Искупление Тома Реддла

Я искал свой дом, но нашёл его разрушенным.

— Я же сказал не трогать Томми. Он мой. Натаниэль смотрел на Николаса сверху вниз, его взгляд был холодным и непоколебимым, словно ледяной клинок, готовый вонзиться в самое сердце. Он не выносил, когда другие надзиратели появлялись в его отсутствие у Тома. Особенно когда обнаруживал на чужом теле следы рук, синяки, засохшую кровь, словно невидимые знаки притязаний, которые разжигали в его душе ревность и странное болезненное чувство, сжимающее сердце в тугие тиски. Николас стоял неподвижно, словно загнанный заяц, уставившись в глаза змея перед броском. Натаниэль сделал шаг навстречу, и воздух между ними будто натянулся до предела. — Ты думаешь, я не вижу? — голос Натаниэля был низким и хриплым, с оттенком угрозы. — Не забывай, что я могу сделать. Но внезапно быстрые шаги прервали напряжённую сцену. Натаниэль обернулся и увидел другого надзирателя, старого мужчину с иссохшим лицом и усталыми глазами, который мчался к ним, словно спаситель для Николаса. — Мистер Готорн! — задыхаясь и тяжело дыша, он остановился перед ними, промокая пот со лба платком. — Слава Мерлину, я вас нашёл. Начальник уже нервничает, что вы к нему не зашли. Пойдёмте скорее! Натаниэль хмыкнул, едва заметно улыбнувшись уголками губ: — Повезло тебе, Ник. Если я приду раньше и застану кого-нибудь здесь… поверь, им будет очень плохо. Он прошёл мимо них быстрым шагом, тяжёлыми ботинками гулко отбивая ритм по каменному полу. Его фигура растворилась в темноте коридора, где стены казались всё ближе и давили своей мрачной безысходностью. Николас остался стоять на месте, чувствуя, как напряжение медленно спадает, но внутри всё ещё пульсировала холодная и неумолимая тревога. Он сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. — Мы ещё посмотрим, кто выйдет победителем в этой игре, Натаниэль, — прошептал он сквозь зубы, и его слова эхом отозвались в пустом коридоре. Тени сгущались вокруг него, словно предвестники грядущей бури. Игра только начиналась.

***

Гарри Поттер вновь оказался в Азкабане, и спустя почти два дня ничего не изменилось. Мрачные камни древней крепости давили с неумолимой тяжестью на душу, и леденящая, пропитанная морской солью сырость проникала глубоко под мантию, заставляя ощутить её даже сквозь самые мощные согревающие чары. Воздух здесь был тяжёлым, затхлым, с отчётливым привкусом отчаяния, старого камня и соли. В небе над монолитным строением на горизонте, где серое небо сливалось с бушующим морем, кружили размытые хищные силуэты дементоров. Они, как безмолвные стражи, скользили вокруг стен, о которые с глухим грохотом разбивались высокие волны, порой исчезая в узких, похожих на бойницы, окнах. Каждый вдох был напоминанием о том, где он находится, и каждым выдохом Гарри боролся с нарастающей безысходностью. И вновь на сопровождение был назначен тот же высокий мужчина, чьё лицо казалось высеченным из мрамора, а взгляд был холоднее арктического льда. Это был Итан Сентри, заместитель начальника Департамента магического правопорядка, Гавейна Робардса. Гарри, воспользовавшись редкими минутами относительного покоя, разузнал о нём поподробнее. Оказывается, Сентри раньше возглавлял отдел Невыразимцев — место, где секреты были оружием, а эмоции считались слабостью. Шесть лет назад Гавейн, известный своей проницательностью, заметил его исключительные способности и пригласил к себе, и Сентри, говорят, долго не раздумывал. Драко Малфой, с которым Гарри пересекся в Министерстве, рассказывал, что Сентри личность крайне серьёзная, имеющая слишком много людей в подчинении, и настоятельно советовал не злить его. Сейчас Сентри шагал рядом с Гарри, его безупречная осанка и нечитаемое лицо не менялись ни на секунду. Его присутствие было таким же неотъемлемым и безразличным, как сама тяжесть Азкабана. Гарри был недоволен тем, что не мог прочесть этого человека, понять его мысли и истинное отношение к происходящему. Единственное, что было ясно, это то, что Сентри либо совершенно плевать на заключенных, либо он мастерски скрывал свои настоящие чувства за непроницаемой маской. Дверь в комнату для допросов была очень тяжёлой. Сделанная из толстого, укреплённого древними чарами дуба, обитая потемневшим, почти чёрным железом, она выглядела так, будто пережила не одну эпоху пыток и отчаяния. Когда Сентри захлопнул её за Гарри, по низкому влажному коридору разнёсся глухой удар, эхом прокатившийся по сводчатому потолку, ударившийся о мокрые стены и быстро, почти угрожающе, затихший. Наступившая тишина была настолько давящей, что казалось, будто она склеила воздух, не давая ему двигаться. Волан-де-Морт, или, как привычнее было называть его, Том, уже сидевший за простым металлическим столом, резко вздрогнул. Он съёжился, втягивая голову в плечи, и эта мимолётная откровенная слабость не ускользнула от внимательного взгляда Поттера. Сегодня Том был ещё более измождённым, почти полупрозрачным; его фигура едва ли отбрасывала тень в тусклом, колеблющемся свете магических ламп. Гарри бесшумно подошёл и опустился на стул напротив, не издав ни звука. Приветствие так и застыло на кончике языка, а дыхание, вырывающееся изо рта, превратилось в едва заметное облачко пара, моментально растворившееся в холодном воздухе. Красные глаза Тома медленно скользнули по тёмно-бордовой мантии аврора, задерживаясь на тонких рунических вышивках по краям, прежде чем впиться в лицо Гарри. В этом взгляде была почти осязаемая тяжесть, смесь раздражения и истощения. Гарри не отвёл взгляда, но позволил ему скользнуть по шее Тома, где на бледной, почти мертвенной коже отчётливо выделялись синяки и свежие, тонкие, рваные царапины. Совсем недавние. Неоспоримые следы чего-то, что происходило в его камере. Гарри теперь подметил, что даже его обычно безупречная надменная осанка была сломлена. Том сидел сгорбившись, будто пытаясь стать ещё меньше, исчезнуть. — Привет, Том, — спокойно произнёс Гарри, положив руки на стол и скрестив пальцы в замок. Его голос был ровным, без единой эмоции, как будто он не разговаривал с самым опасным тёмным волшебником всех времён, а с далёким знакомым, которого не видел много лет. — Как идут дела? В воздухе повисла напряжённая тишина, такая густая, что, казалось, её можно было потрогать, разрезать ножом. Том хрипловато выдохнул, отвёл взгляд в сторону, к серой, покрытой плесенью стене, а затем вновь, с явным усилием, задержал его на Поттере. Гарри едва заметно закатил глаза. Он прекрасно видел это отчаяние, эту попытку избежать его взгляда. — Ты выглядишь не лучше, чем тогда, Том, — продолжил Гарри, его голос теперь звучал чуть острее, словно стальное лезвие, — даже хуже, пожалуй. Том медленно опустил взгляд на свои истощённые, почти прозрачные руки. Пурпурные синяки на костяшках пальцев и запястьях выглядели на его бледной, папиросной коже ужасающе яркими, кричащими. Внезапно Тому стало невыносимо плохо от того, каким он выглядит в глазах Поттера — таким жалким, сломленным, лишенным всякого достоинства. Отвращение к себе захлестнуло его волной, взгляд затуманился. Он больше не был ни Тёмным Лордом, ни даже тем Томом Реддлом, который когда-то завораживал своей харизмой и красотой. Он был всего лишь заключённым, игрушкой в чужих руках. Гарри отметил, как полыхнул в алых глазах мужчины стыд, как быстро он попытался спрятать дрожащие руки под столом. — Ты ел? — холодно, почти приказным тоном спросил Гарри, его взгляд ни на мгновение не покинул Тома. — Говори правду. — Нет, — сдавленно произнёс Том. Голос его был едва слышен, хриплым шепотом. Он резко притянул ноги к груди, обнимая дрожащие колени. Цепи на лодыжках тяжело заскрежетали по полу, словно протестуя, нарушая тишину резким металлическим стоном. Гарри заметил, как его губы посинели, как впали щёки и насколько резкими стали все движения, словно каждый мускул отзывался болью. — Я и не удивлён, — Гарри покачал головой, его взгляд был внимательным, без осуждения, но и без тени жалости. Просто констатация факта. — Я попрошу охрану покормить тебя, если ты мне поможешь. Он выдержал паузу, позволив своим словам повиснуть в холодном, сыром воздухе. Теперь он знал, что голод в Азкабане — это не просто физическое ощущение, это пытка, ломающая волю. И для Тома, когда-то считавшего себя выше всех смертных нужд, это было унизительно до крайности. — Ты что-нибудь ещё вспомнил новое по делу? Что-нибудь полезное? Том слабо, но насмешливо усмехнулся, хотя в этой усмешке была явная изматывающая усталость. — Нет. Честно говоря, эти примитивные пляски с рунами раскрытия никогда не были в сфере моих интересов. — Ну конечно, — с горьковатой усмешкой отозвался Поттер. Его голос содержал оттенок давней, изнурительной войны, — кто бы сомневался. Гарри запустил руку во внутренний карман мантии и извлёк четыре фотографии, плавно разложив их по металлическому столу перед Томом. Изображения были чёткими, хотя и мрачными: на них были запечатлены тела. Четыре молодых человека, мёртвые, но застывшие в мрачной грации, лежали на спине на земле или полу, их лица были спокойны, а глаза закрыты. Смерть лишь придала им иную, жуткую красоту. На бледной коже каждого, чуть ниже груди, виднелся тёмный, выжженный символ. Том, несмотря на всю свою слабость, невольно подался вперёд, его красные глаза с интересом скользнули по фотографиям. Тяжёлые цепи на его лодыжках снова зазвенели, почти мелодично, в неуютной тишине комнаты. Гарри видел, как на его измученном лице просыпается нечто иное, что-то от прежнего Тома Реддла. Он изучал их с той же отстранённой, почти академической холодностью, с какой мог бы изучать редкие артефакты и древние проклятия. Гарри подумал, что видел нечто подобное в воспоминаниях Тома. — Что общего у них, помимо того что их убили? — Голос Тома был хриплым, но в нём будто проснулась прежняя резкость, та острота ума, которую не могли сломить ни дементоры, ни голод. Гарри наклонился чуть вперёд, его взгляд был прикован к лицу заключённого. — Все четверо были известны в светских кругах. Полукровки, само собой, — в этих словах Гарри прозвучала едва уловимая насмешка, зная глубочайшее презрение Тома к маглорождённым и полукровкам, не смотря на то что и сам Том был полукровкой. — И все до единого отличались довольно схожим характером. Амбициозные, харизматичные, таинственные. Те, кто умел манипулировать и получать желаемое. Том медленно, будто взвешивая каждое слово, повёл взглядом по фотографиям, задерживаясь на каждой из них дольше, чем, казалось, требовалось. Его взгляд впивался в детали, в игру света и тени на мёртвых лицах, в изгибы мёртвых обнажённых тел. Затем он сфокусировался на символе. Одном, втором, третьем. На лице Тома, между бровей появилась маленькая складка, а глаза прищурились, и Гарри видел, как измождённый разум начинает работать, выискивая нити, плетя новую паутину из кровавых фактов. — Глиф, — тихо произнёс он, почти прошептал, его голос был сухим, как осенние листья. Он провёл тонким пальцем по одной из фотографий, — он выжжен не всегда на одном месте. Иногда выше, иногда со смещением в сторону, — Том поднял взгляд на Поттера, и в его красных глазах мелькнула тень той былой, язвительной проницательности, — такое никогда не допускалось в ритуальной магии. Не в той, которая имеет хоть какую-то силу. Это дилетантство. И это странно. Крайне. Гарри нахмурился. Для него символ оставался просто символом, выжженным клеймом смерти: — Я не понимаю. Символ везде одинаковый. Что это меняет? Том раздражённо вздохнул, пусть у него и не было на это сил. Каждая из эмоций ощущалась как непозволительная роскошь. Он протянул руку к Гарри, и в его жесте читалось неприкрытое, почти отчаянное требование. Не мольба, но приказ, диктованный необходимостью: — Ручку и бумагу. Гарри молча, одним движением, вытащил из внутреннего кармана мантии тонкую аврорскую ручку и небольшой пропитанный холодом блокнот, аккуратно положив их на стол. Том начал чертить расположение руны, но Гарри лишь чуть заметно покачал головой. Том понял. Бумага не передаст того, что ему нужно было показать. Ему нужно было не просто нарисовать, а продемонстрировать. Том скомкал грязный лист бумаги. Его рука дрожала, и он мысленно укорил себя. — «Давай, Том, ты же это делаешь постоянно. Почему сейчас твоя рука дрожит?» — слова в его голове прозвучали голосом слишком похожим на одного из надзирателей. Гарри, наблюдая за ним, отметил эту редкую вспышку внутренней борьбы, этот миг слабости, которого Том, должно быть, стыдился больше всего. Подобные проявления человечности в его враге всегда вызывали у Поттера странное ощущение. Вдруг Том всё таки решился. Он сжал край верхней части своей тюремной робы, грубой, серой ткани, которая висела на нём, как на вешалке, слишком большой для его исхудавшего тела. Та редкая одежда, которую ему вообще позволяли надеть, и только при посещениях Гарри Поттера. Забыв о гордости, или, быть может, сознательно её отбросив, он приподнял одежду, открывая бледную, почти неестественно белую кожу груди и живота. Белизна кожи была похожа на пергамент, натянутый на острые, выступающие рёбра и впалый живот. А по бокам расцветали жуткие лиловые и зеленоватые синяки, молчаливые, красноречивые свидетельства недавних, жестоких встреч. Грудь поднималась в редких, нервных вдохах, демонстрируя, насколько тяжело ему давалось каждое движение. Гарри стиснул зубы, наблюдая за этим зрелищем. Не было жалости, но была горькая, стальная решимость. Даже чудовище не заслуживало такого обращения, а подобное избиение заключённого лишь доказывало, что Азкабан остаётся Азкабаном, несмотря на все реформы. Под внимательным взглядом Гарри Поттера, Том прикусил губу до крови, и эта маленькая алая капля на его бледных губах была единственным ярким пятном на его измученном лице. Затем он взял ручку и, с неожиданной твёрдостью, несмотря на дрожь, нарисовал этот символ прямо под сердцем. Тёмные чернила резко контрастировали с его бледностью, создавая жуткую картину. — В идеале этот символ должен располагаться именно так, — голос Тома был хриплым, но уверенным, он звучал как лекция профессора, излагающего давно известные истины, — под сердцем. Это центральная точка, энергетический узел, через который ритуальный поток раскрывается в полную силу. Но на двух фотографиях этот символ находится здесь, — Том опустил ручку чуть ниже, со смещением в левую часть, и нарисовал второй, менее выразительный символ, — оно расположено над лёгким, и не сможет раскрыться в полную силу. Какой бы ни был ритуал, он пройдёт не по плану с таким расположением. Часть энергии будет рассеяна, потеряна. Том поднял взгляд на мужчину и столкнулся с чем-то неожиданным. Зелёные глаза Гарри Поттера потемнели, в них заплясали отблески неистовой, ядовитой зелени. Зрачки были сужены, а челюсть напряжена. Это была агрессия, но впервые направленная не на самого Тома. Том вздохнул. Не просто гнев, но какая-то отвратительная, жгучая ярость поднялась в авроре. Не к Тому, нет, а к тем, кто мог так жестоко обращаться с любым, даже с чудовищем, и к тем, кто мог проводить ритуалы с таким невежеством, или, что ещё хуже, с таким хладнокровием, демонстрируя презрение к самой сути магии. От удивления Том отпустил робу, и ткань скрыла его избитое худое тело. Гарри отмер и заметил, как в его красных глазах мелькнула тень замешательства. Он никогда не видел Поттера таким. — И что это нам даёт? — Голос Поттера стал серьёзным и твёрдым, пропитанным скрытой угрозой, адресованной не Тому, а невидимым врагам. Гарри не стал объяснять свою реакцию, слишком глубоко в нём засела эта ярость. Том хотел ответить, но внезапно осёкся, решив утаить свои догадки. Слишком опасные. Слишком невероятные. Он лишь пожал плечами, его глаза забегали по стенам, словно ища выход или подтверждение своих жутких мыслей. Если они и правда столкнулись с ними… Том тряхнул головой, отгоняя мысль. Нет, этого не может быть. Он их всех самолично убил, уничтожил до последнего. Скорее всего, это несчастный подражатель. Жалкий, но всё же подражатель. — Что такое? — Гарри не сводил с него внимательного взгляда, пытаясь прочесть каждую микромимику на бледном лице. Он чувствовал, что Том что-то недоговаривает. — Нет, ничего… Просто голова болит, — почти не соврал Том. Совсем недавно Робин, один из надзирателей, его хорошо приложил головой о стену. У него до сих пор звон стоял в ушах, и мир казался немного нечётким, словно сквозь запотевшее стекло. Гарри стиснул челюсть. Он практически видел эту боль в глазах Тома, видел, как тот пытался сфокусироваться, как боролся с головокружением. Он резко встал, стул со скрежетом отодвинулся по металлическому полу, удивив этим Тома, который отшатнулся, словно ожидая удара. Мужчина быстрыми шагами направился к тяжёлой двери и резко распахнул её. Красная мантия плавно развивалась от сквозняка, словно крыло феникса, нарушая монотонность серого. За дверью ждал Сентри, холодно смотревший на Поттера. Его взгляд из любопытства скользнул по бывшему Тёмному Лорду, немного задержавшись на его измождённой фигуре, затем вернулся на аврора. — Вы закончили, Лорд Поттер? — Голос Сентри был низким, бесстрастным, но в нём едва уловимо звучала нотка нетерпения. — Нет, — отрезал Гарри, его голос был жёстким, — скажи им принести ему еду. И нормальную, — Гарри кивнул на Тома, — а не ту хрень, чем его изредка кормят, — Сентри задумчиво посмотрел на Гарри, его взгляд на мгновение стал проницательным, словно он пытался разгадать скрытый мотив Поттера. Затем он коротко кивнул и удалился по поручению, его шаги быстро затихли в коридоре, оставив за собой лишь давящую тишину. Том, оправившись от удивления, попытался протестовать, его голос звучал жалко и сдавленно: — Я… Не надо… — Замолчи! — Поттер со всей силы ударил кулаком по металлической двери. Грохот вновь наполнил маленькую комнату, эхом отдаваясь от стен. Том сжался, прижав ладони к ушам, его тело дрожало. Гарри, увидев эту реакцию, лишь сжал переносицу пальцами. Теперь и у него заболела голова. — Поешь, — голос Гарри смягчился, стал усталым. — Я не знаю, когда ещё приду. Оказывается, к тебе очень трудно попасть, Волан-де-Морт. Не каждому смертному позволяют тет-а-тет с последним Лордом Тьмы, — Гарри прислонился к стене возле двери, скрестив руки на груди, ожидая, когда вернётся Сентри. Том медленно отнял руки от ушей и поднял взгляд на мужчину с зелёными глазами. В его красном взгляде читалась смесь замешательства и раздражения. — Не называйте меня так, Лорд Поттер, — Том почти внутренне усмехнулся, увидев, как это обращение покоробило Гарри Поттера, словно это было грязное слово. На мгновение, пусть и короткое, он почувствовал проблеск прежнего себя. — Хорошо, Том. Сойдёт? — Гарри усмехнулся, его губы растянулись в тонкой линии, когда Том медленно кивнул. — А раньше ты ненавидел своё магловское имя. — Я просто привык к нему… — Том пожал плечами, это движение было почти невидимым, словно тень. — Волан-де-Морт теперь слишком далек для меня. Слишком… безумен. И вряд ли я к нему когда-нибудь вернусь. Гарри удивлённо поднял брови. Это было самое откровенное, что Том говорил за всё время их общения. И Гарри отметил, как это признание далось ему нелегко, как глубоко засела в нём эта прежняя идентичность, от которой он теперь пытался отречься. Это был слабый, болезненный, но всё же шаткий шаг к чему-то, что могло быть искуплением, или, по крайней мере, осознанием. — Страшное место — Азкабан… — тихо произнёс Гарри, глядя в никуда, словно пытаясь прочесть что-то на шершавой, мшистой стене, впитывающей в себя чужие страдания. Том криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем злорадства. Его голос был почти неслышен. — Здешние смотрители ещё страшнее. — И ты не про дементоров? — И я не про дементоров… В воздухе повис непроницаемый холод, гуще, чем обычная сырость Азкабана. Холод, рождённый не от магической защиты, а от чего-то куда более приземлённого и пугающего — человеческой жестокости. Вскоре шаги заместителя Сентри вновь раздались в коридоре, становясь всё громче и чётче. С тихим скрежетом открылась железная щель в двери, и в проёме возникло лицо Сентри. В его руках был поднос, на котором стояла глиняная миска с супом, пара кусков грубого серого хлеба и глиняный же стакан с мутной водой. Еда выглядела простой до примитивности, но её запах — насыщенный мясной бульон с травами и свежая, хоть и немного кисловатая выпечка — был ошеломляющим в затхлой атмосфере комнаты. Аромат, который мог бы свести с ума любого, кто голодал неделями. — Это самое нормальное из того, что они могут предложить, Лорд Поттер, — безразличным тоном произнёс Сентри, его взгляд скользнул по голодному лицу Тома, в котором сейчас читалась почти животная тоска. Он, наверное, не одобрял это снисхождение, но приказы есть приказы, и слово аврора, победившего Тёмного Лорда, имело вес даже в Азкабане. Гарри молча кивнул, взял поднос из рук Сентри и поставил его на металлический стол прямо перед Томом. Жестяной звук подноса, ударившегося о столешницу, гулко разнёсся по комнате. Том уставился на еду, его красные глаза расширились, а ноздри вздрогнули, улавливая аромат. Его живот, казалось, издал утробный звук, но он держался, пытаясь сохранить остатки своего достоинства. Гарри заметил, как его руки слегка дрожат, но он изо всех сил старался держать их неподвижно, будто пытаясь укротить голодного зверя внутри себя. — Ешь, — приказал Гарри. В его голосе не было мягкости, лишь холодная, бескомпромиссная решимость. Это не было предложение, это был приказ. — Всё. До последней крошки. И воду выпей. Мы не закончили. Том медленно поднял взгляд на Поттера, пытаясь угадать мотивы. Неужели это жалость? Нет, Гарри Поттер никогда не испытывал к нему жалости. Прагматизм, вот что это было. Тебе нужен живой и относительно ясный Том, не так ли, Поттер? Внутри Тома боролись голод и гордость. Он, великий Волан-де-Морт, должен есть по приказу своего злейшего врага, как бездомный пёс? Но запах... запах горячего супа был невыносим. Голод и боль в животе оказались сильнее. Он взял ложку, тоже грубую, металлическую, его руки дрожали. Первый глоток был медленным, осторожным, словно он боялся, что еда исчезнет или окажется ядом. Бульон был солоноват, горяч и обжигал горло, но он был реален. Второй глоток был быстрее, третий, четвёртый… Вскоре Том уже не ел, а почти поглощал суп, не обращая внимания на Гарри. Каждый глоток был спасением, каждая крошка хлеба, пропитанная бульоном, казалась пищей богов. Он ел быстро, почти дико, его щеки наполнились, и он выглядел почти... человеком. Гарри наблюдал, как цвет возвращается к его губам, как он выпрямляется, и даже взгляд становится чуть менее затравленным. Гарри молча наблюдал, прислонившись к стене. Впервые за долгое время он видел в Томе что-то, что не было воплощением чистого зла. Голод, физическая нужда — это было слишком человечно. Когда миска опустела, Том вытер рот тыльной стороной ладони, тяжело дыша. Его взгляд был уже не таким безумным, более сфокусированным, хотя и по-прежнему болезненным. Он осушил стакан с водой, чувствуя, как живительная влага растекается по иссохшему горлу. — Ну вот, — произнёс Гарри, отрываясь от стены, — теперь тебе будет легче думать. Или ты всё ещё хочешь сказать, что твоя голова болит? Том с раздражением посмотрел на него. — Я никогда не говорил, что не могу думать. Просто процесс слегка... замедлен. — Итак, — Гарри вернулся к столу, снова глядя на фотографии, — что это означает? Неправильное расположение символа. Том, чувствуя себя немного лучше, снова подался вперёд, его глаза загорелись тем же холодным, аналитическим огнём, что и раньше. — Это означает либо то, что исполнитель ритуала полный невежда, что не совсем маловероятно для такой сложной магии… либо он намеренно ослабляет ритуал. Он не хочет, чтобы ритуал завершился успешно или, по крайней мере, в полную силу. Это не убийство ради силы, Поттер, это… послание. Или предупреждение. Гарри нахмурился, его взгляд остановился на истерзанном лице Тома, потом на фотографиях: — Послание? Кому? Ты уверен? — Я знаю эти символы. Я знаю тех, кто их использовал. И я знаю, что они никогда не допускали бы такой… халатности. Если это они, то это очень хитро. Это не просто убийство. Это демонстрация. В голосе Тома прозвучала нотка чего-то нового, не страха, но глубокой, почти инстинктивной тревоги, которая передалась Гарри. — Так кто же это, Том? Кто мог использовать эти символы? Том замер, его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел сквозь стены Азкабана, сквозь время. Он провёл пальцем по одному из символов на фотографии, его кожа слегка касалась гладкой поверхности. Том не знал, стоит ли рассказывать Поттеру всю правду. — Была одна группа волшебников. Задолго до моего появления, даже до Грин-де-Вальда. Они считали, что магия крови — это единственная истинная магия. Что сила берётся не из палочки, а из жертвы. Они называли себя… Дети Лилит. Я думал, что уничтожил их всех. До единого. Слова Тома повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как свинец. «Дети Лилит». Название звучало древне, почти мифологически, от него веяло прахом веков и запахом пролитой крови. На лице Гарри отразилось непонимание, затем настороженность. Он никогда не слышал о такой группе. — Дети Лилит? — переспросил Гарри, его голос был глухим. — Я никогда не встречал упоминаний о них в исторических архивах. Том отвёл взгляд от фотографий и посмотрел на Гарри, и в его глазах появилось что-то, что Поттер давно не видел — тень истинного, неподдельного знания, граничащего с одержимостью. Это был не Волан-де-Морт, но Том Реддл, студент, исследователь, тот, кто копал глубже, чем кто-либо другой. — Их история намеренно стёрта, Поттер, — произнёс Том, его голос стал чуть сильнее, в нём проснулась прежняя академическая резкость, — они были сектой чистокровных магов, настолько древней, что их корни уходили в догрегорианские времена. Они презирали Министерство Магии и не признавали законов. Их ритуалы были жестокими, направленными на обретение нечеловеческой силы через жертвы и поглощение жизненной энергии. Обычно их жертвами были мужчины. Том сделал паузу, облизнул пересохшие губы. Даже после супа и воды в Азкабане постоянно хотелось пить. — Их особенностью было не просто убийство, а ритуальное опустошение жертвы. Они верили, что душа распадается на части, и эти части можно поглотить, усилив себя. Но для этого нужна была определённая комбинация: молодость, красота и выше среднего магический потенциал. И, конечно, полукровки. Они презирали их, но считали их «идеальными сосудами» — достаточно сильными, чтобы хранить чистую магию, но достаточно «нечистыми», чтобы быть достойными жертвами. Гарри почувствовал, как по его спине пробегает холодок, не от сырости, а от этих слов. Жертвы. Полукровки. Молодость. Красота. Выше среднего магический потенциал. Всё сходилось. Это было слишком точное совпадение, чтобы быть случайностью. — Но ты сказал, что уничтожил их, — голос Гарри был напряжённым, в нём слышался оттенок недоверия, граничащего с тревогой. — Как же они могли появиться снова? Или ты был не так тщателен, как думал? Кривая, почти болезненная усмешка тронула губы Тома. В ней было больше горечи, чем высокомерия. — Я всё ещё верю в это, — произнёс он, его взгляд потух, словно он вновь погрузился в далёкие, кровавые воспоминания. — В сороковые годы, когда я только начинал свой путь, я наткнулся на их след. Они были могущественны, но разобщены. Я изучал их ритуалы, их философию. Я даже взял кое-что для себя, признаюсь, — на его лице блеснула самодовольная искра, быстро погасшая в тусклом свете камеры, — но в итоге я уничтожил их. Сжёг их тайные убежища, перебил всех, кого нашёл. Я оставил себе несколько их артефактов и свитков, но само учение, как я думал, было искоренено. Они не были просто сборищем единомышленников, Поттер. Они были… чем-то гораздо более древним и, возможно, гораздо более опасным в своей фанатичности. Моей целью была власть над живыми. Их цель… была другой. Глубокое, мистическое перерождение через смерть. Мы не сошлись во взглядах. Гарри задумался, глядя на фотографии. Неправильное расположение символов. Это беспокоило его больше всего. — Ты сказал, что символ располагался неправильно. Что это означает? Что этот новый… последователь, или кто бы это ни был, не знает всех тонкостей? Или он хочет что-то сказать? Том склонил голову набок, его взгляд снова сфокусировался на фотографиях, а затем на Гарри, словно пытаясь прочитать его мысли. — Это не просто незнание, Поттер. В магии крови не бывает ошибок, которые не несут смысла. Если символ не идеально расположен, ритуал либо не удаётся вовсе, либо его эффект значительно ослабляется, либо… он приобретает другое, непредвиденное направление. Если цель поглощение силы, то ослабленный ритуал — это пустая трата жертвы. Только полный идиотизм или намеренный акт мог привести к такому. — Значит, этот человек не хочет полного успеха? — уточнил Гарри, его голос был напряжён. — Или хочет что-то другое, — прохрипел Том, его глаза сузились, — ритуал, который намеренно ослаблен, может быть предупреждением. Или приманкой. Или… — Том оборвал фразу, его взгляд задержался на Гарри дольше обычного, словно он взвешивал что-то, прежде чем решить утаить. Он тряхнул головой, отгоняя мысли. — Это всё, что я могу сказать, Поттер. Остальное лишь догадки. Гарри почувствовал, как Том отводит взгляд, и этот быстрый, почти неуловимый жест выдал его. Он что-то не договаривал, что-то очень важное, что-то, что он явно боялся озвучить. Гарри подошёл ближе, нависая над Томом. Его рука, непроизвольно, легла на худое плечо заключённого, и Том вздрогнул от неожиданного прикосновения. От непрошенной теплоты. — Я постараюсь прийти ещё, Том, — сказал Гарри, его голос был низким и твёрдым, словно обещание, высеченное на камне. Он не собирался отступать. — Но ты должен вспоминать. Каждая деталь важна. Что тебе нужно? Может быть, какие-то книги? Или… Том с трудом покачал головой, и Гарри почувствовал лёгкую дрожь под своей рукой, исходящую от его тела. — Мне ничего не нужно, Поттер. Здесь не разрешают держать личные вещи. Даже если бы я и хотел что-то, мне бы не позволили. Всё, что у меня осталось, насколько я знаю, сейчас в твоих руках. — Запрещено? — голос Гарри прозвучал резко, словно расколовший тишину. — Я — герой Магической Великобритании, Том. Моё слово весомо даже для Министра. Я могу хоть что-то изменить. Он убрал руку с плеча Тома, и тот почувствовал странное облегчение, смешанное с лёгкой дрожью. Гарри подошёл к двери и резко открыл её. Сентри на посту вздрогнул от неожиданности. — Проследите, чтобы Том получал полноценное питание, — твёрдо сказал Гарри, — не просто обычную еду, а действительно полноценную. Правильно и вовремя, — Он посмотрел на Тома, в его зелёных глазах не было жалости, лишь твёрдая решимость. — Мне нужен ты в ясном уме, а не истощённым и на грани обморока. Сентри, до этого молчаливый наблюдатель, наконец заговорил ровным голосом, но в нём прозвучала едва заметная нотка недовольства. — Лорд Поттер, содержание заключённых в Азкабане регулируется строгими протоколами Министерства. Любые изменения в рационе требуют… — Любые изменения требуют моего распоряжения, — прервал его Гарри, взгляд его стал холодным и непреклонным. Он приблизился к заместителю, который мог непосредственно передавать приказы начальству Азкабана. — Вы лично проследите, чтобы этот заключённый получал три полноценных и питательных приёма пищи ежедневно. И немедленно докладывайте мне о любых нарушениях. Понятно? Сентри на мгновение замялся, лицо его оставалось непроницаемым, но взгляд встретился с Гарри и в нём читалась нерушимая воля. Медленно, с лёгким напряжением в челюсти, он кивнул. — Будет исполнено, Лорд Поттер. Гарри удовлетворённо кивнул и повернулся обратно к Тому, который выглядел растерянным и бледным, без выражения на лице, словно опустошённый. — Видишь, Том, — сказал Гарри более мягко, хотя в голосе всё ещё звучала недавняя решимость, — ты не сможешь быть полезен, если будешь истощён и страдать. Мне нужен твой разум, а не твоя боль, — он сделал паузу, давая словам осесть в душе Тома, — поэтому хорошо питайся и готовься к следующим вопросам. Гарри бросил последний взгляд на Тома, который всё ещё сидел за столом, пристально смотревшими на него. Уходя, он ощущал этот взгляд на себе. Он знал: Том ещё многое не сказал. И эта мысль жгла его изнутри холодной острой иглой.

***

Гарри Поттер сидел в светлом, почти залитом мягким дневным светом офисе, где ленивые лучи солнца медленно проникали сквозь высокие окна, окрашивая стены в тёплые золотисто-медовые оттенки. В комнате царила спокойная тишина — нарушаемая лишь равномерным, размеренным скрипом ручки Гермионы, которая сосредоточенно выводила строки отчёта. Каждое её движение было точным и уверенным, словно тщательно отточенное заклинание, призванное удержать разбегающиеся мысли в строгих рамках. Гарри тяжело опустил голову на стол, и его отросшие, чуть растрёпанные тёмные пряди рассыпались по разбросанным листам, напоминая тихие волны на зеркальной глади спокойного озера. В этот момент он почувствовал странную липкость на щеке — чернила с бумаги оставили случайный, небрежный след, словно отпечаток памяти, который невозможно стереть. Мысли уносились всё дальше и дальше, возвращая его к тому бледному лицу юноши с тонкими, почти хрупкими чертами. Несмотря на бледность и усталость, в этих чертах таилось нечто особенное — тяжёлые рубиновые глаза горели в его памяти, словно пламя, отбрасывающее длинные тени на стены сознания. Этот взгляд возвращал Гарри к тому дню на втором курсе — встрече с крестражем Тома Реддла, моменту, который навсегда изменил его жизнь… и даже вкус. Образ юноши глубоко засел в голове, не отпуская, словно призрак прошлого, тихо шепчущий о страхах и надеждах. Том Реддл казался сейчас чуть старше своей версии из дневника, но Гарри не мог мысленно соединить его с тем мужчиной, который разрушил ему жизнь. Вздохнув, Гарри попытался вырваться из пут воспоминаний. Внезапно резкий стук раздался по столу — Гермиона резко опустила перо и недовольно уставилась на него. — Ты что, влюбился?! — прозвучало её неожиданное обвинение, рванувшее тишину и мгновенно возвращающее Гарри в настоящий момент. Гарри резко выпрямился, и стопка листков отчёта, словно подчиняясь невидимой буре, разметалась по столу. Несколько листов упали на пол, а один случайно прилип к его щеке, вызывая лёгкое раздражение. Он моргнул и провёл рукой, чтобы снять бумагу с кожи. — Нет! — с неожиданной решимостью взглянул он на Гермиону. Та нахмурила брови, её взгляд был одновременно строгим и обеспокоенным. Пока Гарри собирал разбросанные бумаги в аккуратную стопку, она плавно поднялась со своего места и, словно заботливая тень, аккуратно собрала упавшие листы с пола. — Ты так вздыхаешь, — мягко сказала она, возвращаясь к столу и кладя перед ним собранные бумаги. — Я подумала, что вы с Джинни снова начали встречаться. Гарри провёл ладонью по спутанным волосам, словно пытаясь унять внутренний вихрь мыслей, и отрицательно покачал головой. — Нет, — тихо ответил он, — я думал о Томе Реддле. То, что он рассказал, действительно полезно, но выглядит он всё ещё плохо. То, как его содержат… это влияет на то, что он помнит. Гермиона вздохнула и оперлась о край стола, скрестив руки на груди. Её непослушные кудряшки мягко спадали на плечи, добавляя образу лёгкую растрёпанность. — Мы ничего не можем сделать, — сказала она с тяжестью в голосе. — Он заслужил это. Это же Волан-де-Морт… — Я понимаю! — Гарри сжал кулаки, сдерживая эмоции. — Он убил моих родителей. Но… он уже десять лет в Азкабане! Я видел следы и синяки на его теле… — голос Гарри дрогнул, когда в памяти всплыли образы худого тела Тома с отпечатками пальцев и тёмными пятнами боли. — Его там насилуют! И я даже не присматривался особо… Я просто… Гермиона сжала в руках свою чёрную блузку, словно пытаясь удержать себя от слёз. — Его насилуют? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Да, это очевидно, — пожал плечами Гарри. — Гермиона… никакие реформы и никакая защита не помогут ему там. В Азкабане. — Зачем нам ему помогать? — голос Гермионы сорвался, в нём звучала боль и сомнение. — Потому что скоро будет пятая жертва! — пристально посмотрел Гарри на подругу, его глаза горели решимостью. — Том единственный, кто может нам помочь! И сейчас он не так плох, как был раньше… Гермиона, пойми меня, мне тоже тяжело. Она положила руку ему на плечо и обняла крепко — в этом жесте было столько поддержки и понимания. — Прости меня, я просто не могу… Но я постараюсь, — сказала она тихо, чувствуя тяжесть слов друга. — Просто это же Том Реддл. — Вообще-то он был моей душой, уж я-то знаю, кто он, — усмехнулся Гарри сквозь напряжение. Гермиона отстранилась с улыбкой, которая была одновременно лёгкой и тёплой. — Точно, Реддл был к тебе намного ближе, чем мы с Роном. — Гермиона! — рассмеялся Гарри вместе с ней, и в их смехе на мгновение растворилась вся тяжесть происходящего. Гермиона улыбнулась, и её глаза мягко заблестели в солнечных лучах, словно два маленьких светлячка, освещающих тёмные уголки. Она слегка наклонила голову набок, задумчиво прищурившись, и тихо, почти шёпотом спросила: — Гарри, а как у тебя со свиданиями? Ты ведь недавно с кем-то встречался, да? Гарри почувствовал, как неожиданно его щеки загораются румянцем, словно кто-то осторожно прикоснулся к ним кистью с краской. Он опустил взгляд на свои руки, которые нервно сжимали края бумаги. Его голос прозвучал неуверенно, словно он боялся раскрыть слишком много: — Да… был такой момент. Но я бросил ту девушку. Просто понял, что это не моё. В этот момент Гермиона легко хлопнула его по затылку — лёгкий, почти игривый жест, который мгновенно снял напряжение и заставил Гарри улыбнуться. Её улыбка стала ещё теплее, чуть озорнее, словно весенний луч солнца пробился сквозь густые облака: — Ну, так нельзя! Ты же не можешь так просто бросать людей! Гарри рассмеялся глубоким и искренним смехом, который согрел комнату. Он потёр затылок и взглянул на Гермиону с благодарностью за её поддержку и понимание, в глазах которой отражалась та самая безусловная многолетняя дружба. — Ладно, ладно, — сказал он с лёгкой улыбкой, — обещаю быть аккуратнее. В комнате повисла лёгкая и уютная атмосфера — солнечный свет окутывал их словно тёплый плед, а между ними снова установилась та особенная связь, которая всегда помогала им справляться с любыми трудностями и дарила надежду даже в самые мрачные времена.

***

Шум старой железной двери, открывающейся и закрывающейся под тяжёлым замком, всегда отдавался эхом в каменных коридорах Азкабана, словно стон самой крепости. Этот звук был единственным предвестником изменений в бесконечном, сером потоке дней Тома Реддла. Воздух в его камере был тяжёлым, пропитанным едким запахом морской соли, гнилой плесени и чем-то неуловимо отвратительным — запахом страха, отчаяния и нечистоты, въевшегося в камни, в его кожу, в его душу. Том сидел, свернувшись калачиком, в дальнем углу камеры. Его тело было сплошным комком нервов, измученное дементорами и годами невыносимой жестокости. В разуме, истерзанном до предела, теплилась крошечная, отчаянная, почти безумная надежда. Каждый раз, когда дверь открывалась, он, вопреки всему, в глубине души молил: пусть сегодня будет иначе. Пусть он, хоть на секунду, перестанет быть его мучителем. Пусть он, хоть на мгновение, даст эту неуловимую каплю тепла, за которой его разум, опустошённый до дна, отчаянно тянулся. Это была единственная иллюзия, единственная извращённая форма «заботы», которая оставалась в его ледяном аду. Он не поднял головы, когда дверь распахнулась. Он знал, кто это. Всегда узнавал звук его шагов. — Ах, Томми, — прозвучал голос, от которого у Тома перехватило дыхание. Он был ровным, почти бархатным, с едва уловимой, опасной лаской, но в нём таилась ледяная сталь, которая пробирала до костей. В проходе стоял он.. Натаниэль. Его внешность была обманчиво привлекательна: чёткие черты лица, холодные серые глаза, словно два осколка льда, и жестокая, отточенная улыбка, которая никогда не достигала глаз, лишь кривила губы. — Кажется, у тебя появился новый поклонник, — проговорил Натаниэль, делая первый, медленный шаг в камеру. Его взгляд, скользящий по Тому, был полон не просто презрения, а холодного, хищного интереса, словно он уже раздевал его, обнажая каждую уязвимость, каждый дрожащий нерв. Атмосфера мгновенно сгустилась, наполненная не грубой силой, а холодным, расчётливым давлением, которое медленно душило, отнимая последние крохи воздуха. Каждый его шаг был бесшумным, точным, словно у хищника, пробирающегося к жертве, заставляя сердце Тома биться дико и болезненно. — Ты сегодня особенно красив, — прошептал мужчина, приближаясь. — Только не говори, что ты забыл меня. Я ведь так скучал по нашим... беседам. Том резко вздрогнул. Он всегда бы узнал его. Не по имени или голосу, а по ощущению этой ледяной пустоты, этой жестокой хватки, которая держала его в ловушке. Натаниэль был другим. Он был чистым, лишенным всякой жалости, хищником, который наслаждался своим превосходством, своей властью над ним. Его глаза, холодные и бездонные, уставились на Тома, словно изучая добычу, оценивая каждый сантиметр, каждый дрожащий нерв, каждый проблеск надежды, чтобы раздавить его. — Ты всё ещё пытаешься выслужиться, Реддл? — Продолжил Натаниэль, его улыбка стала шире, но оставалась мёртвой, как ледяная корка. — Думаешь, этот «герой» вытащит тебя отсюда? Он ничего не знает о том, что такое настоящая власть. Настоящая сила. Он не знает, что нужно тебе на самом деле. Том сжался ещё сильнее, его тело дрожало неконтролируемо, каждая клетка кричала о страхе. Но затем, словно сломавшись под невыносимым давлением и отчаянным, искажённым поиском хоть какого-то утешения, он вскочил. Его движения были резкими, дёргаными, как у марионетки, но он бросился к Натаниэлю. Тонкие руки, словно ветви, обхватили крепкий, неподвижный торс мужчины. Том прижался к нему, его лицо уткнулось в грудь Натаниэля, дрожащей, инстинктивной попыткой найти хоть какое-то убежище, хоть каплю тепла, которое Натаниэль иногда дарил, прежде чем забрать всё. Это был акт ужаса, а не привязанности, но отчаянный, сломленный разум цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Дай мне тепло, молила его душа, даже если это было ложью. Натаниэль лишь усмехнулся. Его ледяные глаза сверкнули торжеством, и он обнял его в ответ. Обнял обманчиво мягко и нежно, сжимая его хрупкое тело так, будто боялся, что Том исчезнет. В этот миг, пока его пальцы бережно поглаживали измученную спину Тома, в разуме заключённого теплилась та самая надежда, что Натаниэль перестанет, что эта нежность не закончится. За многие годы заключения разум Тома отчаянно жаждал хоть каплю тепла, и Натаниэль, этот жестокий собственник, иногда дарил её — болезненную, манипулятивную, но всё же каплю, что не давала Тому окончательно сгинуть в холоде отчаяния. На самом деле, в этом объятии не было ни тепла, ни утешения, лишь жёсткость и чувство абсолютного, всепоглощающего контроля. Том чувствовал, как его ослабленное тело сжимается в этом стальном захвате, как он тонет в этом фальшивом, смертельном прикосновении, которое было одновременно единственной лаской и инструментом пытки. Затем, без предупреждения, Натаниэль резко толкнул Тома, с силой, которая не оставляла шансов удержаться на ногах. Том со стоном ударился спиной о старый, покрытый ржавчиной железный стол, стоявший у стены, затем скатился на пол. Боль пронзила его тело, но он уже привык к ней, она была его постоянным спутником. Натаниэль медленно подошёл к нему, навис над ним, его тень полностью накрыла Тома. Его голос стал тише, почти интимным, но от этого ещё более зловещим. — Я слышал, что Гарри Поттер начал посещать тебя, Томми. Думаешь, он знает, что ты на самом деле? И кому ты принадлежишь? Он лишь очередной глупец, который считает, что может контролировать то, что принадлежит мне. Но ты… ты всегда будешь ждать меня. Всегда. Закончив свою речь, Натаниэль опустился на колени рядом с Томом, поднимая ладонью его грязный подбородок. Большой палец мужчины медленно погладил скулу Тома, заставляя того поднять глаза. Том чувствовал металлический привкус страха во рту, но даже это было привычно, как вкус пыли и собственной крови. — Гарри Поттер… всё ещё такой наивный мальчик, — прошептал Натаниэль, и его ледяное дыхание опалило лицо Тома. Его вторая рука скользнула вниз, к груди Тома. Натаниэль лениво провёл ладонью по рёбрам, заставляя Тома вздрогнуть, — он видит в тебе лишь жертву, Томми. Он думает, что ты ключ к разгадке, да? Что ж, ты им и будешь. Но не для него. Расскажи мне, что за дело он сейчас ведёт? Какие убийства его так заинтересовали, что он полез в этот склеп? Том молчал, его глаза были непроницаемы, но в них мелькнула доля растерянности и страха. Натаниэль заметил это и усмехнулся. — Не молчи. Я знаю, что он расследует те самые убийства, Томми. Про них давно пишут во всех газетах. Он и его команда ищет того, кто способен на такое, верно? Он думает, что ты, со своими прежними амбициями, узнаешь почерк. Но он не знает, что каждый его вопрос, каждое движение, каждый раз, когда он смотрит на тебя, он лишь играет мою мелодию. Он не знает о твоей жажде власти, о твоих амбициях. И он не знает, что даже сейчас, после всего, что я с тобой сделал, ты всё ещё мечтаешь о подчинении мира. Надежда, что теплилась секунду назад, мерцание тепла в обмане объятия, теперь сгорела дотла, оставив лишь пепел во рту. Натаниэль прав. Он знал Тома лучше, чем кто-либо, даже лучше, чем сам Том иногда хотел признать. Знал его слабости, его скрытые желания, его доведенную до крайности потребность в хоть каком-то взаимодействии, хоть какой-то близости, пусть даже такой извращенной. Его пальцы, что секунду назад бережно поглаживали, теперь впились в тонкую шею Тома, сминая кожу, перекрывая дыхание. Нежность исчезла без следа, уступив место голой, животной силе и особой, грязной интимности, с которой он владел чужим телом. Том почувствовал, как мир вокруг него начинает плыть, а его лёгкие отчаянно ищут воздух. — Потому что только я могу держать тебя на цепи, Томми. Только я могу дать тебе то, чего ты на самом деле хочешь — меня. И только я могу забрать это. Я слышал, как он называет тебя Томом Риддлом, — прорычал Натаниэль, прильнул ближе, его горячее дыхание обожгло губы Тома, так что их лбы почти соприкасались. Его глаза горели жадным, хищным огнём, — как он пытается вернуть тебе твое имя. Глупец. Твоё имя, твоё тело, твоя сломанная душа — всё это давно моё. И я позабочусь о том, чтобы каждый раз, когда он будет приходить, ты видел лишь моё отражение в его глазах. Чтобы каждый его жест напоминал тебе о моей власти. Ты поймёшь, Томми, что он лишь мой гонец, мой предвестник. Он приходит, чтобы ты не забывал, кого действительно ждёшь. Натаниэль медленно ослабил хватку на шее Тома, но не отпустил его, держа за подбородок и наблюдая, как воздух с хрипом возвращается в лёгкие узника. Его улыбка была холодной и безумной. Он скользнул рукой ниже, к впалому животу, заставляя Тома болезненно и судорожно выдохнуть. — И поверь мне, Томми, если ты не расскажешь мне, что именно он ищет, какие убийства его волнуют, я сделаю так, что он больше никогда к тебе не придёт. Ни он, ни кто-либо другой. И тогда ты останешься совсем один. Со мной. Навсегда. Только мой. Мой. Слова Натаниэля звучали как погребальный звон по всему, что Том когда-либо был или мог быть. Он был разбит, и каждый удар Натаниэля, каждое его слово, каждое унизительное прикосновение было лишь молотом, забивающим последний гвоздь в гроб его прежней жизни. Лишь тихий хрип вырвался из его горла в ответ на эту абсолютную, безжалостную истину, пока рука Натаниэля медленно, но цепко скользила по его телу, утверждая свою власть. И тут что-то сломалось. Медленно, неудержимо, по щекам Тома потекли слёзы. Сначала одна, потом другая, а затем потоком, обжигая изможденное лицо. Это был не плач обиды или мольбы, это был тихий, беззвучный, глубокий плач полного, окончательного отчаяния, плач души, которая только что осознала, что ей никогда не спастись. Он не пытался их сдержать, не пытался скрыть. Не было смысла. Увидев это, Натаниэль вдруг резко изменился. Жестокость исчезла с его лица, сменившись странным выражением, которое можно было бы принять за заботу, если бы это был кто-то другой. Он отпустил подбородок Тома, но вместо того, чтобы отстраниться, медленно притянул его к себе. И вновь обнял. — Тише, Томми, тише, — прошептал он, прижимая дрожащее тело к своей груди. Его пальцы бережно поглаживали его волосы, спутанные и грязные, как будто он обнимал самое драгоценное в мире. — Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, мой хороший. Я же сказал, ты мой. А я всегда забочусь о своём. Просто слушайся меня, и больше никогда не будет так плохо. Я тебя не оставлю. Никогда. Ты же знаешь. Объятие длилось долго. Дольше, чем обычно. Для Тома это было не спасение, а погружение в новую, ещё более липкую ловушку. Слёзы медленно иссякали, оставляя после себя лишь жгучую пустоту. Он чувствовал, как грубые пальцы Натаниэля гладят его по спине, затем поднимаются к затылку, цепко сжимая спутанные волосы, прижимая его голову ещё крепче к плечу мучителя. Запах Натаниэля — смесь пота, металла и чего-то едко-сладкого — наполнил лёгкие. Неужели это его единственная реальность? — Вот так, Томми, — голос Натаниэля теперь был почти мурлыкающим, низким, как хищник, успокаивающий свою добычу. Он поцеловал Тома в макушку, затем задержался губами у виска, касаясь дрожащей кожи, — ты же знаешь, что никто другой тебя не поймёт так, как я. Никто не знает, чего ты действительно хочешь, что скрывается под твоей гордостью, Томми. Он… Гарри… он слишком чист. Он не сможет принять тебя таким, какой ты есть. А я могу. Я принимаю. Я знаю, как тебе тяжело. Натаниэль отстранился ровно настолько, чтобы их глаза встретились. В его ледяных радужках плясали отблески какого-то безумного, собственнического обожания. Его большой палец вытер последние слёзы с щеки Тома, скользнув по влажной коже. Это прикосновение было одновременно лаской и клеймом. — Ты мой, Томми, — повторил Натаниэль, но на этот раз слова были произнесены не как угроза, а как интимное, глубоко личное признание. — Всегда был моим, даже когда ты думал, что свободен. А теперь… теперь ты наконец-то это понял, да? Понял, что без меня ты просто пустота. Ничто. А со мной… со мной ты можешь быть всем, что я тебе позволю. Я позабочусь о тебе. Всегда. Тебе просто нужно мне верить. Натаниэль поднял руку Тома, хрупкую и истерзанную, и медленно, почти ритуально, поцеловал костяшки пальцев, затем провёл языком по иссохшей коже. От этого контакта по телу Тома пробежала судорога — отвращение, перемешанное с извращённым облегчением. Он был слишком истощён, чтобы сопротивляться, слишком сломлен, чтобы различать боль от чего-то иного. В этом моменте абсолютной капитуляции, в этой фальшивой ласке, была своя ужасающая, искажённая форма покоя. — Теперь ты отдохни, мой хороший, — прошептал Натаниэль, аккуратно опуская Тома обратно на холодный пол, как будто тот был бесценной, хрупкой статуэткой. Он поднял грязное одеяло и накинул его на плечи Тома, и на мгновение его взгляд задержался на бледной груди, где всё ещё оставался чёрные символ, выведенный ручкой, прежде чем он поднялся. Взгляд Тома застыл на безупречно начищенных ботинках мужчины. Гладкая, словно отполированная до зеркального блеска кожа отражала тусклый свет лампы, и в этом отражении Том словно увидел самого себя, но искажённого, разбитого, потерянного. Это отражение несло в себе холодную правду, которую он не хотел признавать: он стал тенью, пустым сосудом, наполненным лишь горечью и отчаянием. Отвращение к самому себе медленно поднималось из глубин души, сжимая грудь и заставляя сердце биться всё слабее. Он шмыгнул носом, пытаясь заглушить комок безысходности, скопившийся в горле. Надежда давно покинула его, словно призрак, растворившийся в мраке этой камеры. Борьба угасла, оставив после себя лишь пустоту и усталость. Теперь перед ним раскидывалась лишь бесконечная череда ожиданий — ожиданий прикосновения, которое могло быть как лаской, так и пыткой; ожиданий слова, способного разорвать или исцелить; ожиданий следующего момента боли, которая стала для него странной формой привычки. Натаниэль, стоя над ним, бросил последний взгляд, его губы растянулись в довольной, сытой улыбке. — А Гарри… пусть приходит, — тихо произнёс он, обращаясь скорее к самому себе. — Пусть думает, что что-то изменится. Пусть видит, что осталось от тебя. Это будет отличным представлением. Для нас обоих. И с этими словами Натаниэль медленно отвернулся, его шаги зазвучали, удаляясь в полумраке склепа, оставляя Тома в полной тишине. Одного. Но не свободного. Том свернулся калачиком на холодном сыро пахнущем полу своей камеры. Его тело дрожало не только от физической боли, но и от глубинного страха, от того омерзительного унижения, которое он пережил. Он с трудом дышал, пытаясь подавить тошноту, которая поднималась из глубины его желудка. Его некогда гордый дух был разбит, его воля сломлена. Он был всего лишь объектом. Беззащитным. И он давно понял, что Азкабан, с его дементорами, был ужасен, но эти люди, их сознательная изощрённая жестокость, были куда хуже. Они не просто высасывали душу, они её оскверняли, оставляя в ней неизгладимые, грязные следы. Том сжал края грязного одеяла. Его взгляд упал на кандалы — железные браслеты на руках и ногах, ржавые и покрытые засохшей кровью. Цепь между ними сейчас отсутствовала, возможно, чтобы дать ему иллюзию свободы. Под кожей то тут, то там мерцали зелёные искры магии — слабые всполохи жизни и силы, которые отчаянно поддерживали в нём жизнь. — Я должен что-то сделать... — прошептал он себе под нос, голос едва слышен в гулкой тишине камеры. Провести здесь вечность было бы ужасно. Если он не умрёт физически, то погибнет морально, а его душа и так была самым хрупким и нестабильным местом. Он думал о людях, к кому мог бы обратиться. Мужчина, что приходил несколько месяцев назад, Дрейк, исчез. Ник больше не упоминал его, словно его никогда и не было. Верхние этажи Азкабана были недоступны для Тома, там царили свои законы и свои хозяева. — Кто может помочь мне?.. — шептал он в пустоту. И вдруг, в этой грязной тёмной камере, среди запаха сырости и крови, в его сознании всплыло одно имя. Единственный волшебник, который мог вытащить его отсюда. Том судорожно вздохнул, его красные глаза сузились, обжигая тьму вокруг. — Гарри Поттер... — выдохнул он почти молитвенно.