Искупление Тома Реддла

Я хотел найти свободу...

Том распахнул глаза, и первое, что он увидел, был ослепительно белый потолок, он заставил его инстинктивно прищуриться и прикрыть веки. Реддл ощутил, что под его телом не было привычной твёрдости пола — вместо этого под спиной чувствовалась постель, мягкая и тёплая. Том медленно повернул голову, осматривая просторный, залитый искусственным светом лазарет. Никого. Одиночество, как ни странно, принесло с собой волну облегчения. Его взгляд упал на правую руку. Она была аккуратно обмотана бинтами точно там, где раньше был перелом. Под плотной тканью он ощущал лёгкую прохладу и вязкость мази, которая, казалось, проникала сквозь кожу, успокаивая ноющую боль и странный зуд в самой кости. С глухим стуком, словно чужая, его рука безвольно упала обратно на постель. Том закрыл глаза. Голова была тяжёлой, ватной, а тело казалось налитым свинцом. Воспоминания нахлынули, обрывочные и туманные. Он смутно помнил, как его поднимали с холодного пола, как чьи-то руки несли его прочь. Поттер… да, Поттер что-то говорил. Голос его звучал в голове, но слова ускользали, как песок сквозь пальцы. Между бровями Тома пролегла глубокая морщинка, когда одно воспоминание пронзило туман сознание с болезненной ясностью. Внезапно его пробрал невыносимый холод, пронизывающий до костей. Он перевернулся на бок, обнимая себя за плечи. Том прижал костяшки пальцев к губам, тем самым губам, что совсем недавно касались пыльных ботинок Поттера. Воспоминание вспыхнуло в памяти ярко и неумолимо. Дверь распахнулась, и в проёме появился министр — широкий плащ, размеренная поступь, безмятежная уверенность. Авроры выстроились в стройные ряды, палочки были наготове, лица сдержанны, глаза остры, как лезвия. Их взгляд Том чувствовал кожей: он скользил по нему, измерял, придавал вес каждому движению. Кингсли говорил ровно, без тени издевки, но от его слов в воздухе возникла неизбежность: «Встань на колени перед своим хозяином», — для Тома это было не просто требование — это была точка, после которой ничего не останется прежним. У него в голове вспыхнули мысли — быстрые, яростные, звериные: убить министра, разом расчистить зал от тех, кто смотрит на него сейчас с презрением и отвращением. Воображение уже нарисовало дуэль, вспышки заклинаний, ломание хрупкой уверенности других. Но память возвращала его в суровую реальность: Азкабан истощил его магию до тонкой нити. На полноценную битву у него не хватило бы ни силы, ни времени — и это знание холодно вонзилось в горло. Колени подогнулись раньше, чем он успел понять, и он оказался на полу не потому, что его заставили, а словно по собственному выбору — усталому, отчаявшемуся и прагматичному. Это не было унижением в классическом смысле; это было капитуляцией, выбравшей путь наименьшего разрушения. И оттого ощущение было ещё хуже: не слом, а добровольная уступка, оставившая в груди ледяной осадок. Когда он поднял голову, мир сузился до одного взгляда: зелёные глаза Гарри — острые и тёплые одновременно. В них не было злорадства, но и не было явного смягчения — скорее внимание и какая‑то твёрдая необходимость. Голос Кингсли прозвучал рядом ровно и бесстрастно: «Поцелуй его ботинок», — и эти слова, упали на него как приговор. Шорох ткани, шаги сапог, приглушённое дыхание — всё вдруг оказалось громче, чем прежде. Холодные камни жгли колени, запах воска и древней магии заполнил ноздри; прошлое — надзиратели, издевательства и голый страх — накрыло сейчас, смешалось с этим новым унижением. Мысль о поцелуе ботинка Поттера лязгнула в груди; образ был омерзителен до тошноты: губы на коже ботинка, прикосновение, которое теперь олицетворяло власть над ним. Но усталость наступила прежде, чем успела вспыхнуть ярость. В голове были только тяжёлые, обрывочные мысли, за которые он хватался бессознательно: не спорить, не провоцировать, прожить ещё один день. Пренебречь приказом — вызов, возможно, смерть; подчиниться — купить воздух, дать себе время дышать. Губы были сухие, во рту металлический вкус. Он наклонился. Сначала прикосновение было лёгким, почти по инерции — мимолётный контакт, как проверка на реальность. Потом Том прижался губами плотнее. Ботинок был жесткий, гладкий, в складках оседали частицы прошедших дней; на губах чувствовалась горчинка крема, на коже — щекотка пыли. Звук — тихий, едва слышный, как выдох. Не было и слёз от позора; были другие рефлексы — усталость, горечь в горле, желание закрыть глаза и больше не видеть. Том задержался — на мгновение дольше, чем требовалось. Потому что дольше означало больше шансов остаться живым завтра. Внутри всё сопротивление превратилось в ледяную внимательность: считать секунды, слушать чужие шаги, не дышать слишком громко. Когда он оторвался, ощущение на губах осталось, а вместе с ним — озноб и пустота. Пальцы Тома скользнули по холодной стали ошейника, обруч которого врезался в шею; под подушечками он нащупал едва различимую гравировку. Реддл усмехнулся. Как для него… когда-то великого и ужасного, сейчас, рабство стало последней возможностью спастись. Он никогда не думал, что сможет пасть так низко — не просто потерять власть, но вынужденным таким образом показывать это всем. В памяти всплывали фрагменты — запах влажного камня, смех за спиной, жесты, которые ломали не только тело, но и душу. Азкабан оставил на нём следы, не всегда видимые, но неизгладимые: моменты, когда приходилось отказываться от себя, когда достоинство превращалось в товар. Некоторые воспоминания были мазками — прикосновения, взгляды, звук ремня давящий на кожу — и в каждом из них была одна и та же суть: обесчеловечивание. Внезапно перед глазами промелькнуло лицо Ника, и Том невольно усмехнулся сквозь боль в груди, но смех тот был пустой — каким-то диким и бессмысленным отголоском. Том почувствовал призрачные касания — тени прикосновений прошлого: сначала ярко, затем растекающиеся, как пятна на старой ткани. Он вновь и вновь видел тот первый раз, когда его сопротивление было сломлено; тогда ещё можно было сопротивляться, кусаться и кричать, но теперь память об этом лишь подбросила очередной груз стыда и пустоты. Его дыхание стало прерывистым, быстрым и ледяным. Глаза предательски блеснули слезами, которые Том старался удержать за веками — как будто если дать им всплыть, они превратятся в поток, смывающий последние остатки того, кем он когда-то был. Ничто не обещало облегчения: стены молчали, усмешка Реддла оставалась яркой, а перед ним стоял выбор, от которого не убежать. — С какого момента всё в моей жизни пошло не так? — прохрипел Том, голос его был надломлен и слаб. Слёзы, горячие и солоноватые, щекотали его щёки, скатываясь по ним и оставляя влажные пятна на подушке. — Почему... Почему я так поступаю? Почему я всегда ошибаюсь? Он шмыгнул носом, пытаясь сдержать подступающие рыдания. Но слезы, казалось, жили своей жизнью, появляясь вновь и вновь. Том крепко зажмурился, пытаясь остановить их поток, но это было бесполезно. Его руки дрожали. А мысли метались. — Не плачь, всё хорошо… Всё будет хорошо… — тихо бормотал он себе под нос, словно пытаясь убедить самого себя. Это напомнило ему, как он всегда так себя успокаивал, когда жил в приюте и на младших курсах в Хогвартсе. Обнимая себя, маленький Том закрывал глаза и представлял себе тёплые руки, нежный голос и взгляд матери, которой никогда у него не было. Он завернулся в одеяло с головой, погружаясь в знакомую темноту. Лишь небольшой лучик света пробивался сквозь ткань, создавая знакомую картину. В этой темноте, в этом крошечном мире, Том, сам того не заметив, вновь провалился в спасительное забытье.

***

В кабинете Робардса царил полумрак, лишь тусклый свет магических светильников боролся с темнотой. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом старой бумаги, чернил и едва уловимым ароматом огневиски. Гарри Поттер сидел в одном из массивных, обтянутых кожей кресел, его поза была непринужденной. В руках он держал стакан с огневиски, янтарная жидкость лениво перекатывалась в стекле. Он лишь изредка подносил стакан к губам, словно пытаясь заглушить не только жажду, но и что-то гораздо более глубокое. Напротив него, за столиком, заваленным пергаментами и стопками книг, сидел Робардс. Его обычно безупречная причёска слегка растрепалась, а на лбу залегли глубокие морщины. Он выглядел измотанным. Сейчас в его руках был отчёт целителей. — У него нашли сотрясение после вашей проверки, — голос Гарри был низким, почти безэмоциональным, но в нем чувствовалась скрытая усталость. Он сделал медленный глоток огневиски, терпкий вкус которого обжег горло, но не принес облегчения. — И, скорее всего, оно у него не первое. Целители нашли также множественные переломы, разрывы мышц и связок… Но всё это старое. Очень старое. Годы… это годы пренебрежения и насилия. Робардс поднял взгляд от пергаментов, его лицо было мрачным, словно высеченным из камня. Он отложил отчет в сторону, словно не в силах больше смотреть на эти строки. — Если бы мы применили к нему заклинания по поиску травм, — Гарри пожал плечами, прикрывая глаза, словно отталкивая неприятные образы, которые роились в его голове, — он был бы сплошным красным пятном. Как карта, где каждый участок отмечен болью. Магия была единственным спасением для него. Но, кажется, и она перестала справляться. Его перелом на руке неправильно сросся. Ладно, он был без сознания, и целители успешно сломали и срастили её. Меня ещё волнует, что они сказали про его позвоночник, особенно шейный отдел. Это… это просто ужасно. Гавейн задумчиво прикусил конец пера, его взгляд скользил по строчкам отчета. Напряжение в кабинете сгущалось, становясь почти осязаемым. Лицо Робардса ожесточилось, когда он нашёл нужный абзац. Его глаза пробежались по тексту, и он прочитал вслух, голос его дрогнул от негодования, словно он лично переживал каждую строчку: — Это они серьёзно?.. «Из-за постоянного резкого и сильного воздействия… Скорее всего, из-за рывков… Шейные позвонки были повреждены, нервы также задеты… Пациент будет испытывать постоянные боли в голове, шее, плечах…». Как можно было довести человека до такого состояния? Он не смог закончить фразу, слова застряли в горле, словно ком. Да, Том был преступников, но он всё ещё был человеком. Робардс сжал кулаки, пергамент в его руке слегка зашуршал, издавая нервный звук. — Да, я ожидал не этого, — подтвердил Гарри, открывая глаза. В них плясали отблески огневиски и что-то ещё, что-то тёмное и тяжёлое, что он пытался скрыть. — Они буквально дёргали и удерживали его за голову, тем самым причинив ему вред в долгосрочной перспективе. Это не просто боль, Гавейн, это медленное, мучительное уничтожение. Это я ещё не говорю все последствия изнасилований. То же самое у него с локтевым суставом на правой руке, с запястьями на обеих руках… А ещё у него есть особая проблема. Постоянное повреждение внутренних органов привело к начальной стадии некроза, они у него через несколько лет отказали бы. Магия только поддерживала, но не смогла это вылечить... А ещё… Гарри замолчал, его взгляд был прикован к стакану, словно он искал там ответы. Робардс, словно поймав его мысль, продолжил читать, его голос стал жёстче, словно он пытался сдержать нарастающую ярость, которая грозила вырваться наружу. — «Предположительно, пациент был долгое время под воздействием пыточных заклинаний. А также Заклинания Кровавый Узел. Это заклинание оставляет на теле остаточный след. Мы нашли яркие тому подтверждения. Также предполагаем сильные изменения в психике после долгого пребывания в Азкабане. Могут быть панические атаки… Желательно поработать с легилиментом…» — Робардс поднял взгляд на Гарри, его глаза были полны отчаяния. — У нас нет времени на это. Мы не можем позволить себе такую роскошь. — У нас нет времени? — Гарри усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, лишь горькая ирония. Он поставил стакан на небольшой столик рядом с креслом. — Я и Драко поработаем над его психикой. Ты же знаешь, я прекрасно выучил окклюменцию. В принципе, Том выглядит нормальным человеком для десяти лет заключения. Удивительно нормальным, учитывая всё, что он пережил. — Восьми… — поправил Робардс, его голос был напряженным, словно струна. Гарри прищурился, его брови сошлись на переносице. Он откинулся на спинку кресла, его взгляд устремился в потолок, словно он искал там ответы на свои вопросы. — Я вот не понимаю. Где и что он делал в это время? Два года, которые выпали из его жизни, из всех отчётов и документов. Что с ним происходило в это время? Робардс вздохнул, также откидываясь на спинку своего кресла. Его плечи опустились, словно под тяжестью невидимого груза. — Эксперименты над душой. Я и сам не знаю многого, Невыразимцы сразу засекретили всё. Просто сказали, что случай Реддла уникален лишь для его души и его какой-то очень высокой совместимости с чем-то. С чем-то, что они так и не сказали. Это повторить невозможно. Это всё, что нам известно. Остальное — государственная тайна за семью печатями. В воздухе повисла тяжёлая тишина. Звук потрескивающего в камине огня казался неестественно громким, нарушая гнетущую тишину. Гарри сделал ещё один глоток огневиски, его взгляд был устремлён в никуда. Он чувствовал, как на его плечи ложится огромный груз ответственности, тяжелый и неумолимый. Судьба Тома Реддла теперь была в их руках. И Гарри знал, что это будет нелегко. Совсем нелегко. Каждое слово, каждый диагноз целителей лишь подтверждал глубину его страданий, и Гарри чувствовал, как эта боль отзывается в нём самом, словно он был связан с Томом невидимой нитью. — Том и я оба имеем проблемы с этой уникальностью, — пробормотал Гарри, его взгляд был прикован к мерцающему пламени в камине, где плясали тени, словно отражая его собственные смутные мысли. Гавейн Робардс, который до этого момента внимательно слушал, склонив голову набок, медленно кивнул, его глаза, уставшие от чтения отчетов, смотрели на Гарри с нескрываемым любопытством, смешанным с легкой тревогой. — Поэтому ты его и спас? — Голос Робардса был ровным, но в нем чувствовалась тонкая стальная нить, предвещающая серьезный разговор. Он не осуждал, но и не одобрял. Просто констатировал факт, пытаясь разобраться в мотивах Гарри. Гарри тяжело вздохнул, словно выдыхая из себя накопившееся напряжение. Он потер переносицу, пытаясь отогнать головную боль, которая пульсировала в висках. — Я ещё не до конца понял свои мотивы, — честно признался он. — Это сложнее, чем кажется. Я не знаю, что это. Чувство справедливости? Жалость? Или что-то ещё, что я не могу объяснить. Попробую как-то это понять, но сейчас есть более насущные дела. Робардс, казалось, принял его ответ. Он поднялся с кресла, его движения были медленными, но решительными, и подошёл к столу, взял в руки какой-то пергамент. — Я даю Реддлу неделю на восстановление и ознакомление с материалами дела. Не забудь познакомить его со своей командой. Пусть они все поймут, с кем им предстоит работать. Ещё спроси у Реддла, кто именно над ним издевался, потом отчёт напишешь. — Так точно, — Гарри кивнул, его голос звучал чуть более бодро, словно он был рад переключиться на конкретные задачи, которые могли отвлечь его от внутренних терзаний. — Мы выделили ему комнату рядом с вашим главным офисом на нижнем этаже, не разрешай ему пока выходить из неё, — добавил Робардс, его взгляд стал серьезным, почти предупреждающим. В его глазах читалась смесь профессиональной осторожности и личной тревоги. Гарри удивлённо посмотрел на главу Аврората, в его глазах мелькнуло недоумение, смешанное с легкой тревогой. — Думаешь, он навредит кому-нибудь? — в его голосе прозвучала нотка недоверия. Он видел Тома, изможденного и сломленного. Трудно было представить, что этот человек способен на что-то, кроме как лежать и восстанавливаться. Робардс покачал головой, его губы сжались в тонкую линию. Он подошел к окну и посмотрел на темнеющее небо. — Нет. Не думаю, что сейчас Реддл сможет хоть кого-нибудь обидеть. Он слишком слаб. А вот другие… — он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым, словно он видел нечто, что Гарри пока не мог разглядеть. — Приглядывай за своим питомцем, Гарри. Многие захотят ему навредить или убить. Не только из-за того, кем он был, но и из-за того, что он теперь представляет. Я хотел сделать официальную встречу, где ты покажешь его, но это очень опасно. Да и газетчики уже пронюхали, что Тёмного Лорда вытащили из Азкабана, а в самой тюрьме проходят проверки. Все на взводе. Общественное мнение… оно будет не на нашей стороне. Гарри почувствовал, как усталость накатывает новой волной, придавливая его к креслу. — Мерлин. Дел только прибавилось. Ладно хоть Тома домой не надо тащить, — в его голосе прозвучала усталая ирония, но в ней слышалась и облегчение. Гавейн ухмыльнулся, в его глазах мелькнул проблеск чего-то похожего на веселье, но тут же исчез, сменившись задумчивостью. — Если Реддлу станет опасно здесь находиться, то мы переведём его на Гриммо или в Малфой-мэнор. Думаю, портреты предков Драко будут довольны. Они всегда ценили… сильные личности. — Да. Я даже знаю, кто будет в особенности, — Гарри позволил себе легкую улыбку, которая, впрочем, тут же угасла. — Блэки и Малфои всегда были в восторге от Тома. У него был… особый шарм. Он умел очаровывать. — Согласен. Очарование всегда было его фишкой… Тем более в то время, когда он только стал Тёмным Лордом… — загадочно сказал Робардс, возвращаясь к своему столу. Он провёл рукой по стопке пергаментов, словно пытаясь найти что-то давно забытое. В его голосе звучала смесь восхищения и отвращения, словно он сам не мог определиться со своими чувствами к давно минувшим событиям. — Ты помнишь его молодым? — спросил Гарри, в его голосе прозвучала нотка любопытства. — Когда я был ещё юнцом он был знаком с предыдущем Главой Авроров и консультировал нас по некоторым делам, — пожал плечами мужчина, его взгляд был устремлен куда-то в прошлое. — Он ещё не стал тогда Тёмным Лордом, это случилось намного позже. Реддл был… впечатляющим. Уже тогда он был.. Опасным. Красивым и невероятно харизматичным. Я никогда не мог понять, как такой блестящий ум мог так глубоко погрязнуть во тьме. Что же стало решающим для него? Гарри задумчиво посмотрел на огонь, чувствуя, как связь с Томом, эта странная, необъяснимая нить, дрожит. Он почти наяву увидел, как Том спал на боку, а уголки его глаз покраснели от слёз. Гарри сжал стакан, его сердце невольно сжалось от этой картины, от этого ощущения чужой боли. Он чувствовал его отчаяние, его унижение. Это было невыносимо. — Думаешь, он заслужил десять лет пыток? — Голос Гарри был тихим, почти шепотом, но в нём звучала такая глубина боли, что Робардс вздрогнул. Гавейн повернулся к нему, его лицо было серьёзным, без тени улыбки. В его глазах читалась сложная смесь чувств: отвращение к преступлениям Тома, но и сочувствие к его нынешнему состоянию. — Нет. Никакой человек не заслуживает такого… — Робардс покачал головой, его голос был полон горечи. — Мы должны были дать преступникам понять, где они ошиблись, чтобы они исправились. Но не становиться им подобными. Мы не должны опускаться до их уровня. Тем более Кровяной узел… — Гавейн поморщился, словно почувствовав физическую боль. — Я не представляю, как Реддл выживал столько раз и до сих пор не стал безумцем. Это… это за гранью понимания. И регенерация собственной магией… это крайне неприятное дело. Это говорит о нечеловеческой воле к жизни и о нечеловеческих страданиях. Я не знаю, что испытывать к нему, Гарри. Он монстр, который причинил столько зла. Но то, что с ним сделали… это тоже ужасно. — Я… помогу Тому несмотря ни на что… — твердо сказал Гарри, его взгляд был устремлен прямо на Робардса. В его глазах снова появился тот огонь, та решимость, которая всегда отличала его. Он не мог бросить человека, который так страдал, даже если этот человек был его заклятым врагом. — Это ты, Гарри, — произнёс голос, мягко, но твёрдо. — Оставайся собой. Ты единственный, кто ещё может удержать этот мир от жестокости людей. И, возможно, ты сможешь спасти Реддла. Вытянуть его из тьмы. Я не знаю, что из этого выйдет, но я доверяю тебе. Надеюсь, ты прав и не ошибся в нём. Гарри повернулся. Он прошёлся ладонью по подбородку, будто стирая с себя все сомнения, а затем ответил, и в его голосе сквозила неуверенность, смешанная с упрямой решимостью: — Я всегда боюсь ошибиться, — признался он. — Боюсь, что исправлять что-то будет слишком поздно. Гарри усмехнулся горько, и в усмешке слышалась память о прежних победах и о тех людях, чьи лица он теперь носил в себе, как шрамы. — Я не хочу становиться судьёй для Тома Реддла, — пробормотал он. — Мне не нравится эта роль. Но если у меня есть шанс помочь — хоть крошечный — я должен попытаться. И всё же… — он замолчал, глаза его блуждали по кабину, где отблески огня рисовали новые тени, — нельзя ошибиться в Томе Реддле. По крайней мере, он никогда не врал мне. В комнате снова опустилось молчание; только дождь за окном и тихое потрескивание дров в камине напомнили о реальном времени.

***

Том погрузился в сон, но покой был ему чужд. Холодные волны моря, били по коленям, когда он шёл по воде к далекому берегу. Там, вдали среди густого тумана, маячил огонёк теплого, манящего света — как обещание спасения, надежды. Он хотел побежать к нему, всей душой стремясь к этому призрачному теплу, как вдруг что-то схватило его за лодыжку. Резкий рывок, и он упал. Ледяная вода обняла его, пропитывая одежду, которая теперь неприятно липла к телу, сковывая движения. Том попробовал встать, но его схватили теперь за руку. Он видел, как его запястье сжимает чья-то рука — с язвами и открытыми ранами, которые обнажали кость. Сердце бешено забилось в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах. Том захотел что-нибудь сказать, вскрикнуть, позвать на помощь, но рук стало больше. Они различались: детские, женские и мужские — они хватали его, тянули в разные стороны и закрывали рот. Их пальцы рвали одежду, а острые и сломанные ногти оставляли глубокие царапины на коже, из которых сразу же начинала течь кровь. Некоторые руки впивались так сильно, что продирались сквозь плоть к самим костям. Том видел, как вокруг него кишели трупы людей, которые что-то шептали ему своими кровавыми ртами. Он не мог понять их, будто они говорили на другом языке. Вдруг мужчину резко потянули назад, и вода сомкнулась над его головой, прежде чем он смог сделать вдох. Было темно и холодно. Непроглядная тьма поглотила его, и он почувствовал, как множество рук, словно щупальца, цепляются за всё его тело, тянут вниз. Крики, которые рвались из его горла, потонули под водой, преобразовавшись в беззвучные пузыри, поднимающиеся к невидимой поверхности. Одна из рук силой зажала ему рот, и Тома поглотила паника. Он не мог вырваться из их цепкой хватки. Том чувствовал, как его тянет на дно. Как его глаза медленно закрываются, а лёгкие обжигает ледяная вода… Как вдруг перед самым лицом появилась рука. Она светилась тёплым, мягким светом, пробивающимся сквозь мрак, и Реддл не раздумывая схватился за неё, вцепившись в неё с отчаянной силой утопающего. Резко проснувшись, Том встретился взглядом с Гарри Поттером, который недоуменно смотрел на него. Реддл обнаружил, что его пальцы мертвой хваткой сжимают предплечье мужчины, который, судя по всему, поправлял одеяло на нём. Судорожный выдох вырвался из груди Тома, словно он только что всплыл на поверхность после долгого погружения. Его грудь тяжело вздымалась, а дыхание было прерывистым. — Кошмары? — голос Гарри был тихим, почти шёпотом. Он не отдернул руку, не сделал резкого движения, лишь слегка наклонил голову, внимательно наблюдая за Томом. — Да, — ответил Том, его голос был хриплым и слабым, едва слышным. Он всё ещё не отпускал руку Поттера, словно боялся, что если отпустит, то снова провалится в ту ледяную бездну. Его пальцы слегка подрагивали, а кожа была холодной на ощупь. — Воды? — Гарри придвинул стул и сел рядом с кроватью Тома, внимательно смотря, как тот всё ещё сжимает его предплечье. В его глазах не было ни осуждения, ни раздражения, лишь спокойное, изучающее внимание. Он чувствовал, как от Тома исходит волна тревоги и страха, и инстинктивно его собственная магия, словно живое существо, начала мягко струиться вокруг них, обволакивая Реддла невидимым, успокаивающим коконом. Она нежно льстилась, пытаясь залечить невидимые раны. — Нет… — ответил уже поспокойнее Том, после чего он повернулся на бок, чтобы видеть Поттера получше. Его взгляд был затуманен, но в нём читалась какая-то детская растерянность, которая так не вязалась с образом Тёмного Лорда. — Тебе снятся кошмары? Гарри слегка вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки. — Конечно. Как иначе? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, лишь горькая ирония. — У меня их целая коллекция. С годами они становятся… разнообразнее. — Как… Как ты с ними справляешься? — вопрос Тома прозвучал почти отчаянно, словно он искал спасительный рецепт, универсальное лекарство от ночных ужасов. Поттер откинулся на спинку стула, задумавшись. Он провел рукой по волосам, словно пытаясь упорядочить мысли. Его взгляд скользнул по бинтам на руке Тома, задержался на его бледном лице. — Обычно помогает холодный душ и огневиски, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка усталости, но и некая отстраненность, словно он говорил о давно пройденном этапе. — Но это скорее заглушает, чем решает проблему. Том слабо усмехнулся, его хватка на руке мужчины ослабла, но он всё ещё не отпускал её до конца. Гарри обратил внимание на состояние Реддла: как он слегка подрагивал, словно от порывов ледяного ветра, как его глаза были расширены, а на лбу выступила испарина. Он выглядел изможденным и хрупким, словно фарфоровая статуэтка, готовая разбиться от малейшего прикосновения. Магия Гарри, ощутив это, усилила своё мягкое воздействие, окутывая Тома ещё плотнее, словно невидимое теплое одеяло. Почувствовав это, в глазах Реддла промелькнуло что-то такое уязвимое и благодарное. — Или если кошмар слишком тяжелый, я обычно рассказываю его своим близким, — продолжил Гарри, его взгляд был мягким и понимающим. Он не пытался вырвать руку, не прерывал этот странный интимный контакт. Просто сидел рядом, позволяя своей магии делать то, что она считала нужным. — Это помогает? — Том поднял на него глаза, в которых теплилась слабая надежда, смешанная с недоверием. — Иногда да. Зависит от сна, — Поттер пожал плечами, увидев, как задумался Том, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он снова переживал свой кошмар. — Хочешь рассказать свой сон? Иногда это помогает вытащить его из головы, сделать его менее реальным. Выговориться. Это как выпустить пар из чайника, чтобы он не взорвался. Я здесь, Том. Ты можешь мне рассказать. — Мне… Мне уже давно снится один и тот же сон… — Голос мужчины был тихим, почти неуверенным, словно он боялся, что его прервут или осудят. Гарри удивился, что Том и правда захотел рассказать ему про свои кошмары. Это было откровение, которое он никак не ожидал услышать от человека, известного своей скрытностью. — Мне снится чёрное море… Я иду по воде, она достигает мне иногда до колен. Иногда и выше… Я не знаю, куда идти. Туман слишком густой, а маяка нет. Но я знаю, что ищу берег. Том посмотрел в зелёные глаза Гарри, и в его золотистых радужках мелькнула какая-то странная смесь уязвимости. — Но когда я думаю, что нашёл верный путь, меня останавливают они… — Они? — Голос Гарри был мягким, ободряющим. Он не двигался, не пытался прервать Тома, лишь слушал, позволяя своей магии продолжать обволакивать, создавая вокруг них невидимый островок спокойствия. — Да. Наверное это призраки тех людей, которых я убил. Они тянут меня на дно, заставляют почувствовать холод смерти… иногда я думаю, что захлебнулся и умер.. А потом… Я просыпаюсь. Гарри кивнул. Его взгляд был серьезным, понимающим. Он видел эту боль, этот страх в глазах Тома, и это было нечто большее, чем просто кошмар. — Это воздействие Азкабана. Ты и сам понимаешь, что от самих стен тюрьмы веет аурой смерти. Это всё оставило свой след. Да и дементоры… они питаются не только счастьем, но и надеждой, воспоминаниями. Они оставляют после себя пустоту и ужас. Том слабо усмехнулся, его рука всё ещё лежала на руке Гарри, словно якорь в бушующем море. Он не отдернул её, и Гарри не отдернул свою. Между ними установилась странная, хрупкая связь, основанная на общем опыте кошмаров. — Я и Драко Малфой поможем тебе привести мозги в порядок. Ты не знаешь этого, но Драко стал хорошим специалистом в делах магии души. Он изучал древние ритуалы и заклинания, чтобы помочь... — Своему отцу..? — Том перебил его, и в его голосе прозвучало что-то похожее на понимание, даже на сочувствие. — Да… Но как ты… — Гарри удивленно поднял бровь. — Сначала приходит помутнение разума и в некоторых случаях сумасшествие, а потом тело сжигает драконья оспа. Так умер его дед, Абраксас Малфой. Мне ли не знать, — в голосе Тома прозвучала горечь. — Я изучал это. Это редкое, но ужасное проклятие, передающееся по крови. Лечения попросту нет. Гарри кивнул. Он поднялся, осторожно высвобождая свою руку из хватки Тома. Магия, которая до этого момента мягко струилась между ними, теперь осталась лишь лёгким, успокаивающим послевкусием в воздухе. — Я приду днём. А ты отдыхай и не выходи из комнаты, — Гарри направился к светильнику, собираясь приглушить свет, чтобы Том мог спокойно уснуть. Когда рука Гарри потянулась к светильнику, Том резко приподнялся, его глаза расширились от паники. — Нет! Не выключай! — голос его прозвучал резко, почти приказным тоном, но в нём слышалась такая неподдельная мольба, что Гарри замер. Поттер медленно отстранился от светильника, его взгляд был полон понимания. — Хорошо. Я понимаю. Тьма… она может быть пугающей после такого. Том посмотрел на Гарри, и в его золотистых глазах читалась благодарность, смешанная с глубокой печалью. — Спокойной ночи, Том, — Гарри слегка улыбнулся, его улыбка была мягкой и искренней. Том кивнул, его золотой взгляд неотрывно смотрел на светильник, словно он был единственным якорем в этом мире, способным удержать его от погружения в кошмары. Уходя, Поттер видел, как Том аккуратно, с особой нежностью провел по простыне там, где свет светильника рассеивал мрак. Сердце Гарри замерло, когда мужчина мягко улыбнулся. Это была не та высокомерная, холодная улыбка, которую он привык видеть на лице Тёмного Лорда. Это была улыбка уставшего, измученного человека, который нашел крошечный островок безопасности в бескрайнем океане своего страха. И в этот момент Гарри понял, что его собственная магия, его присутствие, возможно успокаивает Тома. Это было странное, почти пугающее открытие, но оно наполняло его решимостью. Он не знал, что ждёт их впереди, но одно было ясно: он не оставит Тома одного в этой борьбе с его собственными кошмарами.

***

Гарри вернулся в дом, и гостиная Блэков встретила его гробовой тишиной. Лампы давали слабый, желтоватый свет, который скользил по покрывалам на мебели и задерживался на пыли, как на тонкой паутине. Практически вся мебель была укутана в мешковатые чехлы. Откуда‑то с верхних этажей доносился редкий скрип, как будто дом тихо вздыхал. Запах старой кожи, бумаги и запылённого камина делал воздух густым и немного удушливым. Гарри шёл по гостиной, не касаясь ничего. Он практически не пользовался домом, но Кричер всё равно выполнял свою работу. Гарри видел его в полутени у камина: маленькая фигура, плечи, согнутые от постоянного недовольства, тряпка в руках и взгляд, полный раздражения. Обычно он ночевал у Рона и Гермионы в их уютном домике в Годриковой Впадине; Рон постоянно твердил, что диван у них пустует. Иногда Гарри просто оставался у ночных любовниц, предпочитая теплоту чужого тела холодной постели своего дома. Но сегодня дом Блэков казался единственно возможным убежищем: слишком много дел, слишком много вопросов, и слишком мало времени перед новым днём работы. Лестница под ногами заскрипела. Гарри поднялся на свой этаж, где всё было пропитано памятью: личная спальня, где он не разрешал себе много вещей — только минимум, только то, что надо. День за плечами был длинным и тяжёлым: образы сломанной руки Тома, его бледного лица, застыли перед глазами, настойчиво возвращаясь даже там, где Гарри их не вызывал. В ванной холодная вода, брызнув по лицу, отрезвила и убрала часть беспокойства. Он оперся ладонями о край раковины, посмотрел на себя в зеркале и не сразу узнал своё отражение: бледность, тёмные круги под глазами, волосы в беспорядке. Глаза казались старше — тусклые, но в них всё ещё держалась стальная грань решимости. — Что я, чёрт возьми, сделал? — выдохнул он себе в ладонь, и звук казался чужим. Он представил себе заголовки газет: «Гарри Поттер спасает Тома Реддла», «Мальчик, который выжил вновь ставит на колени Тёмного Лорда», — и усмехнулся, горько и без радости. Когда в его жизни появляется Том Реддл, мир неизбежно начинает делать шаг в сторону — от непонимания к осуждению. Но на этот раз оправдание было весомее: Том мог помочь в тупике расследования, и шанс хоть немного развернуть катастрофу казался достаточно большим, чтобы рискнуть репутацией. — Я что, правда сделал Волан‑де‑Морта своим рабом? — пробормотал он, и в этом вопросе было и смех, и ужас одновременно. — Родители были бы в ужасе. Его улыбка была кривой и усталой. — Почему со мной всегда происходят самые странные вещи? — подумал он. И тут в мыслях всплыло то самое лицо из дневника — шестнадцатилетний Том с холодной, отточенной улыбкой, с глазами, что умели притворяться. Этот образ преследовал его с подростковых лет, и теперь, перед зеркалом, он вдруг почувствовал, как та тень снова скользит по краю сознания. Но теперь тень приобрела черты и более взрослой версии Тома. Мужчина умылся, вода смыла с лица не только пыль, но и часть тяжести, оставив на коже холод и решимость. Холодная постель встретила его, как всегда — безразлично, ровно; внутри неё не было утешения, только пустота, в которую можно было упасть и на время забыть. Гарри лёг, стянув с себя одежду, и позволил мыслям уплыть. Тяжёлый день слипся в один большой, тёмный клубок и вырубил его с наскока — сон пришёл тяжёлый, словно одеяло из свинца. В этом сне Гарри шёл по лесу: деревья тянулись к небу длинными, изогнутыми пальцами, листва хрустела под ногами. Цвета в лесу были не те — зелёное слишком синело, тени как будто дышали. Чем дальше он шёл, тем тише становилась роща, пока треск не сменился мягким шелестом. Внезапно между деревьями открылся просёлок, и перед ним возникла маленькая деревушка: домики низкие, крыши покрыты мхом. Весь посёлок был пуст — ни шагов, ни голосов, только лампочки мерцали, а фонари казались отдалёнными огоньками в бутылках. Наконец дорога вывела его к дому, который он мог бы узнать в темноте: дом между двумя холмами, аккуратно сложенный из серого камня, с маленькой дверью и широкими окнами. Он выглядел лучше остальных. Свет в окнах горел густо, как будто внутри кипела жизнь, но дом стоял тихо. У самой двери — фигура в чёрной мантии. Она была неподвижна, словно часть деревянных ступеней, и капюшон скрывал лицо. Вокруг фигуры воздух дрожал — и не от ветра, а от какого‑то неуловимого напряжения. Гарри замедлил шаг, его сердце стало ходить в другой такт; долгий день ещё отдавался в кончиках пальцев, и сонная тяжесть сделали движения медленными, почти ритуальными. Фигура заметила его и плавно повернулась. Капюшон опал — и перед ним, как образ вырванный из дневника, стоял Том Реддл. Не взрослый, не измученный временем — шестнадцатилетний Том, с карими глазами, в которых сиял холод и вызов. Глаза смотрели прямо на Гарри, не моргая; свет мерцал в них. Его губы приоткрылись, и голос, которого Гарри ожидал услышать меньше всего, прозвучал так мягко, что почти растаял в ночном воздухе: — Гарри, просыпайся. Слова катились по улице, как капли дождя, но не били по лицу — они шептали. Гарри сделал ещё несколько шагов; каждый шаг отдавался эхом в его голове и в теле. Сон вокруг сгущался: дом становился ближе, холмы — выше, а крыша — будто наклонялась к нему, чтобы что‑то прошептать. Он почувствовал запах старых страниц — запах, который где‑то всегда сопровождал встречи с прошлым. Вдруг дверь дома распахнулась. Из тёмной глубины порога вышел человек, и Том резко повернул голову в его сторону; на его лице мелькнуло что‑то непостижимо живое — удивление, страх или долгожданное узнавание. Тот, кто вышел из дома, был как тень, будто сделан из тех же чернил, что и ночные кошмары. Он стоял несколько мгновений, и между ним и Томом возникла пауза — как натянутая струна, готовая лопнуть. И тогда что‑то в воздухе порвалось. Воздух свистнул, свет дернулся, и мир, который ещё момент назад казался таким осязаемым, растекся по краям, как воск. Гарри почувствовал, будто падает вперёд, но падение длилось миг; колени подогнулись, сердце подпрыгнуло, и голос снаружи прорвался сквозь шелест сна. — Проснись, Гарри. Он открыл глаза. Комната вонзилась в него резкой ясностью: серое утро, знакомые трещины на потолке, тонкая полоска света у подоконника. Сердце ещё бешено стучало. Гарри лежал ещё минуту, слушая собственный пульс, и только потом он сел на край кровати. Ладонь провела по лицу: щетина царапнула кожу, пальцы заметили знакомую вмятину шрама под волосами. Волосы упали на лоб — тёмные, упрямые пряди, и на секунду он сжал их меж пальцев. Гарри встаёт. Шаги у него тихие. В зеркале на мгновение застывает взгляд — зелёные глаза, с легкой тусклостью в радужке. В них читается не только усталость, но и холодная решимость: тот самый взгляд, который мог вдохновлять, а мог заставлять бояться. На щеках следы недавней бледности. Он поправляет воротник, застёгивает рубашку. Мужчина медленно спускается по лестнице. Осанка ещё не окончательно выпрямилась. Столовая встречала внезапным уютом: на длинном столе уже стоял накрытый завтрак — золотистые круассаны и кружка горячего кофе. Гарри застегнул белую рубашку, аккуратно повёл плечами и повесил на соседний стул свою красную мантию; ткань легла тяжёлыми складками, как напоминание о прошлом, которое не отпускает. Он сел, потянулся к чашке горячего кофе: пар обжёг нос, вкус был горьким— как и сегодняшнее утро. Газета лежала сложенная пополам; он развернул её, и лицо Поттера изменилось: довольная расслабленность сменилась тяжёлой задумчивостью. Заголовок бросался в глаза, словно кто‑то швырнул камень в витрину:

У Гарри Поттер появился раб!

Вчерашней ночью наш якобы непогрешимый Герой был замечен в стенах Азкабана — в компании Гавейна Робардса и его заместителя Итанa Сентри. Да‑да, тех самых, чья репутация давно не блистает прозрачностью: там сейчас идут проверки по факту превышения полномочий надзирателями. Но это ещё не всё. В стенах Азкабана, находившийся под стражей Том Марволо Реддл подвергался систематическим издевательствам и унижениям. Именно из этого мрачного окружения, по данным источников, вчера ночью он был выведен.

Впервые за шестидесятилетие в практику вернулся ритуал, именуемый «Узы Рабства». Напомню, что этот ритуал давно запрещён — он грубо нарушает базовые права волшебника! Итак — Том Марволо Реддл официально стал рабом Гарри Поттера. Но я продолжу отслеживать любые признаки того, что Том Реддл сохраняет угрозу для общества.

Официальных комментариев от ведомства на момент выхода номера не поступило; до получения внятных ответов общественный резонанс будет только нарастать, а доверие — падать.

Остаётся только гадать: какими словами, какими чарами удалось Герою заставить бывшего Тёмного Лорда произнести клятву? Герой спас от издевательского обращения — это да, и за это стоит отдать ему некоторое уважение. Но спасение или порабощение — где проходит граница?

Я, ваш внимательный наблюдатель за закоулками власти и славы, продолжу следить за этой историей.

Статья плавно перетекла к совершенно иной теме — к политическим проектам Луи Мандельсона. Пальцы Гарри едва касались края газеты, а чашка с кофе оставляла на деревянном столе тёплое кольцо. Он отложил газету и уставился в пустоту.