We Are Nothing

The greatest love story is the one that burns in secret, consuming the world around it.

***

      Их отношения были похожи на качели, подвешенные над пропастью. Эмоции бились через край, от неистовой страсти до ледяной отчужденности. Один неверный взгляд, одно случайное слово, и Чонгук снова превращался в монстра, отталкивающего и ранящего.       Но рядом с ним, в редкие минуты тишины, когда Чонгук прятал лицо в изгибе его шеи, Чимин по правде чувствовал себя любимым. Единственным человеком, которому позволено увидеть разрушенный центр его вселенной.       Они встречались тайком, как два контрабандиста, обменивающихся запретным товаром. Их встречи происходили на окраинах города, в заброшенных зданиях. Это была тайна, настолько сладкая, настолько поглощающая, что она давала Чимину силы пережить одиночество и скуку своей жизни.       Самое сложное было в том, что никто не знал об их отношениях. Ни Тэхён, ни Хосок, ни даже Наён. Они всё ещё сидели за соседними партами, делили один и тот же воздух в школьных коридорах, но взаимное притяжение скрывалось за маской равнодушия. Чонгук позволял себе лишь случайный, колючий взгляд в сторону Чимина, который для постороннего глаза казался презрительным, но для них обоих был тайным кодом, обещающим ночную встречу.       Была ли это любовь? Чимин не знал. Может, одержимость самой идеей быть любимым таким человеком? Тем, кто одним своим взглядом мог испепелить, а прикосновением заставить сердце биться в бешеном ритме. Рядом с Чонгуком часть его души, безусловно, начинала гнить, разъедаемая горечью обид и страхом перед завтрашним днем. Но другая, самая потаенная её часть, расцветала в этой болезненной близости, питаясь крохами нежности и внимания.       Теперь они вместе курили, сидя плечом к плечу на продавленном кожаном диване в заброшенном здании. Дым сигарет клубился в спертом воздухе, смешиваясь с запахом старой пыли и чужих грехов. После орального секса, такого же резкого и требовательного, как и всё, что делал Чонгук, наступала странная тишина. Тишина, в которой можно было услышать только прерывистое дыхание и стук собственного сердца.       Чимин наблюдал за Чонгуком, за тем, как тот ловко стряхивает пепел, как щурится от едкого дыма. Он казался таким взрослым, таким опасным, и в то же время таким сломанным, нуждающимся в защите. Это противоречие сводило Чимина с ума, манило и отталкивало одновременно.       Он знал, это безумие. Знал, что эта связь разрушает его изнутри. Но отказаться от неё было выше его сил. Ведь что останется, если лишить его этих тайных встреч, этих краденых мгновений, этой болезненной, но такой пьянящей близости? Пустота. Бездонная, всепоглощающая пустота.       Больше месяца они ходили вокруг друг друга, как по кругу, начерченному кровью. Месяц напряжения, которое Чимин носил на плечах тяжелее, чем школьный рюкзак.       Месяц лжи, скрываемой за средними оценками и тихими разговорами о домашнем задании. Он не мог сдерживаться более. Ему было нужно хоть кому–то рассказать, чтобы разделить тяжесть этой тайны, которая грозила разорвать его на части.       Он выбрал Наён. Тихую, рассудительную Наён, которая всегда смотрела на мир чуть более трезво, чем он сам или импульсивный Хосок и Тэхён.       Встреча прошла в обеденный перерыв, в пустом, пыльном углу школьной библиотеки. Чимин говорил быстро, сбивчиво, выплескивая всю боль и восторг, не пытаясь скрыть ничего: ни слез, ни отчаяния Чонгука, ни собственной болезненной готовности сгореть. Он ожидал сочувствия, удивления, но точно не того, что произошло.       Наён слушала молча, и чем дольше говорил Чимин, тем жестче становилось ее лицо. Когда он закончил, наступила тяжелая, душная тишина.       — Ты серьезно, Чимин? — её голос был низким и холодным, как сталь.       — Я… я люблю его, Наён, — прошептал Чимин. — Он не такой, каким кажется. Наён резко захлопнула лежавшую перед ней книгу по биологии.       — Нет, Чимин, ты не любишь его. Ты любишь свою историю о нем. Ты создал в голове идею о сломленном рыцаре, которого может спасти только твоя великая чистая душа.       Её глаза были полны гнева и разочарования.       — Ты хочешь понимания? Хорошо, вот оно: Чонгук использует тебя. Он нашел самого доброго, самого невинного идиота в школе, чтобы он принял его грязь. Он будет гнить, и ты будешь гнить вместе с ним. Ты сам сказал!       Чимин отшатнулся, словно от пощечины.       — Это неправда. Он раскрылся мне. Он говорит о…       — О своей боли? — Наён презрительно хмыкнула. — Да, он говорит о боли. А потом он заставляет тебя курить и заниматься грязью в заброшенных сараях, чтобы ты чувствовал себя таким же плохим, как он! Это не любовь, Чимин, это манипуляция! Он затягивает тебя на самое дно, чтобы ему не было одиноко в его пустоте.       Она наклонилась к нему и схватила его за рукав.       — Ты хочешь быть его? Отлично. Но если ты продолжишь, ты потеряешь нас. Ты потеряешь всё, что у тебя было до него. Я больше не буду твоим соучастником в этом самоубийстве.       Наён вышла из библиотеки, оставив Чимина одного в тишине, которая теперь казалась бесконечно громкой.       Слезы текли по его щекам, обжигая кожу. Чимин чувствовал себя раздавленным, словно на него обрушилась крыша дома, оставив лишь осколки надежд и разбитых иллюзий. Он ожидал поддержки, сочувствия, а получил лишь приговор, холодный и беспощадный. Слова Наён эхом отдавались в голове, разрывая его изнутри.       Он не хотел верить, не мог поверить, что всё это — лишь манипуляция, что Чонгук использует его. Но зерно сомнения уже было посеяно, и оно начинало прорастать, отравляя своим ядом его душу.       Внезапное прикосновение заставило его вздрогнуть. Чья-то рука опустилась на его плечо. Чимин, не поднимая головы, уже знал, кто это. Единственный, кто мог вызвать в нем такую бурю противоречивых чувств. Единственный, ради кого он был готов пожертвовать всем.       Чонгук молчал, просто стоял рядом, чувствуя, как Чимина сотрясают рыдания. Он не спрашивал, что случилось, не предлагал утешения. Он просто был здесь, в этой удушающей тишине, разделяя с ним его боль. И это молчаливое присутствие было сейчас самым необходимым.       Чимин поднял заплаканное лицо, смотря на Чонгука как на спасательный круг. В его глазах отражалась вся та боль, вся та отчаянная надежда, которую он так долго хранил в своем сердце. Он хотел сказать что-то, оправдаться, объяснить, но слова застревали в горле, превращаясь в невнятные всхлипывания.       Чонгук нежно коснулся его щеки, стирая тыльной стороной ладони слезы. В его взгляде не было ни презрения, ни жалости, только какая-то странная, болезненная нежность. И в этот момент Чимин понял, что не сможет от него отказаться. Никогда. Даже если это приведет его к гибели. Он уже был слишком глубоко, слишком сильно привязан к этому сломанному, опасному человеку. Он готов был сгореть вместе с ним.       — Что она тебе наговорила? — тихо спросил Чонгук, не отрывая взгляда от заплаканного лица Чимина.       Чимин всхлипнул и мотнул головой, не в силах произнести ни слова. Он боялся, что если расскажет, то разрушит хрупкий мир, который они так тщательно строили вдвоем, вдали от чужих глаз и осуждений.       — Не молчи, Чимин. Я должен знать.       И тогда Чимин рассказал. Рассказал о словах Наён, о её обвинениях, о её страхе за него. Рассказал о том, как она видит их отношения — как манипуляцию, как путь к саморазрушению.       Чонгук слушал молча, не перебивая и не выражая никаких эмоций. Когда Чимин закончил, он отпустил его лицо и отвернулся, глядя в окно на серый школьный двор. Тишина повисла в воздухе, давящая и напряженная.       — И ты ей веришь? — наконец спросил Чонгук, не поворачиваясь. В его голосе звучала не злость, а какая-то усталая безнадежность.       Чимин тяжело вдохнул, будто слова Наён все ещё сжимали ему горло. Он покачал головой — сначала неуверенно, затем твёрже, словно с каждым движением он отбрасывал от себя её обвинений.       — Я… не хочу ей верить, — прошептал Чимин. — Я не хочу думать о тебе так, как она… Я не могу.       — Ты должен верить только себе, — тихо сказал Чонгук. — Себе и тому, что чувствуешь. Никаким Наён, никаким людям, никаким словам. Только себе, Чимин.       Он провёл большой пальцем по линии его скулы. Бережно, почти нежно — так, будто только что не прозвучало ничего разрушительного.       — И тебе? — едва слышно спросил Чимин, взгляд дрогнул.       На долю секунды глаза Чонгука потемнели.       — Если хочешь — и мне, — ответил он так же тихо. — Но сначала — себе.       Чимин вдохнул, выдохнул, будто пытаясь собраться. Слёзы уже высохли, оставив соль на коже. Он чувствовал себя обезоруженным и уязвимым, но рядом с Чонгуком это ощущение почему-то не пугало. Оно становилось чем-то… неизбежным.       — Чонгук… — начал Чимин, и голос у него сорвался. — Я… Можно… поехали ко мне?       Чонгук удивлённо поднял брови, но не отстранился.       — К тебе? — в его голосе проскользнул едва заметный оттенок предупреждения, как будто он проверял, понимает ли Чимин, что говорит.       — Да, — выдохнул Чимин. — Пожалуйста.       Между ними повисла пауза. Та самая — когда можно отступить, свернуть, но Чонгук не отступил.       — Поехали.       Они вышли через боковой вход, минуя коридоры, полные голосов и жужжания перемены. На улице было пасмурно, мелкий дождь неприятно оседал на волосах, но Чимин будто не замечал.       Чонгук кивнул ему на мотоцикл. Чимин сел после Чонгука и обхватил его за талию — крепче, чем обычно. Голова коснулась его спины. Ему нужно было это прикосновение, нужно было почувствовать, что он не один.       Дорога до дома заняла десять минут. Десять минут ветра, шума двигателя и тепла под его ладонями.       Когда они подошли к дверям дома Чимина, тот достал ключи, но прохрипел:       — Родителей нет… Они уехали до вечера.       Чонгук кивнул, но в его глазах был тот самый, опасный огонек.       Чимин открыл дверь, пропуская его вперед. Дом был чистый, пахнущий свежестью. Чонгук задержался в прихожей, снимая куртку и оглядываясь настороженно, как незваный гость в чужом мире.       — Пойдем, — мягко сказал Чимин, понимая его неловкость. — Кухня там, гостиная там. Не волнуйся, я не буду тебя заставлять смотреть на фотографии.       Он повел его вверх по лестнице, мимо закрытых дверей, и остановился перед своей комнатой.       — Это моя комната, — Чимин открыл дверь.       Комната была небольшая, но уютная. Чонгук сразу обратил внимание на карту древнего мира над столом и аккуратные стопки книг.       — Ассирия, — сухо констатировал Чонгук, кивнув на плакат.       — Да. Мой исторический мир, — Чимин сбросил рюкзак. — Можешь не бояться, здесь не сработают датчики дыма.       Чонгук улыбнулся.       — Значит, ты плохой мальчик, Пак Чимин, — протянул он. — Не боишься, что твоя мамочка почувствует запах сигарет на твоем плюшевом пледе?       Чимин почувствовал, как краска заливает его щеки от слов Чонгука.       — Ты намекаешь, что я слишком хороший для тебя? — бросил Чимин, стараясь звучать уверенно, но голос слегка дрогнул.       Чонгук медленно подошёл к нему, сузив глаза. В этом взгляде была густая, тяжелая тьма, которая, казалось, могла поглотить свет во всей комнате. Он остановился так близко, что их пальцы на ногах соприкоснулись.       — Я намекаю на то, — тихо произнес Чонгук, и его голос вибрировал где-то в грудной клетке Чимина, — Что понятие «хороший» или «плохой» теряет смысл, когда речь идёт о нас. Ты думаешь, я ищу в тебе отражение своих грехов? Нет. Мне хватает грязи в зеркале.       Он поднял руку, но не коснулся Чимина, а лишь очертил контур его лица в воздухе, словно боясь испачкать.       — Почему я, Чонгук? — выдохнул Чимин. Этот вопрос мучил его с того самого момента. — В мире столько людей. Столько тех, кто понятнее, проще, ярче. Я обычный. Я скучный. Я читаю про мертвые империи и боюсь расстроить родителей. Зачем тебе такой, как я? Чтобы сломать? Чтобы проверить, как быстро я сгнию рядом с тобой?       Чонгук замер. Его рука дрогнула и опустилась. Он выглядел так, словно Чимин ударил его под дых.       — Ты думаешь, я выбирал? — горько усмехнулся Чонгук. — Ты думаешь, я сидел и составлял список качеств? О, мне нужен кто-то с мягкими волосами и глазами, в которых можно утопиться?       Он сделал шаг вперед, заставляя Чимина отступить и упереться бедрами в край письменного стола. Пути к отступлению не было.       — Сердцу не прикажешь, Чимин, — прошептал Чонгук. Эта фраза, такая банальная в дешевых романах, в его устах звучала как приговор. Как признание в неизлечимой болезни. — Это не логика. Это грёбаный инстинкт. Я вижу тебя, и шум в моей голове стихает. Я касаюсь тебя, и мне кажется, что я впервые за много лет дышу, а не просто гоняю воздух. Ты — моя тишина. Мой единственный шанс не сойти с ума окончательно. И я ненавижу себя за то, что мне нужен именно ты, потому что я знаю, что Наён права. Я уничтожу тебя. Но я не могу остановиться.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. Чимин смотрел в глаза Чонгука и видел там не манипулятора, а человека, который стоит на краю обрыва и умоляет не отпускать его руку.       Слова Наён о манипуляции рассыпались в прах. Манипуляторы не смотрят так. Манипуляторы не дрожат, признаваясь в собственной слабости.       Чимин медленно поднял руки. Его пальцы коснулись края черной толстовки Чонгука. Он замер на секунду, давая шанс остановить его, но Чонгук не шелохнулся. Тогда Чимин скользнул ладонями под ткань.       Кожа Чонгука была горячей, почти обжигающей. Чимин провел ладонями вверх, по твердому животу, очерчивая рельеф мышц, чувствуя, как дыхание Чонгука сбивается, становится рваным. Он добрался до груди, туда, где под ребрами бешено колотилось сердце — живое, испуганное, жаждущее.       — Тогда не останавливайся, — прошептал Чимин, глядя ему прямо в глаза.       Он сжал пальцы, чуть царапая кожу, чувствуя свою власть над этим сильным телом.       — Возьми меня, — твердо сказал Чимин. — Раз не можешь без меня. Раз я твоя тишина. Докажи, что я тебе нужен. Докажи, что это не игра и не уловка, чтобы отвлечься от ненависти отца. Сделай меня своим по-настоящему. Здесь. Сейчас.       Зрачки Чонгука расширились, поглощая радужку. В них вспыхнул голод.       — Чимин… — выдохнул Чонгук, и в этом звуке была мольба и предупреждение одновременно. — Назад дороги не будет.       — Я сжёг все карты, — ответил Чимин и сам потянул толстовку Чонгука вверх.       Чонгук поддался. Он стянул одежду через голову, отбрасывая её куда-то в угол, и остался перед Чимином обнаженным по пояс. В полумраке комнаты его тело казалось совершенным, словно высеченным из мрамора.       Он наклонился и подхватил Чимина под бедра, легко, как пушинку, поднимая его и усаживая на край стола. Карты зашуршали, когда Чонгук вклинился между его разведенных ног.       Их губы встретились. Это был не поцелуй — это было столкновение двух галактик. Чонгук целовал жадно, глубоко, выпивая стоны Чимина, пробуя его на вкус, словно хотел запомнить каждую молекулу. Его руки блуждали по телу Чимина, срывая одежду с нетерпением, но с удивительной для него осторожностью. Чонгук будто боялся, что одно неверное движение разобьет это хрупкое мгновение. Рубашка полетела на пол, следом отправились джинсы. Вскоре Чимин остался сидеть на краю стола совершенно обнаженным, освещенный только серым светом из окна.       Дыхание Чонгука было тяжелым и прерывистым. Он смотрел на него так, словно видел впервые — изучал каждую линию, каждую родинку.       — Ты дрожишь, — прошептал Чонгук, его голос был полон смеси страсти и беспокойства. — Тебе страшно?       Чимин кивнул, не в силах лгать.       — Немного. Но я хочу этого. С тобой.       Чонгук медленно положил ладони на бедра Чимина, прочерчивая большими пальцами линии вдоль внутренней стороны. Кожа горела под его прикосновением.       — Я постараюсь быть аккуратным, — пообещал он, хотя в его глазах плескался темный огонь. — Но я не могу гарантировать, что не сделаю больно. Ты знаешь, кто я.       — Я знаю, — ответил Чимин, накрывая его руки своими. — И я принимаю тебя. Всего.       Чонгук наклонился и начал поцелуями покрывать грудь Чимина, двигаясь от ключиц к соскам. Он дразнил их языком, покусывал, заставляя Чимина запрокидывать голову и тихо стонать. Эти звуки были музыкой для Чонгука, подтверждением того, что он владеет не только телом, но и ощущениями своего парня.       Его рука скользнула ниже, минуя живот, и обхватила возбужденный член Чимина. Чимин вздрогнул, его бедра дернулись навстречу. Чонгук начал медленно двигать рукой, задавая ритм, пока его рот продолжал ласкать грудь.       — Тебе нравится? — прошептал Чонгук в кожу.       — Да… Боже, Чонгук, да… — выдохнул Чимин, зарываясь пальцами в тёмные волосы.       Чонгук переместил другую руку назад, к ягодицам Чимина, сжимая и разминая их. Чимин ахнул, когда пальцы Чонгука скользнули в ложбинку, дразня.       — Здесь неудобно, — пробормотал Чонгук, отрываясь от шеи Чимина.       Он легко подхватил его под бедра и, не разрывая зрительного контакта, перенес на кровать. Чимин оказался на мягких простынях, раскинув руки, словно в ожидании неизбежного. Чонгук навис над ним, опираясь на локти, его взгляд скользил по телу Чимина, отмечая каждую реакцию, каждое покраснение кожи.       — Ты такой отзывчивый, — прошептал Чонгук, проводя пальцами по животу Чимина, заставляя мышцы сокращаться. — Твоё тело… оно словно создано для меня.       — Только для тебя, — выдохнул Чимин, глядя на него затуманенным взглядом. — Всё моё… для тебя.       Чонгук наклонился и поцеловал его, глубоко и властно, одновременно продолжая ласкать его тело. Его рука вернулась к члену Чимина, двигаясь ритмично, доводя до грани, а затем отпуская, мучая сладким ожиданием.       — Чонгук… — простонал Чимин, выгибаясь навстречу. — Пожалуйста…       — Что пожалуйста, малыш? — дразнил Чонгук, прикусывая его мочку уха. — Скажи мне, чего ты хочешь.       — Тебя… Я хочу тебя внутри, — признался Чимин, его голос дрожал от желания и стыда.       Чонгук удовлетворенно хмыкнул. Он потянулся к тумбочке, открыл выдвижной ящик, и его пальцы нащупали тюбик смазки. Он вытащил его, выразительно приподнял бровь, не отрывая взгляда от обнаженного Чимина, и тихо произнес:       — Ого. А ты, Пак Чимин, оказывается, был готов.       Чимин загорелся стыдом, но не отвел глаз. Он почувствовал, как горячая волна смущения захлестнула его от головы до пят.       — Это… это просто лежит на всякий случай, — пробормотал Чимин, спрятав лицо в ладонях       — На всякий случай, который, как мы видим, наступил, — ухмыльнулся Чонгук. — Сейчас, — прошептал Чонгук, возвращаясь к телу парня. — Расслабься для меня.       Он начал медленно, осторожно вводить пальцы, подготавливая Чимина. Чимин заскулил, уткнувшись лицом в матрас, чувствуя, как его заполняют. Чонгук был терпелив, он целовал живот Чимина, шептал успокаивающие слова, пока тот привыкал к новым ощущениям.       — Ты справляешься, ты молодец, — шептал Чонгук, добавляя еще один палец. — Вот так…       Когда Чимин начал сам подаваться навстречу движениям, Чонгук понял, что пора. Он вынул пальцы, и Чимин вскрикнул от внезапной пустоты и тянущей боли.       Чонгук поднялся. Он шагнул прочь от кровати, чтобы снять оставшуюся одежду. Чимин, лежащий на спине, не отрывал от него глаз. Джинсы и трусы были сброшены на пол одним движением.       Чимин затаил дыхание.       Чонгук был высоким, жилистым, с мощными бёдрами и напряженными мышцами живота. В полумраке его тело казалось произведением искусства. Взгляд Чимина был прикован к его возбуждению. Член Чонгука стоял по стойке смирно, твёрдый, едва заметно подрагивая. Он был пугающе большим, и Чимин почувствовал, как желудок сжимается от смеси страха и жгучего, всепоглощающего желания. Это было так реально…       — Ты выглядишь так, будто передумал, — голос Чонгука был низким и хриплым, полным напряжения. Он вернулся к кровати, нависая над Чимином, и член коснулось его живота.       — Нет, — прошептал Чимин, протягивая руку и касаясь его бедра. — Я просто… это пугает.       — Но манит? — Чонгук наклонился и поцеловал его, прерывая сомнение.       — Манит, — выдохнул Чимин в поцелуй. — Возьми меня, Чонгук.       Чонгук не стал тянуть. Он расположился между ног Чимина, развел его бедра шире и прижался головкой члена к подготовленному входу. Он медленно, мучительно медленно начал входить.       — Смотри на меня, Чимин, — потребовал Чонгук.       И Чимин смотрел. Он видел, как меняется выражение лица Чонгука — от концентрации к муке, затем к чистому, необузданному желанию.       Первое ощущение было резкой, острой болью, которая заставила Чимина вскрикнуть. Он сжал зубы, его тело напряглось. Он вцепился в плечи Чонгука, оставляя красные следы на его коже.       — Тише, малыш, — прорычал Чонгук, замирая, войдя лишь наполовину. Он прижал свой лоб ко лбу Чимина, переводя дыхание. — Всё хорошо. Ты в порядке.       Он ждал, пока Чимин сделает несколько глубоких, рваных вдохов.       — Пожалуйста, до конца, — прошептал Чимин, не в силах больше выносить эту пытку.       Чонгук сделал глубокий вдох и одним мощным движением вошел до конца. Чимин выгнулся, издав громкий, хриплый стон, который был больше похож на крик. В его глазах выступили слезы, но это были слёзы не только боли, но и осознания. Он был наполнен. Он был его.       Чонгук замер, полностью внутри, толстый и горячий. Он дал Чимину время привыкнуть к ощущению растянутости, полноты.       Он начал медленно двигаться, вперед и назад, давая Чимину привыкнуть к боли.       Сначала движения были осторожными, неглубокими, но Чимин чувствовал, как толстый, горячий член Чонгука медленно, неумолимо растягивает его изнутри. Это ощущение полноты и растяжения было шокирующим и одновременно вызывало жгучее привыкание. Мышцы Чимина инстинктивно сжимались вокруг Чонгука, принимая его.       — Ты такой тугой, малыш, — прохрипел Чонгук, его голос дрожал от напряжения. — Чувствуешь, как я тебя растягиваю?       Чимин закатил глаза от ощущений и судорожно кивнул. Он выгнулся навстречу следующему движению, игнорируя остатки боли, фокусируясь только на жаре, который исходил от Чонгука.       Чонгук наклонился, прижимаясь всем торсом к груди Чимина. Он впился в его губы в поцелуе, который был таким же глубоким, как его толчки. Чонгук тяжело дышал прямо в рот Чимина, их стоны смешивались, заглушенные поцелуем. Чимин цеплялся за его шею, его пальцы сжимали темные волосы на затылке, пытаясь притянуть его ближе.       — Ты мой мир, Чимин, — прорычал Чонгук, отрываясь от губ лишь для того, чтобы сказать это, и снова запечатать их поцелуем.       Он начал наращивать темп. Движения стали более мощными, резкими, отчаянными. Член Чонгука выходил почти до конца и снова вбивался глубоко, задевая самые чувствительные точки. Каждый толчок отдавался глубоко в животе Чимина, превращая его в сплошной комок напряжения. Чимин метался на простынях, выгибаясь под ним, призывая его быть жестче.       — Вот так… Да! — стонал Чимин, его голос срывался.       Чонгук дышал как загнанный зверь, его мускулы на спине напряглись, когда он схватил Чимина под бедра, поднимая их, чтобы обеспечить еще более глубокое проникновение.       Он продолжал трахать Чимина в этой позе, его толчки становились всё более неистовыми и глубокими. Чимин кричал, захлебываясь в своих стонах, его ноги дрожали.       — Ты чувствуешь меня там? Глубоко внутри? — рычал Чонгук, его голова запрокинулась, темные волосы прилипли к влажному лбу.       — Да! Да, Чонгук! — стонал Чимин, его голос был на грани срыва. Он чувствовал каждый сантиметр его члена, который вбивался глубже, чем казалось возможным.       Чонгук перестал контролировать себя. Он опустил голову, кусая и целуя чувствительную кожу на шее Чимина, оставляя влажные, горячие метки. Его рука внезапно оторвалась от бедра и шлепнула Чимина по ягодице — резко, громко. Кожа вмиг покраснела.       Чимин вскрикнул от шока и вспышки новой, острой боли в сочетании с удовольствием, его глаза расширились.       — Ты наказан, малыш, — прорычал Чонгук, не сбавляя темпа толчков. — За то, что так долго прятал это от меня! За то, что сомневался!       Шлёп!       Второй шлепок пришелся по той же ягодице, вызывая новый, более громкий крик Чимина. Он был настолько поглощен ощущениями, что уже не понимал, где боль, а где экстаз.       — Я хочу слышать своё имя! — приказал Чонгук, его голос стал грозным и требовательным.       — Чонгук! Чонгук! Я твой! — задыхаясь, выкрикивал Чимин.       Чонгук обхватил его лицо ладонями, вынуждая смотреть на себя. Он стал трахать его резче, быстрее, его член глубоко врезался в него раз за разом, с настойчивостью, не терпящей отказа. Он чувствовал, как Чимин сжимается вокруг него, как натягивается кожа на его бедрах.       — Ты сладкий, грязный, мой мальчик! Никто не знает, какой ты на самом деле! — говорил Чонгук между толчками, его дыхание было тяжелым и сбивчивым. — Я показываю тебе, кто ты есть!       Шлёп!       Третий шлепок был менее сильным, но более дразнящим, он вызывал волну покалывания, которая мгновенно превращалась в жар.       Чимин выгнулся навстречу его движениям, его тело готовилось к финалу. Он был настолько близок, что видел звёзды перед глазами.       — Чонгук, я сейчас… — его голос оборвался на стоне.       Чонгук обнаружил самую глубокую, самую чувствительную точку и начал бить в нее целенаправленно, яростно. Он рычал, его глаза были закрыты. Это был чистый, необработанный кайф.       — Кончай! Кончай для меня, Чимин! — приказывал Чонгук.       Чимин закричал, захлебываясь, его тело содрогнулось в сильном, продолжительном оргазме. Сразу за ним, Чонгук, с глухим рычанием, впился в его губы в последнем поцелуе, изливаясь глубоко внутри, наполняя его полностью.       Он рухнул на Чимина, тяжелый и обессиленный, их тела были мокрыми от пота. Член Чонгука продолжал пульсировать внутри Чимина.       — Мой, — выдохнул Чонгук, его голос был похож на мольбу. — Только мой.

***

      Наступившее утро принесло с собой не ласковый рассвет, а чувство неизбежной катастрофы. Он знал. Он другого и не ждал. Вчера, когда Наён с гневом отвернулась от него, Чимин, сам того не осознавая, запустил цепную реакцию. Он выбрал не ту исповедальню. Наён, со всей её праведностью и желанием защитить его, совершенно не умела держать язык за зубами, когда дело касалось того, что она считала опасным безумием.       Чимин был тогда удивлён лишь тем, что вообще решился на откровенность. До этого момента он рассказал Наён лишь о том, что Чонгук ему пишет, о странной, колючей дружбе, которая внезапно закончилась, стоило Чимину произнести слово любовь, которое он даже ещё не говорил самому Чонгуку. Для Наён это стало последней каплей.       Теперь, спустя сутки, Чимин ощущал, как вся школа узнала о них.       Он шел по школьному коридору, который обычно был просто шумным, а теперь казался гудящим ульем, где каждая пчела имела собственное мнение о его жизни.       Он слышал шепот. Он был повсюду.       Вы слышали? Он новая подстилка Чонгука. Я думала, Чонгук выбирает кого-то пожёстче, а не этого ботаника.

      Правда? Ебать, наш Чонгук? Это, должно быть, просто развлечение на одну ночь, парирую на сто баксов, что к концу недели он его бросит.

      Да ладно, мне кажется, это всё ложь. Чимин бы никогда не стал встречаться с таким парнем. Они же даже не разговаривают в школе.       Чимин старался идти ровно, смотреть прямо перед собой, но его щеки пылали, а за спиной словно жгло клеймо. Он не мог понять, что ранило больше: презрение или уничижительный шок. Он боялся поднять взгляд, чтобы не встретиться с любопытными, осуждающими или, что хуже, сочувствующими глазами.       Он ощущал себя обнаженным. Обнаженным перед толпой, которая теперь знала его секрет, и знала их в самой грязной интерпретации. Слова Наён снова зазвучали в голове: Чонгук использует тебя…       Чимин сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он почти дошел до двери своего класса. Это было его последнее убежище, его крепость, где сидели Хосок и Тэхён. Он надеялся, что, возможно, они ничего не знают. Или, по крайней мере, будут на его стороне.       Он толкнул дверь. Шум в классе — обычный школьный гомон — внезапно стих.       Чимин замер на пороге.       Он почувствовал, как все сорок пар глаз обернулись на него. Это было не просто любопытство, это было коллективное, осуждающее внимание, которое обжигало. Ученики, сидевшие за партами, прекратили свои разговоры и смотрели на него с нескрываемым интересом, смешанным с презрением. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота.       Он нерешительно шагнул вперед, чувствуя, что его ноги ватные. Ему казалось, что до его парты целая вечность.       Чимин поднял глаза, ища знакомые лица.       Хосок сидел за соседней партой, его локти лежали на столе, а голова была наклонена. Он сидел в позе, которая явно демонстрировала его отстраненность. Чимин ждал, что Хосок посмотрит на него, улыбнется, бросит свое обычное ободряющее привет. Но Хосок ничего не сказал. Он даже не пошевелился. Его тело было напряжено, и когда Чимин подошел ближе, Хосок медленно отвернулся от него, глядя в окно, будто Чимина вообще не существовало.       Это было хуже, чем любой шепот. Это было молчаливое, откровенное предательство.       Чимин опустился на своё место, его сердце болезненно сжалось. Он поставил рюкзак на пол, и этот глухой стук прозвучал оглушительно громко в общей тишине класса.       Только тогда он встретился взглядом с Тэхёном, который сидел через проход. Он не отвернулся. Смотрел на Чимина прямо в глаза. В его обычно ярких, жизнерадостных глазах была только тяжелая, горькая печаль.       Он медленно, выразительно покачал головой, словно говоря: Зачем ты это сделал? А затем, уголки его губ поднялись в слабой, грустной улыбке, которая не достигла его глаз. Улыбка была полна сожаления.       Наён, сидевшая на два ряда впереди и наискосок обернулась. Её лицо было бледным, она не старалась говорить тихо. Её голос, чистый и звонкий, разнесся по классу.       — Ну и как поживается на члене Чонгука, Пак Чимин? — бросила она, уничтожающим тоном. — Надеюсь, это того стоило, раз ты так быстро забыл о собственном достоинстве и о нашей дружбе!       Чимин ощутил, как кровь приливает к его лицу, но это была не краска стыда — это был чистый, обжигающий гнев.       — А тебя, Наён, так сильно интересует член моего парня? — Чимин произнес каждое слово медленно, ядовито, впервые называя Чонгука своим парнем прилюдно. — Ты настолько отчаялась, что вынуждена обсуждать чужую сексуальную жизнь, потому что своей нет?       Класс ахнул. Даже Хосок резко повернул голову, посмотрев на Чимина с явным шоком. Чимин никогда так не говорил.       Наён побледнела ещё больше. Она явно не ожидала такого отпора от тихого, вежливого Чимина.       Класс замер в оглушительной тишине. Даже обычно неугомонные ученики притихли, боясь пропустить хоть одно слово. Чимин почувствовал прилив сил. Ярость, прежде разъедавшая его изнутри, теперь превратилась в стальной стержень, поддерживающий его. Он больше не был тем робким, затравленным мальчиком, которого они знали.       — А что касается нашей дружбы, Наён, — продолжил Чимин, не сводя взгляда с побледневшего лица бывшей подруги, — Ты сама её уничтожила своей одержимостью чужой жизнью и неспособностью принять мое счастье. Так что не прикрывай свою зависть лицемерными фразами о достоинстве.       — Ты… — задохнулась Наён, не находя слов от ярости и неожиданности. — Ты просто шлюха! Только шлюхи встречаются с Чонгуком, а значит, и ты шлюха, Пак Чимин!       В классе снова раздались приглушенные ахи. Чимин усмехнулся.       — Шлюха, говоришь? — Чимин приподнял бровь, оглядывая Наён. — Интересно, кто мне это говорит? Девушка, которая посещает вечеринки чаще, чем свой собственный дом? Тебе бы самой разобраться в значении этого слова, прежде чем открывать рот и извергать из него всякую чушь. Ничего умного от тебя всё равно не дождешься.       Он отвернулся от неё, демонстрируя полное пренебрежение, и достал из рюкзака учебник. Класс продолжал молчать, словно затаив дыхание. Чимин чувствовал, как его сердце бешено колотится, но он старался сохранять спокойствие.       Наён что-то прошипела, но Чимин уже не слышал и не хотел слышать. Он открыл учебник и сделал вид, что увлечен чтением, хотя глаза скользили по строкам, не впитывая ни слова. В голове пульсировала мысль: это только начало.

***

      День тянулся бесконечно, будто кто-то специально растягивал каждую минуту. После утренней сцены в классе, воздух стал вязким, тяжелым, будто натянутым. Даже свет в помещении казался тусклее — или это просто Чимин смотрел на всё через пелену усталости.       Наён бросила ему последний уничтожающий взгляд и вышла, хлопнув дверью так, что стекла дрогнули. Остальные ученики рванули следом, стремясь вырваться из напряжения, как из душного подвала. Хосок прошёл мимо, не сказав ни слова. Тэхён бросил на Чимина осторожные, беспомощный взгляд — как на человека, которому он хотел бы помочь, но не знал как.       И вот кабинет опустел. Остался только мягкий шорох страниц, которые переворачивал ветер из приоткрытого окна, и Чимин, стоящий посреди класса с ощущением, будто по нему прошёлся каток.       Он медленно застегнул молнию рюкзака, плечи тянуло вниз, в груди жгло неприятным осадком от слов, от взглядов, от собственной реакции.       Он подошёл к окну — просто чтобы вдохнуть побольше свежего воздуха — и замер.       Перед школой стояла Наён. Её ярко-красная куртка бросалась в глаза. Она стояла напряжённо, плечи подняты, руки сжаты в кулаки. Напротив неё — Чонгук, облокотившийся на свой мотоцикл.       Он выглядел так, будто сцена не имела никакого отношения к нему. Чёрная толстовка, капюшон, наполовину скрывающий глаза, сигарета, небрежно зажатая между пальцами. Джинсы, поношенные, но сидящие слишком хорошо.       Наён говорила громко — это было видно по тому, как резко двигались её губы, как подрагивали пальцы. Но Чимин не мог расслышать ни слова. Он приоткрыл окно.       — Ты используешь его! — голос Наён хлестнул воздух. — Ты намеренно втянул его в это дерьмо! Все знают, что ты с ним сделаешь!       Чонгук медленно повернул голову к ней. Его взгляд был тяжёлым, равнодушным. Он выдохнул дым. Густой, серый, тягучий.       Прямо ей в лицо.       Наён резко отшатнулась, кашлянув. Её глаза расширились — от отвращения.       — Тебя это волнует больше, чем его. — голос Чонгука был ровным. — Он согласился. Так в чём проблема?       Наён шагнула ближе, почти вплотную к нему. Слишком смело. Слишком отчаянно.       — Проблема в том, что он мой друг! — выкрикнула она, показывая пальцем ему в грудь. — И ты его ломаешь! Он сегодня… он не был собой. Это из-за тебя. Ты заставил его отвернуться от меня! Ты…       — А. — Чонгук криво усмехнулся. — Так вот что тебя гложет.Он бросил окурок под ноги, раздавил его подошвой, не сводя с неё глаз.— Ты потеряла свою ручную собачку.       Наён побледнела. Чонгук продолжил, шагнув вперёд. Она невольно отступила.       — Чимин теперь мой. И — вот сюрприз — он сам это выбрал. — он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — Так что будь добра… исчезни. Пока я в настроении говорить. А не… действовать.       Наён стояла, будто её ударили. Губы дрожали. Плечи дрожали. И впервые за весь разговор она выглядела маленькой, потерянной.       Она резко отвернулась и быстрым, неровным шагом пошла прочь, сжав ладони в кулаки так сильно, что пальцы побелели.       Чонгук не проводил её взглядом. Просто откинул голову назад, вдохнул свежий воздух.       И ровно в тот момент поднял глаза — прямо вверх.       Прямо на окно, где стоял Чимин.       Чимин замер, чувствуя, как внутри всё сжалось. Чонгук лениво улыбнулся. Эта улыбка была тёплой и от неё той внутри всё переворачивалась.       Будто он говорил без слов:

Я знаю, что ты видел. И мне это нравится.

      Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок — и как сердце стукнуло в груди слишком быстро.       Он выглядел жестоким. Безжалостным. И всё равно — неотвратимо его.