We Are Nothing

The only way to deal with an unfree world is to become so absolutely free that your very existence is an act of rebellion.

***

      С того дня изменилось всё.       Школа разделилась на два лагеря: одни шептались за спиной, кидая презрительные взгляды, другие — те, что принадлежали друзьям Чонгука, — смотрели с нескрываемым любопытством и даже лёгким страхом. Чимин больше не был невидимкой, он был объектом внимания, центром сплетен. Его старое окружение отдалилось. Хосок избегал его, Тэхён виновато улыбался издалека, а Наён превратилась в тень, полную ненависти.       Вместо этого вокруг Чимина образовался новый круг, состоящий из парней из окружения Чонгука. Они были молчаливы, сильны и обладали той особенной уверенностью, которая бывает только у людей, знающих себе цену. Они не задавали вопросов, не осуждали, просто принимали его как новую деталь в жизни Чонгука.       Сегодня Чимин сидел на матах в зале, где Чонгук тренировался. Запах пота, кожи и железа въелся в воздух. Чонгук, обнаженный по пояс, с мокрыми от пота волосами, отрабатывал удары на груше. Каждый удар был точным, сильным. Вокруг, как призраки, двигались другие бойцы: спаринговались, бинтовали руки, что-то бормотали друг другу.       Чимин наблюдал за Чонгуком, завороженный его силой и грацией.       Его взгляд скользил по напряжённой спине Чонгука. Каждая мышца работала, играя под влажной кожей, словно полированный механизм. Чимин знал, какие на ощупь эти мышцы, как они твердеют под его руками во время их ночных встреч. Контраст между этой необузданной силой в зале и его жестокой, но собственнической нежностью в спальне всегда сводил Чимина с ума.       Чонгук закончил серию ударов с глухим шумом, груша закачалась. Он откинул голову, делая глубокий, рваный вдох, и обнаружил взгляд Чимина.       Один из парней, Юнги, подошёл к Чонгуку, бросив ему бутылку с водой. Чонгук открыл её и осушил почти половину, вода стекала по его подбородку и шее. Он подошел к скамейке, чтобы забрать своё полотенце.       Чонгук вытер лицо полотенцем и направился к Чимину. Он сел рядом, тяжело дыша, и положил руку на бедро Чимина, сжимая его. Чимин вздрогнул от этого прикосновения, словно его пропустили через себя электрический заряд.       — Как тебе здесь? — спросил Чонгук, его голос был хриплым после тренировки.       — Хорошо, — прошептал Чимин. Ему нравилось наблюдать за Чонгуком в его стихии, видеть, как он владеет своим телом и пространством.       Чонгук притянул Чимина ближе, зарываясь лицом в его волосы. Запах пота и железа смешался с легким цветочным ароматом шампуня Чимина. Этот контраст возбуждал Чонгука. Он чувствовал, как гулко бьётся сердце Чимина под его ладонью.       — Нравится наблюдать за голыми мужиками? — прохрипел Чонгук, отстраняясь настолько, чтобы заглянуть Чимину в глаза.       Чимин поддался его настроению.       — Нравится наблюдать за голым тобой, — ответил Чимин, поднимая руку и проводя кончиками пальцев по влажной, горячей мышце на плече Чонгука.       Чонгук рассмеялся — этот смех был громким, настоящим. Он притянул Чимина за подбородок и оставил легкий, быстрый поцелуй на его губах, прилюдно, игнорируя присутствие Юнги и других парней, которые делали вид, что ничего не замечают.       — Не скучай здесь, мой нежный цветочек, — прошептал он Чимину на ушко, его горячее дыхание обожгло кожу. — Через час поедем кататься по ночному Сеулу. Тебе понравится.       Чонгук отпустил его, встал и резко повернулся, возвращаясь к груше. Чимин закрыл глаза на секунду, ощущая легкое покалывание на губах от поцелуя. Он был его. Он был опасным, грубым, но он был только его. И эта мысль была самым пьянящим наркотиком в его жизни.       Чимин устроился поудобнее на матах и вытащил телефон из кармана джинсов и открыл инстаграм, решив позалипать в рилсах, чтобы убить время. Он включил звук потише, чтобы видео с музыкой не заглушало ритмичные удары Чонгука о грушу — этот звук стал для него новой формой успокоения. Он настолько отключился от реальности, что даже не заметил, как рядом с ним, совершенно бесшумно, присел Юнги.       Юнги не был похож на других друзей Чонгука. Он был менее мускулистым, более задумчивым, с усталым взглядом и какой–то странной отстраненностью.       — Это так не похоже на все, что было раньше, — тихо произнес Юнги, не глядя на Чимина, а уставившись в противоположную стену.       Чимин вздрогнул, поспешно заблокировал телефон и посмотрел на Юнги.       — На что именно не похоже? — спросил Чимин.       Юнги вздохнул, он медленно перевел взгляд на него, и его глаза, похожие на чёрное озеро, смотрели на Чимина, словно видя его душу.       — На Чонгука, — ответил Юнги, всё так же тихо. — Иногда любовь дарит нам то, что мы потеряли.       Чимин наклонился вперёд, слова Юнги зацепили что–то внутри него.       — И что же мы потеряли? — прошептал Чимин.       Юнги смотрел на него ещё пристальнее, он поднял руку и неожиданно коснулся края рубашки Чимина.       — Человечность, — сказал Юнги. Это было произнесено как приговор, но без всякой горечи, просто как факт. — Ты напоминаешь ему о ней.       Чимин замер, чувствуя, как слово человечность оседает в воздухе тяжелой пылью, смешиваясь с запахом зала. Он перевел взгляд на Чонгука. Тот как раз наносил серию ударов — левый, правый, апперкот — и в каждом движении сквозила нечеловеческая, механическая мощь.       — Человечность? — переспросил Чимин, не отрывая взгляда от напряженной спины своего парня. — Большинство людей сказали бы, что у него её нет. Что он монстр.       — Монстров не существует, Чимин. Есть только сломанные дети, которые построили себе броню, чтобы выжить, — Юнги откинулся назад, опираясь руками на маты. — После смерти брата и того, как отец превратил его жизнь в бизнес-план, Чонгук отключил всё. Он стал идеальным механизмом. Ему было плевать на боль, плевать на риск, плевать на завтрашний день. Он был… пустым. И это делало его неуязвимым.       Юнги сделал паузу, глядя на то, как Чонгук останавливает раскачивающуюся грушу лбом, тяжело дыша.       — А потом появился ты. Со своими книжками по истории, со своим страхом в глазах и этой чертовой готовностью принять его. И механизм дал сбой.       Чимин опустил глаза на свои руки, сжимая телефон.       — Наён сказала, что он делает только хуже. Что мы тянем друг друга на дно.       — Наён смотрит на мир через розовые очки, — фыркнул Юнги. — Человечность — это не про доброту и цветочки, Чимин. Человечность — это страх. Чонгук впервые за много лет боится. Он боится не отца, не скорости, не кулаков. Он боится потерять тебя. И этот страх… он делает его живым. До тебя он искал смерти на каждом повороте. С тобой он начал искать жизнь, даже если эта жизнь — сплошное ничто на заброшенном складе.       Чимин поднял голову, встречаясь с темным, проницательным взглядом Юнги.       — Ты думаешь, это правильно? — спросил Чимин, чувствуя, как в горле стоит ком. — Любить так… Через разрушение?       — А кто сказал, что любовь должна быть правильной? — Юнги грустно улыбнулся уголком губ. — Для таких, как Чонгук, любовь — это не созидание. Это разделенная агония. Ты единственный, кто согласился разделить с ним его ад, вместо того чтобы пытаться вытащить его в фальшивый рай. Ты дал ему право быть собой, а не наследником корпорации.       Чонгук стянул перчатки, бросил их на пол и, вытирая пот со лба, направился к ним. Его взгляд был тяжелым, сфокусированным исключительно на Чимине.       Юнги поднялся, отряхивая штаны.       — Береги его, — бросил он напоследок, не глядя на Чимина. — Потому что если он потеряет эту вернувшуюся человечность сейчас… второго шанса у него не будет. Он сожжет этот город дотла, и себя вместе с ним.       Чонгук подошёл, когда Юнги уже отошёл к шкафчикам. Он выглядел измотанным, но его глаза горели лихорадочным блеском.       — О чем болтали? — спросил Чонгук, протягивая руку Чимину, чтобы помочь ему встать. Его ладонь была горячей и мокрой, но Чимин сжал её крепко, переплетая пальцы.       — О тебе, — честно ответил Чимин, вставая и оказываясь в опасной близости от разгоряченного тела.       Брови Чонгука дёрнулись. Он изучающе посмотрел на Юнги, который уже копался в своем шкафчике, делая вид, что ничего не слышит. Потом снова перевёл взгляд на Чимина.       — Надеюсь, ничего плохого, — проворчал он, притягивая Чимина ближе. — Не доверяю этому ворчливому коту. Вечно ходит и бормочет всякую фигню.       — Он просто… заботится о тебе, — тихо сказал Чимин, чувствуя, как усилилось давление в ладони Чонгука.       — Заботится обо мне? — усмехнулся Чонгук. — Юнги заботится только о том, чтобы я не взорвал к чертям мир. Не бери в голову, что он там тебе наплел.       Он ещё раз сжал руку Чимина, а затем нехотя отпустил.       — Ладно, мне нужно в душ. Пять минут — и я готов. Иначе ты правда заснешь на этих матах.       Чонгук подошёл к своей спортивной сумке, брошенной на скамейку, и начал в ней рыться. Через секунду он вытащил что–то тонкое и блестящее.       — Держи, — он протянул Чимину черную, матовую карту с золотым тиснением. Это была vip карта одного из крупнейших банков — такая, которой можно было расплатиться за машину без пина. — Внизу, на первом этаже, есть кофейня. Сходи возьми себе что–нибудь, чтобы не скучать. И мне двойной эспрессо.       Чимин уставился на карту в своей руке, как на горячий уголь. Этот маленький кусок пластика стоил больше, чем весь дом его родителей.       — Чонгук, я могу заплатить сам… — начал было Чимин.       — Не спорь, — отрезал Чонгук, уже направляясь к душевым и стягивая спортивные штаны. — Просто купи кофе. И не потеряй её, иначе отец устроит истерику.       Чонгук подмигнул и скрылся за дверью душевой.       Чимин остался стоять с картой в руке, ощущая себя странно. Это был очередной жест доверия, небрежный, но значимый. Чонгук пускал его не только в свою постель, но и в свой кошелек, в свою жизнь, полную ненужных привилегий.       Он вздохнул, сунул карту в карман джинсов и направился к выходу из зала. Чимин толкнул тяжёлую дверь спортзала и вышел в просторный холл. Лифт мгновенно спустил его на первый этаж.       Когда он пересек порог здания и шагнул на улицу, его лицо ударил вечерний ветер пропитанный сочетанием городской пыли и сладкого, нежного аромата. Запах сакуры.       Чимин остановился на секунду, поднимая глаза. Весь Сеул был поглощен цветением. Деревья, высаженные вдоль тротуара и на небольшой площади перед комплексом, стояли легкими, розово–белыми облаками. В свете фонарей лепестки падали медленно, словно мелкий, розовый снег.       Чимин зашел в кофейню, находившуюся тут же, в здании. Заведение было наполовину пустое. Тихая джазовая музыка и мягкий свет создавали уют. Он подошел к стойке, заказал двойной эспрессо и себе горячий какао с зефиром. Пока он ждал заказ, он бегло осмотрел небольшой зал, и его сердце замерло.       За угловым столиком, скрытым от основной части помещения, сидел Тэхён. Его руки лежали на столе, а голова была наклонена. Он выглядел одиноким и погруженным в свои мысли, словно пытаясь прочесть ответы на дне чашки с остывшим латте.       Чимин замер, прижимая к себе горячие стаканчики. Он не ожидал увидеть здесь кого–то из школы. Ему хотелось отвернуться, уйти, сделать вид, что он не заметил.       Но Тэхён внезапно поднял голову. Их взгляды встретились. В глазах Тэхёна не было злости или презрения, которые стали привычными для Чимина. Тэхён медленно улыбнулся — совсем чуть–чуть, одними уголками губ, и махнул головой на пустой стул напротив себя, приглашая.       Чимин поколебался секунду, а потом шагнул вперёд. Он подошёл к столику и осторожно сел, поставив напитки между ними.       — Привет, Чимин, — тихо сказал Тэхён. — Давно не виделись… по–настоящему.       — Привет, — ответил Чимин, чувствуя, как в горле встает ком. — Что ты здесь делаешь?       Тэхён отвел взгляд, покручивая чашку пальцами.       — Прогуливался, — ответил Тэхён, глядя в свою кружку. — Сегодня не было никаких дополнительных занятий, и я решил пройтись пешком. Развеять мысли, знаешь?       — Понятно, — кивнул Чимин. Он хотел спросить, о чем именно думает Тэхён, но сдержался. Между ними всё ещё висела тень невысказанных обвинений и обид.       Тэхён поднял глаза и внимательно посмотрел на Чимина.       — А ты что здесь забыл, Чимин? Это место… не совсем в твоём стиле.       Чимин нервно провёл пальцем по пластиковой крышке стаканчика с эспрессо.       — Я с Чонгуком, — честно ответил он. — Он сейчас в тренажерном зале, наверху.       Тэхён усмехнулся, и в этой усмешке была только легкая ирония.       — Ну чего же я еще мог ожидать, — протянул он, качая головой. — Конечно, ты с ним.       Чимин напрягся, готовясь защищать себя.       — Ты… ты не осуждаешь? — спросил он осторожно, боясь услышать ответ.       Тэхён вздохнул и откинулся на спинку стула. Его взгляд стал серьёзным.       — Я никогда тебя не осуждал, Чимин, — тихо сказал он. — Я просто… я переживал. И Наён тоже переживала, просто по–своему. Мы боялись, что ты потеряешь себя. Но сейчас… — Тэхён сделал паузу, оглядывая Чимина с ног до головы. — Ты выглядишь другим. Просто… другим.       Чимин нахмурился, вспоминая сцену в классе и сцену на улице, где Наён кричала на Чонгука.       — Действия Наён не особо похожи на какие–то переживания, — холодно произнес Чимин. — Она выставила меня шлюхой на всю школу. Унизила перед всеми. Это не особо похоже на какую–то защиту, Тэхён. Это больше похоже на месть.       Тэхён горько усмехнулся, помешивая остывший кофе.       — А ты разве никогда не замечал? — спросил он тихо. — Все её действия до этого, до того, как ты встретил Чонгука и познакомился с ним… Она всегда смотрела в его сторону. Она была немного влюблена в него, Чимин. В образ плохого парня. И когда он выбрал тебя… тебя, которого она считала своим другом… это сломало её.       Чимин замер. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Наён и Чонгук? Это казалось абсурдом.       — Меня не касаются её чувства, — жестко отрезал Чимин. — И они не должны заставлять меня страдать. Если она любила его, она должна была сказать ему, а не пытаться уничтожать меня.       Тэхён поднял на него взгляд, полный печали.       — Но твои чувства заставили страдать её, — возразил он мягко. — Ты забрал то, о чём она мечтала. Так что её можно понять. Не оправдать, но понять. Боль заставляет нас делать страшные вещи, Чимин. Ты сам это знаешь.       Чимин помолчал, глядя в свою чашку с какао. Зефирки уже растаяли, превратившись в белую пену. Да, он знал. Боль заставила его сжечь мосты. Боль заставила Чонгука стать монстром.       — Ладно, — наконец произнёс Чимин, поднимая глаза на Тэхёна. — В любом случае, это не оправдывает её действия. Они губительны как для меня, так и в большей степени даже для неё самой. Смогу ли я её простить… На текущий момент я не знаю ответа на этот вопрос. И хочу ли я её прощать за все, что она сделала… Я не знаю.       Тэхён слегка кивнул, принимая его слова.       — Это всё на твоё усмотрение, Чимин. Никто не вправе давить на тебя.       Наступило короткое молчание, заполненное тихой джазовой музыкой.       — А Хосок? — спросил Чимин, неожиданно для самого себя. — Он хотя бы в порядке?       Тэхён отвёл взгляд, пожав плечами.       — Я не общаюсь с ним сейчас. Он отстранился. Что от меня, что от Наён. Ему тяжелее всех принять этот раскол. Он хотел, чтобы всё осталось по–прежнему.       Чимин посмотрел в окно, где фонари освещали падающие лепестки сакуры. Розовый снег казался красивым, но холодным.       — Как раньше уже никогда не будет, да? — тихо проговорил Чимин, скорее констатируя факт, чем задавая вопрос.       Тэхён вздохнул глубоко, его глаза были полны понимания и печали.       — Да. Никогда не будет.       Чимин кивнул. Он снова взял стаканчики — свой какао и эспрессо для Чонгука. Он должен вернуться.       — Мне пора, — сказал Чимин, вставая.       Тэхён поднял руку и нежно сжал его плечо.       — Увидимся, Чимин.       Чимин улыбнулся ему в ответ — эта улыбка была настоящей, без малейшего намека на наигранность. Он вышел из кофейни, поднялся на лифте и толкнул тяжелую дверь зала.       Чонгук уже вышел из душа. Он стоял у шкафчиков, набрасывая на плечи чистую, чёрную футболку, которая ещё не успела скрыть рельеф его горячей спины. Волосы были влажными, и несколько темных прядей прилипли к затылку. Он обернулся через плечо и улыбнулся Чимину. Эта улыбка была наполненна нежностью, резко контрастирующей с его грозным видом.       — Я уже думал, ты там потерялся по дороге, — сказал он, подходя к Чимину и беря у него стаканчик с эспрессо. Он сделал большой, обжигающий глоток, прищурившись от крепости кофе. — Или сбежал с картой. Она тебе кстати понравилась?       Чимин закатил глаза, но внутри него разливалось тепло. Чонгук всегда говорил такое с присущим ему юмором, проверяя реакцию.       — Понравилась, — ответил Чимин, становясь на носочки, чтобы быстро поцеловать Чонгука в уголок губ. — И я не потерялся. Я встретил кое–кого знакомого.       Брови Чонгука дёрнулись. Он допил кофе и поставил пустой стаканчик на ближайшую тумбу.       — Кого это?       — Тэхёна, — спокойно произнес Чимин.       Чонгук замер. Его глаза, ещё недавно наполненные мягкостью, вдруг стали тёмными и острыми.       — Что он здесь делал? — в голосе Чонгука появились жесткие, холодные нотки.       — Просто прогуливался, — поспешно объяснил Чимин, понимая, что сейчас не время для разговоров о Наён и Хосоке. — Мы просто поговорили. Он спросил, как я.       — И? Что ты ему сказал? Что твой новый парень — неотесанный грубиян, который насильно держит тебя в заложниках?       Чонгук притянул Чимина к себе одной рукой, сильно сжимая его талию. Его взгляд был пронзительным.       — Я сказал, что ты самый сильный и самый нежный парень, которого я когда–либо знал, — ответил Чимин, смело глядя ему в глаза. — И что я счастлив.       Чонгук шумно выдохнул, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз. Жёсткость ушла из его глаз, и он наклонился и поцеловал Чимина, глубоко и медленно, словно подписывая мирный договор со своим собственным сердцем.       — Хорошо, — прошептал Чонгук, отрываясь от губ Чимина. — Поехали. Я хочу показать тебе одно место. Где никого нет.

***

      Чонгук быстро собрал вещи, натянул кожаную куртку и они спустились на подземную парковку. Мотоцикл встретил их блеском хрома в тусклом свете ламп.       Чимин надел шлем и устроился позади Чонгука, обхватив его за талию. Когда двигатель взревел, вибрация прошла через всё тело, обещая свободу от всех тревог дня.       Они вылетели в ночь. Сеул горел миллионами огней, но для них он превратился в размытую, светящуюся ленту. Чонгук вел уверенно и быстро, лавируя в потоке машин, словно рассекая воду. Ветер бил в лицо, проникая под куртку, но тепло спины Чонгука согревало лучше любого кашемира.       Чонгук свернул с широких проспектов и направил байк вверх, по узким, извилистым улочкам, ведущим к старым крепостным стенам. Шум города начал отступать, сменяясь тишиной спящих кварталов.       Они поднимались к Наксан–парку. Это место было известно среди местных романтиков, но в этот поздний час, вдали от популярной телебашни Намсан, здесь царила пустота.       Мотоцикл остановился на небольшой площадке возле старой городской стены, которая змеей тянулась по хребту горы.       Чонгук заглушил двигатель. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла и стрекотанием цикад. Они сняли шлемы. Чимин вдохнул прохладный, чистый воздух и подошел к краю стены.       Вид был ошеломляющим. Весь Сеул лежал у их ног — бесконечное, мерцающее море огней, разделенное черной лентой реки Ханган. Далекие небоскребы Каннама сверкали, как драгоценные камни, но здесь, на высоте, они казались игрушечными.       — Наксан, — тихо сказал Чонгук, вставая рядом и опираясь на парапет. — Все обычно прутся на Намсан, к замкам любви. А мне нравится здесь. Здесь можно дышать.       Чимин посмотрел на профиль Чонгука, освещенный мягким светом фонарей, вмонтированных в стену. Он выглядел спокойным, почти умиротворенным, что было такой редкостью.       — Здесь очень красиво, — прошептал Чимин. — Спасибо, что привез меня.       Чонгук повернулся к нему, и в его глазах отразились огни города.       — Я хотел, чтобы ты увидел город таким, каким вижу его я. Сверху. Где весь этот шум, всё это давление… кажется маленьким и незначительным.       Он протянул руку и убрал выбившуюся прядь волос с лба Чимина. Его пальцы были прохладными от ветра, но прикосновение оставляло ожоги на коже.       — О чем ты мечтаешь, Пак Чимин? — вдруг спросил Чонгук. — Когда ты смотришь на эти огни, что ты видишь? Кем ты видишь себя там, внизу?       Чимин растерялся. Он отвёл взгляд, уставившись на далекую, мерцающую ленту автострады. Вопрос застал его врасплох. В последнее время его горизонт планирования сузился до одного дня — пережить школу, увидеть Чонгука, не сойти с ума. Мечты казались чем–то из прошлой жизни.       — Ни о чем, — сначала тихо произнес Чимин, пожимая плечами.       Чонгук не отступал. Он подошёл ближе, почти вплотную, заставляя Чимина чувствовать жар своего тела даже через плотную кожу байкерской куртки.       — Не ври мне, — мягко, но настойчиво сказал он. — У таких, как ты, всегда есть мечты. Ты слишком живой, чтобы не хотеть будущего.       Чимин вздохнул, сдаваясь. Он повернулся к городу, облокотившись спиной о грудь Чонгука. Чонгук тут же обнял его сзади, положив тяжелый подбородок ему на плечо. Это было так уютно и правильно, что слова полились сами собой.       — Я хочу закончить школу, — начал Чимин, глядя в темноту. — Просто закончить, без скандалов, без взрывов. Поступить в университет. На исторический факультет.       Он почувствовал, как Чонгук усмехнулся ему в шею.       — История? Древний мир?       — Да. Я хочу… наверное, я хочу стать учителем, — признался Чимин, и впервые произнес это вслух кому–то, кроме самого себя. — Я хочу стоять у доски, рассказывать о падении империй, о том, как люди совершали ошибки и как находили в себе силы строить новое на руинах. Я хочу тишины, Чонгук. Запаха книжной пыли, шороха страниц и ощущения, что я делаю что–то полезное.       Его мечта казалась такой простой, такой земной и скучной по сравнению с миром, в котором жил Чонгук — миром больших денег, крови на ринге и скорости. Чимин замолчал, боясь, что Чонгук высмеет его стремление к обыденности.       Но Чонгук молчал. Он лишь крепче сжал руки на талии Чимина, словно пытаясь защитить эту мечту от ветра.       — Учитель Пак, — наконец прошептал Чонгук, и в его голосе звучало странное благоговение. — Тебе пойдёт. Ты будешь самым красивым учителем во всей Корее. И дети будут влюбляться в тебя, а я буду приезжать за тобой после уроков и пугать их своим видом.       Чимин тихо рассмеялся, накрывая ладони Чонгука своими. Картинка, нарисованная им, была теплой, домашней, почти нереальной.       — А ты? — спросил Чимин, поворачивая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Чего хочешь ты, Чонгук? Какая у тебя мечта?       Чонгук перестал улыбаться. Он медленно отстранился от Чимина и подошёл к парапету, глядя вниз, в бездну огней. Ветер растрепал его волосы, делая его похожим на падшего ангела, размышляющего о своей судьбе.       — Раньше я хотел, чтобы всё это сгорело, — честно сказал он, обводя рукой сияющий город. — Я хотел свободы от отца, от его ожиданий, от этой проклятой фамилии. Я думал, что свобода — это скорость, это боль, это когда тебе нечего терять.       Он замолчал, повернулся и посмотрел на Чимина. В его глазах больше не было пустоты, которая пугала Чимина в самом начале. Там была глубина, тёмная, как океан, но в ней отражался только один человек.       Чонгук сделал шаг навстречу, взял лицо Чимина в свои большие, горячие ладони и заглянул в самую душу.       — Но теперь… — он провел большим пальцем по скуле Чимина. — Всё, чего я хотел, теперь есть у меня. Здесь. Прямо сейчас.       Чимин замер, его сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой.       — Ты имеешь в виду… — начал он неуверенно.       — Тебя, — твердо сказал Чонгук. — Ты — моя единственная амбиция, Чимин. Мне плевать на корпорацию, плевать на титулы, плевать на весь мир. Я смотрю на тебя, и я понимаю, что я больше не хочу умирать молодым. Я хочу видеть, как ты становишься учителем. Я хочу быть тем, кто ждёт тебя дома. Я хочу быть твоей историей.       Слова Чонгука были как клятва. Это было признание, которое перевешивало любые богатства и любую власть. Он отказывался от мира ради человека, который просто хотел быть любимым.       — Чонгук… — голос Чимина дрогнул, глаза наполнились слезами. — Это… это слишком много. Я просто… я просто я.       — Ты — всё, — перебил его Чонгук, склоняясь ниже. — С тобой я — живой.       Он накрыл губы Чимина своими в поцелуе, который был похож на молитву. В этом поцелуе не было ни агрессии, ни страсти, только бесконечная, всепоглощающая благодарность и любовь. Они стояли на вершине горы, над миллионами чужих судеб, и держали друг друга так, словно были единственными выжившими после конца света.       Чимин обвил руками шею Чонгука, прижимаясь к нему всем телом, растворяясь в этом моменте. Он понял, что неважно, что случится завтра. Неважно, что сделает отец Чонгука, неважно, что скажут в школе. У него была мечта — стать учителем. Но теперь у него была и цель — быть жизнью для этого невероятного, сложного человека.       — Я люблю тебя, — прошептал Чимин в его губы.       — Я знаю, — выдохнул Чонгук. — И это единственное, что имеет значение.       Они стояли там, на продуваемой ветрами вершине Наксан, ещё долго. Не было больше нужды в словах, в планах, в оправданиях перед миром, который уже вынес им приговор. Была только тишина, заполненная биением двух сердец, решивших биться в унисон вопреки всему.       Их история не была сказкой. В ней не было принца на белом коне, не было замка, не было жили долго и счастливо в привычном смысле. Их любовь была рождена в пыли заброшенных зданий, пропитана запахом сигаретного дыма, пота и отчаяния. Она была соткана из боли, из страха, из осколков разбитых надежд.       Любовь — это не всегда создание. Иногда любовь — это разрушение. Разрушение стен, которые мы строим вокруг себя. Разрушение ожиданий, которые навязывает нам общество. Разрушение того «я», которым мы притворяемся, ради того «я», которым мы являемся на самом деле.       Они выбрали друг друга в мире, где всё кричало о невозможности их союза. Они стали друг для друга якорем в шторме, который сами же и вызвали. И в этом хаосе, в этой агонии, они нашли самую чистую, самую честную форму существования.       Возможно, завтра отец Чонгука сотворит непоправимое.Возможно, завтра школа превратит жизнь Чимина в ад. Возможно, завтра их мир рухнет. Но сегодня… Сегодня они стояли над городом, держась за руки, и знали одну простую истину: мы — ничто.       И в этом ничто было всё. В этом ничто была свобода. В этом ничто была бесконечность.       Потому что когда у тебя ничего нет, тебе нечего терять. И тогда ты становишься по-настоящему бессмертным. Их любовь не спасла мир. Она даже не спасла их самих. Но она дала им нечто большее — причину дышать в мире, который так старательно пытался их задушить.       И пока горели огни Сеула, отражаясь в их глазах, они знали: даже если они сгорят, это будет самый красивый пожар, который когда-либо видел этот город.