гордо улыбаясь и ожидая аплодисментов. За столом на мгновение воцарилась тишина — словно все осмысливали шутку. Затем раздался взрыв смеха. Рон так сильно стукнул по столу, что тарелки подпрыгнули, а вилки чуть не упали. — Перси, это было... это было ужасно! — смеясь до слёз, выдохнул он. — Но я всё равно засчитаю тебе попытку, потому что я слишком голоден, чтобы быть строгим! Гермиона улыбнулась и покачала головой, а Джинни тихо хихикнула, прислонившись к Гарри. Она взяла его руку, лежащую на её колене, и переплела их пальцы. Гарри ощутил тепло её кожи и лёгкое касание тонкого кольца — подарок прошлого Рождества. Он посмотрел на неё, и её глаза встретили его взгляд, полные нежности и спокойствия. Но в глубине их мерцала едва уловимая тень, будто предчувствие чего-то неизбежного. Гарри замер на мгновение, пытаясь понять это чувство; возможно, это была лишь игра воображения, или внутренний голос предупреждения. — Как хорошо, что ты здесь, — прошептала Джинни так тихо, что её слова почти растворились в общем гомоне. — Это было бы совсем не то Рождество без тебя. — И я не хотел бы быть в другом месте, Джин, — ответил он, сжимая её руку сильнее. — Я ценю каждый миг с вами. В этот момент малышка Рози, всё ещё уютно устроившаяся на коленях у Джорджа, вдруг подняла голову. Её большие ясные глаза, полные искренней детской любви и удивления, обвели каждого за столом. — Я вас всех люблю! — звонко произнесла она, и эта простая фраза, произнесённая без малейшей тени лукавства или притворства, заставила всех замереть. На мгновение над столом повисла тишина, наполненная этим чистым чувством. В комнате словно остановилось время. Джордж крепче обнял Рози, его взгляд задержался на пустом месте, где когда-то сидел Фред. Вдруг губы Джорджа дрогнули в улыбке, наполненной горечью и решимостью жить дальше. — И мы тебя, солнышко, — выдохнула Молли. Её глаза увлажнились слезами, но она быстро моргнула и отогнала грусть. Её улыбка стала ещё теплее и шире. — Вот ради таких моментов мы и живём. Гарри обнял Джинни за плечо, и она ответила ему тем же жестом. Они оба чувствовали: эти минуты, как бы ни сложилась их дальнейшая судьба, останутся навсегда драгоценными воспоминаниями. Он оглядел стол: Молли с её заботливой улыбкой; Рона, который уплетал еду за обе щеки; Перси, гордо поправляющего очки после своей неуклюжей шутки; Гермиону, восхищённо изучающую рождественский пудинг; Джорджа, позволяющего себе искренне смеяться вместе со всеми; Рози, заливающуюся смехом на его коленях; Билла и Флёр, тихо беседующих и поглядывающих на Виктуар. Каждый из них был частью этой семьи, не по крови, а по духу и любви. Молли улыбнулась, её глаза засияли теплом и нежностью, а голос прозвучал мягко и радостно: — Ну что, дети, вы уже видели подарки? Виктуар и Рози едва услышали эти слова, как будто их кто-то дал сигнал к старту гонки. Они мгновенно рванули к ёлке, смеясь и толкаясь друг друга, словно два озорных эльфа. Их маленькие ножки быстро перебегали по полу, а сердца бешено колотились от волнения. — Подожди меня! — закричала Рози, пытаясь догнать другую девочку. Рон попытался вмешаться: — Эй, постойте! Не так быстро, девочки! Но его голос утонул в весёлом гуле и смехе. Праздник начался, и никто не собирался ждать. Комната наполнилась ароматом хвои и свежей выпечки, корицы и имбирных пряников, недавно достали из духовки. В воздухе мерцали тысячи огоньков гирлянд, отражаясь в глазах детей, полных счастья и предвкушения. — Смотрите, смотрите! — воскликнула Рози, распаковывая подарок и доставая большого плюшевого волшебного единорога. Виктуар прикаснулась к рогу игрушки и та внезапно вспыхнула ярким светом. — Он светится! Молли присела рядом с ними, обняла детей и тихо сказала: — Самое главное в этот праздник — не подарки, а то, что мы вместе. Счастье — это когда рядом любимые люди. Все замолчали на мгновение, наслаждаясь теплом семейного уюта. Гарри подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Его глаза внимательно следили за падающими снежинками, которые медленно кружились в воздухе, словно танцоры в волшебном балете. Он почувствовал, как мягкий свет отражается в его взгляде. Падающий снег казался ему маленьким чудом, напоминающим о том, что даже в самые холодные дни можно найти тепло и надежду. Рождественская магия витала в воздухе, сотканная не только из чар и мерцающих гирлянд, но из чистой радости единения и тепла сердец. В этот вечер они вместе переживали радость и тихую грусть памяти о прошлом, но с надеждой на светлое будущее. Гарри вдохнул аромат хвои и специй, услышал тихий треск камина и понял: это их Рождество, настоящее чудо, созданное из любви и верности друг другу.

***

Ошеломляющая, всепоглощающая боль «Кровяного узла» медленно отступала, оставляя за собой лишь фантомные отголоски, угасающие вместе с последними всполохами зелёной магии. Мир перед глазами Тома Реддла представлял собой пульсирующее кроваво-красное марево, сквозь которое пробивались редкие искажённые силуэты. Уши разрывал пронзительный звон, смешанный с отдалёнными, неразборчивыми криками — его ли, чужими ли, он уже не мог понять. Каждый вдох отзывался резкой болью в истерзанной груди, вырываясь равно из лёгких. С неимоверным усилием Том попытался пошевелить пальцами, и это движение отдалось гулом в голове. Тело казалось чужим, неподъёмным, словно сделанным из свинца. Перед взором замельтешило расплывчатое чёрное пятно, которое постепенно, с трудом, обретало человеческие очертания. — Он ещё жив, — прозвучал голос, сухой и лишённый всякого сочувствия. Том еле разобрал слова, чувствуя, как голова начинает болеть изнутри, словно череп сжимали тиски, выдавливая остатки разума. — Меня каждый раз это поражает. Удивительно живучий ублюдок. Послышался ещё один голос, чуть менее резкий, но такой же холодный: — Робин, а не слишком ли ты жесток с ним? Он едва дышит. — Жесток? — Робин усмехнулся, и этот звук заставил Тома содрогнуться. — Конечно нет. Я слышал, что последователи Волан-де-Морта не только насиловали и убивали, но и могли зверски изуродовать или оставить инвалидами. Это меньшее из того, что он заслуживает. Том почувствовал, как в его сознании мелькнула искра былого гнева, но она тут же угасла. Могущественный лорд Волан-де-морт… одним своим именем внушающий дикий ужас… сведён до жалкой кучи плоти, чьё выживание удивляет каких-то тюремщиков. В этот момент он почувствовал, как чья-то грубая подошва наступила на его левую руку. Кости предплечья затрещали от слабости, болезненный хруст эхом отдался в голове. Том вскрикнул и тщетной попыткой попытался убрать руку, но надавили лишь сильнее. — Разве Волан-де-Морт не заслуживает всего этого? — почти риторически спросил первый голос, а второй лишь хмыкнул в ответ. Том хотел возразить, крикнуть, что он — это не они, не его последователи, он никого не заставлял делать все эти вещи, что он сейчас сам был жертвой не меньшей. Но сил не осталось, только агония пульсировала в каждой клетке. Так было всегда. «Кровяной узел» иногда вычерпывал из него все жизненные силы, до последней капли, оставляя лишь пустоту внутри. В такие моменты Том думал, что это конец, что он умрёт. Его сердце охватывали холодные, цепкие лапки страха, который, словно гигантский паук, оплетал его мысли и душу, заставляя замирать сердечный ритм и дыхание. Именно тогда Том позволял себе небольшую, опасную слабость — думать, что, возможно, смерть будет к нему милосердна. Но эта слабость разбивалась вдребезги об острые грани разума, который вопил от ужаса перед неминуемой смертью, перед тем самым ощущением, будто ты исчезаешь, становишься пустым, растворяешься в бездне, близишься к полному уничтожению. Смерть была не покоем, а полным, абсолютным ничто, стиранием, растворением в бескрайней пустоте. Именно в такие моменты перед глазами Тома проносились воспоминания об агонии, что пережила его душа после прохода через Арку Смерти. Только чудом он вырвался оттуда, но шрам от того опыта навсегда остался в глубинах его разума. Резкий, тупой удар в живот свел тело судорогой. Том сжался в клубок, обнимая себя, пытаясь защититься от надзирателей. После очередного удара, но уже в груди, Том надрывно закашлялся. Из его рта на пыльный пол вытекла тонкая белесая слюна с прожилками крови. — Скучно, — протянул Робин, вновь осматривая Тома, как надоевшую игрушку. — Почему мы должны проводить в Азкабане праздники? Даже Рождество пропустили. Ничего интересного. Том нахмурился, чувствуя, как боль усиливается. Рождество уже прошло? Он думал, что сегодня именно оно. Как долго он был в беспамятстве? — Да, — подхватил другой надзиратель, его голос звучал почти обиженно, — Я бы хотел тогда уж Новый год встречать, если Рождество не получилось. Глаза Тома расширились, словно два тёмных омута, отражая внезапное, жгучее осознание. Новый год? 31 декабря? Канун Нового года. Тот самый день, который для всего мира был преддверием праздника, фейерверков и обещаний, для него был лишь горьким, неизбывным клеймом. Тот самый день, когда Меропа Гонт родила его в приюте Вула, оставив навсегда одиноким и нелюбимым. Холод пронзил его сердце, намного более глубокий и жгучий, чем боль от удара, который он только что получил. Это был холод метафизического одиночества, ледяной палец судьбы, указавший на его вечную ненужность. Том сжался ещё сильнее, когда почувствовал ещё один пинок — не такой сильный, но болезненный, приземляющий его обратно в грязную реальность Азкабана. — Робин, у меня есть идея, — произнёс второй надзиратель, и в его голосе прозвучало что-то зловеще-игривое, как предвкушение хищника, нашедшего особенно беззащитную добычу. — Если она разнообразит наш день, то давай, — Робин тут же оживился, его голос стал резким и полным низменного интереса. — Я видел такое по магловскому телевизору. Там это называлось… эээ… «шибари». Нечто вроде искусства. Том почувствовал, как по его телу, словно холодные грубые змеи, поползли верёвки. Они двигались не просто хаотично, а с неким зловещим умыслом, оплетая каждый изгиб, подчёркивая каждую впадину его худого тела. Их жёсткий, насквозь пропитанный сыростью и пылью материал царапал кожу, оставляя после себя жгучий, саднящий след, словно наждачная бумага. Он не сопротивлялся, сил на это не было. Лишь безвольно прогнулся, податливо, словно сломанная кукла, когда чужие руки, грубые и бесцеремонные, начали сжимать тугие узлы. Руки Тома согнули в локтях и завели за спину, в позицию, которая уже сама по себе была мучительной. Верёвка натянулась вокруг запястий и предплечий, фиксируя руки в согнутом, бесполезном положении. Ноги согнули в коленях и связали по отдельности, чтобы придать телу компактную, унизительную форму. Верёвка проходила вокруг бедер, коленей и лодыжек, так что Том не мог разогнуть их. Он ощутил, как его тело было скручено в неестественном мучительном замкнутом кольце, а бёдра, которые он инстинктивно пытался сомкнуть, были насильно разведены, выставляя его на показ. Грубый жгут врезался в нежную кожу, обжигая её до отвратительной красноты, оставляя глубокие болезненные бороздки. Затем Том почувствовал, как его грудь и спину обвило тонкой, но стальной паутиной из переплетающихся верёвок, которые были словно искусный корсет, затянутый до предела. Каждый вдох стал пыткой, вырываясь из лёгких хрипом, а рёбра, казалось, вот-вот проломят кожу. И, наконец, эта же верёвка или её отвод легли на шею, запрокидывая его голову назад, открывая его беззащитное дрожащее горло в акте полного, унизительного подчинения, как жертвенное животное, принесённое на алтарь их садизма. Он услышал резкие, напряжённые вдохи со стороны надзирателей, полные низменного предвкушения и удовлетворения от содеянного, когда вдруг его резко, с жестоким рывком дёрнули вверх. Мир перед глазами качнулся, подступила волна тошноты. Тяжесть собственного тела, усиленная неимоверным, рвущим натяжением верёвок, причиняла невыносимый дискомфорт в самых потаённых местах, о существовании которых он даже не подозревал. Послышался глухой скрип трения верёвки о металл, затем сухой, резкий щелчок — верёвка закрепилась на одном из массивных, ржавых крюков на потолке, который обычно предназначался для цепей. Том инстинктивно попытался опустить голову, спрятать лицо, скрыться от их взглядов, но положение верёвки на шее не дало ему этого сделать. Он мог лишь невидяще уставиться вверх, на мутные своды, покрытые паутиной и плесенью. Затем, с трудом скосил глаза в сторону. Пыльный, грязный пол Азкабана теперь был на целый метр ниже его дрожащего тела. Он было дёрнулся — последний, отчаянный, инстинктивный порыв к свободе, — но тут же осознал, что полностью обездвижен. Его тело застыло, превратившись в натянутую до предела, пылающую струну боли. Он не мог шевельнуться. Эта абсолютная, всепоглощающая беспомощность обрушилась на него, словно ледяная волна жгучей, парализующей паники. Сердце забилось бешено, отбивая сумасшедший ритм в сдавленной груди. На его глазах моментально выступили слёзы — не только от физической боли, но от невыносимого острого ощущения собственной уязвимости, от того, что он был полностью обнажён, истязаем и выставлен напоказ перед их жестокой, ликующей злобой. — Вот это да! — воскликнул Робин, не скрывая восторга. — Только нужна последняя деталь. Внезапно зрение пропало. Мир погрузился в непроглядную, удушающую тьму, и Том оказался полностью во власти надзирателей. Он невидяще уставился перед собой, ощущая на глазах дешёвую, шершавую ткань галстука, пахнущую пылью и застарелым потом, которая теперь плотно закрывала ему глаза, отрезая последний канал связи с реальностью, оставляя его наедине с болью и страхом. Том испуганно вздрогнул и выдохнул, когда почувствовал чужие руки, грубые и наглые, ощупывающие его ноги, руки, бока, живот — казалось, они были везде. Чувства обострились до предела. Каждый шорох, каждое прикосновение вызывало отвращение и жгучий стыд, пробуждая призраки давно забытого бессилия. Глухой хриплый стон, полный подавленного ужаса и жгучей боли, вырвался из Тома, когда его ноги безжалостно развели ещё шире. Каждый дюйм плоти взвыл от пронзительной агонии, которая теперь пульсировала во всём теле, особенно в паху и бёдрах. Верёвки, натянувшиеся до предела, вгрызались в плоть, словно раскалённые нити. Они не просто резали — они жгли, оставляя после себя невидимые, но жутко горящие борозды на истерзанной, чувствительной коже. Грубый, шершавый материал, насквозь пропитанный затхлой сыростью Азкабана, теперь не просто обжигал — он впивался, как сотни мелких, ядовитых зубов, в каждый нерв, в каждую клетку его страдающей плоти. Суставы угрожающе затрещали, мышцы растягивались до критической точки, словно вот-вот порвутся, и тело Тома дрожало от напряжения. В этой кромешной тьме, под слоем физической боли и ледяного, парализующего ужаса, в его сознании вдруг взорвалась мысль — яркая, болезненная, как раскалённый клинок, пронзающий мозг. Мысль о былом величии. О мире, который он хотел покорить, о тысячи волшебников, дрожащих от одного его имени, о великой силе, что он когда-то обладал, способной противостоять даже Альбусу Дамблдору. И эта мысль столкнулась с чудовищной иронией настоящего: он, Тёмный Лорд, был теперь ничем. Жалкой, обездвиженной плотью, подвешенной в грязи и пыли, ослеплённой и униженной до последней степени. Никто.. никто не посмел бы даже поднять на него взгляд без трепета, без страха, без благоговения, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к нему таким грязным, жестоким и непостижимо унизительным образом. Это было осквернение, надругательство над самой его сущностью, над его душой. Его трясло от бессильной ярости и глухого отвращения к этой мерзкой реальности, к себе самому, к этим ничтожным созданиям, что осмелились так его низвергнуть. И в этот момент, в этой удушающей тьме, Том ощутил что-то горячее и плотное, приставленное к его анусу, и мир окончательно провалился в бездну липкого, омерзительного кошмара. — У тебя потрясающие идеи, Эдди, — судя по голосу, это был Робин. Том чувствовал его присутствие, ощущая, как воздух вокруг него сгущается, становится тяжелым от запаха чужого тела и дешевого одеколона. Затем, Том уловил давление чего-то плотного, прижатого между его разведенных ног. Он не мог видеть, но каждое обострившееся чувство кричало о присутствии Робина, о его близости, о его бесцеремонности. Том ощутил, как гладкая, холодная латексная поверхность потёрлась о кольцо мышц, и, несмотря на всю боль и отвращение, его тело предательски сжалось. Он не хотел этого, он ненавидел эту рефлекторную реакцию, эту автоматическую податливость, которая делала его еще более уязвимым. Ногти мужчины оставили полумесяцы на бледной, истерзанной коже бёдер Тома, когда Робин сжал их, словно пытаясь зафиксировать «объект» своего внимания. Том прикусил губу до крови, когда почувствовал, как что-то холодное и густое стекает по мышечному кольцу. Нет. Не готов. Не готов, — твердил он себе под нос, отчаянно цепляясь за ускользающие крупицы достоинства. Но его мольбы остались неуслышанными. Внезапно, резкая, разрывающая боль вырвала из него громкий, хриплый стон, а окружающий мир взорвался торжествующими возгласами и одобрительными гнусными смешками. Том рефлекторно сжался, пытаясь отстраниться, сопротивляться, но веревки крепко держали его в унизительном положении. Боль, жгучая, пронзительная, разрасталась с каждым новым толчком. Стон за стоном вырывались из его горла, в них боль начала смешиваться с чем-то новым, чуждым, омерзительным. Редкие, мимолетные вспышки возбуждения, возникали, когда Робин задел несколько раз простату. Том чувствовал, как верёвка, казалось, давит на все возможные эрогенные зоны, о существовании которых он даже не знал. Давление на запястья, на суставы ступней, на его величайшее удивление — на шею, вызывало тяжёлое, непривычное ощущение внизу живота. А когда верёвки задевали грудь и соски, Том ощущал, как его щеки вспыхивают жаром, и как внутри разгорается отвратительное физиологическое возбуждение. Послышался скрип, шёпот, и Том почувствовал, как ещё одна пара рук, чьи-то чужие, скользят по его телу, ощупывая, задерживаясь. Затем, он ощутил чьё-то присутствие прямо перед своим лицом. Горячее, тяжело пахнущее дыхание опалило его кожу. Грубые, солоноватые пальцы раздвинули его потресканные губы, болезненно давя на зубы. Том неохотно подчинился, нешироко открывая рот. Пальцы надзирателя вызывали тошноту, особенно когда они скользили по его языку и нёбу, исследуя внутренность его рта. Внезапно пальцы сменились чем-то горячим и резко пахнущим. Том почувствовал, как головка члена скользит по его щеке, мимо носа, потираясь о дрожащие губы, прежде чем вторгнуться в рот, лишая его возможности дышать на короткий миг. Том давился, из его глаз начали течь слёзы, смачивая ткань галстука. Слюна потекла вниз по подбородку, смешанная с естественной смазкой. Он чувствовал резкую боль в горле, когда мужчина спереди вставил член до упора, причиняя ему невыносимое страдание. В то же время Тома практически разрывало чувство нарастающего, постыдного возбуждения, которое разжигалось из-за давления на простату. Это был отвратительный парадокс — физическая боль и отвращение смешивались с предательской реакцией его собственного тела. Том ощущал, как его тело сводит судорогой, но верёвки лишь сильнее сжимались на его теле, не позволяя двинуться, удерживая его в этом унизительном танце. Он почувствовал, как что-то горячее оседает глубоко в его животе, когда вдруг услышал стон мужчины спереди, и практически задохнулся от вязкой спермы в горле. Он надрывно кашлял, чувствуя, как язык разъедает горечь. Том вздрогнул, когда Робин наконец вышел из него, оставляя за собой лишь жжение и пустоту. Он чувствовал, как подрагивает его анальное кольцо, раскрытое и чувствительное после стимуляции. Том не успел прийти в себя, когда вдруг новые горячие руки сжали его бёдра, а к губам прижалась другая, горячая головка. Он ощущал себя объектом. Всего лишь вещью, лишённой воли, чьи-то чужие похотливые желания использовали его тело. Лишь иногда его тело подводило его, когда словно молния напрягала все мышцы и заставляла стонать и дрожать в очередном, сухом оргазме. Он почти слышал, как мужчина, который прижимался к нему сзади, стонет от того, как сильно его сжал Том, и, кажется, даже кончает из-за этого. Через несколько таких повторов, Том ощущал себя полностью высушенным, опустошённым, даже его тело перестало реагировать на стимулы, отключаясь. Сознание колыхалось как травинка на ветру, когда вдруг его тело с глухим звуком ударилось о бетонный пол. Верёвки ослабели и исчезли, и Том ощутил странное облегчение, смешанное с полным онемением конечностей. Он лежал на животе, прижимаясь щекой к холодному, грязному полу. В его красных, воспалённых глазах отражались ботинки и туфли надзирателей, а слух едва-едва улавливал едкие смешки, которые звучали теперь так далеко. Но стоило моргнуть, как надзиратели исчезли, а его тюремная камера погрузилась в мрак, который нарушали лишь тонкие лучи света, льющиеся из-под двери. Том закрыл глаза и, погрузившись в абсолютную пустоту, потерял сознание, унося с собой отголоски боли и необъяснимого, унизительного возбуждения.

***

Когда Том открыл глаза, первое, что он ощутил, было не привычное ледяное прикосновение бетонного пола, а странное, чуждое тепло, обнимающее его тело. Это было почти невыносимо, после нескольких лет проведённых в вечном холоде. Вздрогнув от внезапного ощущения жизни, он резко распахнул веки, и мир перед ним вспыхнул ослепительной синевой. Том смотрел в глаза мужчине, чье лицо было совершенно незнакомо. Оно не принадлежало ни одному из грубых, безликих надзирателей нижних этажей, чьи лица вытравлены были в памяти Тома, как шрамы. Этот мужчина был другим: высокие скулы, чётко очерченный подбородок, тёмные брови, изогнутые в выражении, которое могло быть как сочувствием, так и насмешкой. И эти глаза… в них была глубина полярных ночей и блеск миллиардов осколков льда. — Ты очнулся. Хорошо, — голос мужчины был слишком приятный, слишком мягкий для этого места. Он ласкал слух, словно мелодия, которую Том давно забыл. От этой непривычной нежности голова закружилась, и Том инстинктивно прикрыл глаза, погружаясь обратно в манящую пустоту. — Нет, не засыпай, прошу, — в его голосе прозвучало лёгкое, почти незаметное беспокойство. Почувствовав лёгкое, но настойчивое прикосновение рук на своих плечах, Том вновь открыл усталые глаза. Сознание, медленно возвращавшееся из глубины беспамятства, начало складывать кусочки головоломки. Его тело было не голым, как обычно. Он был укутан в нечто тёплое и удивительно мягкое. Том опустил взгляд и обнаружил, что его хрупкое тело обнимает тяжёлый, бархатистый красный плащ. Цвет был густым, как запекшаяся кровь, но при этом удивительно торжественным. Именно такие плащи носили авроры — элитные маги, символ закона и порядка Великобритании, но для Тома — воплощение власти и подавления. Это похоже была часть их праздничной формы. Он наклонил голову и понял, что спиной упирается в высокую, жёсткую, но на удивление удобную спинку стула, на котором его расположили. Стул. Плащ. Такое внимание к его персоне было неслыханным. Том нахмурил брови, пытаясь осознать происходящее, а аврор напротив, словно прочитав его мысли, слегка улыбнулся. Улыбка эта была столь же загадочной, как и его глаза. — Вот так, правильно, смотри только на меня, — голос мужчины был обволакивающим. Надзиратель отстранился, и Том слегка сполз по стулу вниз, его мышцы были слабы, как тонкие нити. Тело давно покинули силы, но непривычное тепло, которое дарил аврорский плащ, удивительным образом успокаивало его панику и тревожность, окутывая его словно защитный кокон. Том поднял глаза, и его взгляд застыл. Прямо перед ним, на низком металлическом столе, стоял небольшой кусочек белоснежного, почти невесомого торта. В его кремовую вершину была воткнута крохотная свеча, дрожащая искорка которой танцевала в полумраке. Сердце Тома, привыкшее к вечной стуже, вдруг сжалось от неясного, почти болезненного чувства. Он в замешательстве уставился на мужчину, пытаясь найти в его лице хоть малейший намёк на издевательство. — С днём рождения, — произнёс мужчина. Глаза Тома блеснули, и из уголков ресниц сорвались горячие, непрошенные капли слёз, стекая по впалым щекам. Аврор на мгновение замер и протянув руку, облачённую в перчатку, вытер слёзы. — Я не издеваюсь, — аврор, казалось, угадал его невысказанный вопрос, — я давно хотел встретиться с тобой, особенно после газет с твоими школьными снимками. А раз меня назначили твоим новым надзирателем, я решил что для хорошего начала стоит справить твой день рождения. Его руки мягко, но уверенно легли на плечи Тома. Эта тяжесть была непривычной, но удивительно утешительной, даря ощущение безопасности, которого Том не испытывал годами. Он увидел, как кончик свечки загорелся ярче, а над его ухом раздался низкий, бархатистый голос: — Задуй свечу, и твоё желание исполнится. Том неуверенно подался вперёд, его измученное тело отозвалось болью на это движение, но он проигнорировал её. В его голове мелькнула одна единственная мысль, хрупкая, как стекло, но сильная, как инстинкт выживания, прежде чем он наклонился ближе и, собрав остатки сил, задул крошечное пламя. Камера погрузилась в ещё более глубокий полумрак, который теперь разбавлял лишь мягкий, рассеянный свет коридора из приоткрытой двери. Том ощутил тёплую ладонь на своей голове — лёгкое, почти отеческое поглаживание. Он позволил себе слабую, робкую надежду. Может быть, всё изменится. Может быть, этот человек, чьи глаза были холодными, как арктические льды, принесёт ему хоть капельку теплоты в этом бесконечном, ледяном мире. — Спасибо, — его голос был хриплым, он посмотрел на нового надзирателя и слегка улыбнулся ему. Но тогда Том ещё не знал. Не знал, что этот человек носит холодное и опасное имя, что эта странная, непривычная доброта — лишь тонкий слой, скрывающий нечто гораздо более сложное и жестокое. И что сладость торта, которую он ощутил на языке, очень скоро будет сводить челюсть, напоминая о горечи ложных надежд. Сейчас Том позволил себе расслабиться. Уют красного плаща, тепло чужой руки на его голове, сладкий привкус торта — всё это создавало иллюзию нормальности, хрупкое перемирие с реальностью. — С днём рождения и счастливого Нового Года, Томми.