I Will Make You Proud | Я заставлю вас гордиться

Драко — Август 1991 Наконец-то это происходило. Время, которого Драко ждал всю свою жизнь, настало. Оставалось всего две недели до отъезда в Хогвартс — так почему же он не чувствовал радости? Драко всё труднее было испытывать хоть какие-то эмоции. Казалось, что за последний год он перестал быть настоящим мальчиком. Он чувствовал себя, как та деревянная лошадка-качалка, что у него была в детстве. Деревянная оболочка чего-то живого. Глаза неподвижные, тело застывшее, легко повредить, но никакой реакции на боль. Он вспомнил, как однажды вырезал на ней ножом свои инициалы. Лошадь никак не отреагировала — на её лице всё так же застыла та же самая дурацкая ухмылка. Деревянная. Фальшивая. Вот кем он стал теперь, думал Драко. С ним можно было сделать что угодно, сказать что угодно — и его реакции не были настоящими. Когда с ним говорили люди, Драко приходилось буквально напоминать себе, что нужно перестроить выражение лица так, как, по его мнению, оно должно было выглядеть. Так, как от него ждали. Улыбка? Гримаса? Чего вы хотите? Когда родители выводили его из поместья — на светские сборища с другими семьями чистокровных или в Хогсмид, — он с интересом наблюдал за людьми. Так вот как должна выглядеть радость? Или страх, тревога, чувство юмора? Он пытался копировать выражения своих друзей: лёгкую улыбку Блейза, саркастический изгиб брови Тео, надменную ухмылку Пенси. Он подражал им, а потом репетировал перед зеркалом — так же, как репетировал самодовольную осанку своего отца. Он хотел убедиться, что все поверят — он настоящий мальчик. Он уже и сам толком не знал, как выглядит настоящий Драко Малфой, кто он такой. Слишком много времени он провёл в одиночестве, незамеченный — если только его не били или не выводили на публику, как идеального маленького наследника Малфоев. Он чувствовал, что выучил свою роль в совершенстве, фасад был безупречен — так же, как безупречно мать укладывала его волосы. Он был живой куклой. Последний год Драко только и делал, что готовился, всегда готовился. Он считал, что прочёл все книги в библиотеке Малфоев. Он узнал, что то, что он делал во время пыток отца, называлось «окклюменция». И у него это получалось хорошо. Следующей целью было научиться легилименции. Но здесь нужна была помощь — самому это было слишком сложно. Он надеялся, что сможет освоить её в Хогвартсе. Драко не разрешали иметь палочку до совершеннолетия, и он никогда не попросил бы её, но постепенно становился умелым в безпалочковой магии. Он скрывал свои способности от родителей, но уже мог делать мелочи: открывать и закрывать двери, передвигать предметы. На прошлой неделе он даже заставил левитировать одного из домовиков. Может быть, настоящий мальчик посчитал бы это смешным. Он прочёл «Хогвартс: История» от корки до корки несколько раз. Он хотел быть готов, прежде чем отправиться туда. Точно так же, как его отец — всегда готов. К тому же, ему нравилось в библиотеке — там было спокойно. Он уже почти не выходил на улицу, это стало слишком тяжело. Теперь Драко с трудом переносил много движения. Ему было трудно взбираться на деревья, он не мог бегать так, как раньше. Его мышцы больше не держали его крепко, дрожали и сдавались, стоило только попытаться сделать что-то слишком энергичное. Его кожа побледнела — уже не та загорелая бронзовая, какой она была в детстве, когда он целыми днями играл на улице, вне поля зрения, вне мыслей родителей. Теперь он был бледным, заострившимся, с вечными тёмными кругами под глазами. К великому ужасу Драко, за последний год у него появилась заикание и лёгкая хромота. Он думал, что, возможно, это было из-за всех тех раз, когда его пытали Круциатусом. Мать пыталась убедить отца прекратить так часто применять к Драко это заклятие. «Люди заметят», — говорила она. — Ты хочешь, чтобы над твоим сыном смеялись? А ведь будут, если это не прекратится. Что, если Драко сохранит заикание в школе, а может, и во взрослом возрасте? Какой из него генерал, если он не способен отдать приказ, не запнувшись на каждом слове? Отец проигнорировал её слова. Сказал, что «выколотит это из него», когда придёт время. Драко сидел за обеденным столом между ними и безучастно слушал их разговор. Ни внутри, ни снаружи он не ощущал никакой реакции. Будто они обсуждали вовсе не его, а какого-то чужого мальчика, о котором он никогда не слышал. Он просто продолжал аккуратно резать еду на маленькие кусочки и пытался донести их до рта так, чтобы руки не слишком дрожали. Некоторые из друзей отца уже заметили его заикание, когда недавно были в поместье. Они пили в курительной, а он крался мимо — направлялся в библиотеку. Они позвали его, просто чтобы позабавиться, как считал Драко. Корбан Яксли окликнул его по имени, жестом приказав войти в комнату. Он сидел в одном из больших кожаных кресел с крыльями, рядом с Барти Краучем. Отец незаметно вышел — вероятно, разбираться с матерью и одной из её «пьяных сцен», как представлял себе Драко. Они наблюдали, как он идёт к ним, отчаянно стараясь скрыть хромоту. И с большим удовольствием сообщили ему, что великий Гарри Поттер начнёт учёбу в Хогвартсе одновременно с ним. Будто он не знал. Будто отец не повторял ему это сотню раз. Мальчик-Который-Выжил. — Кто мог бы с ним соперничать? — спросил Крауч, м ерзко облизывая губы своим отвратительным языком. — Неужели Люциус всерьёз думал, что у него, у Драко, будет хоть какой-то шанс выделиться в своём году, если там будет Поттер? — Что бы ты ни сделал, всё будет бессмысленно, — хихикал Яксли. — Старый Люциус будет в ярости. Они оба расхохотались, а затем Крауч развлекался тем, что швырял в Драко жалящие заклятия, пока тот пытался уклониться. В конце концов он не выдержал и, используя магию без палочки, разнёс их бокалы вдребезги, швырнув осколки им в лица и расплескав огневиски прямо в глаза. Они пришли в ярость. Его отец вернулся в комнату и застал Крауча, пинающего Драко по голове, в то время как Яксли держал его в обездвиживающем заклятии. Люциус наблюдал за ними обоими с холодным спокойствием, терпеливо ожидая, пока их злость выдохнется. Затем щёлкнул палочкой, освободив Драко от пут. Тот с трудом поднялся, пошатываясь, еле держась на ногах, капая кровью на пол поместья. Голова кружилась от силы ударов. Он сразу понял, что его нос снова сломан. Драко задумался с ужасом — сколько раз может ломаться нос, прежде чем окончательно развалится? Он с ужасом почувствовал, что один из его передних зубов болтается. Слава богам, теперь он мог исцелять себя сам. Драко был в шоке, когда впервые узнал, что существуют исцеляющие заклинания и зелья. Он сидел в библиотеке, уставившись на простые заклинания в книге, и его трясло от осознания: его мать могла легко облегчить его страдания в детстве — простым Эпискеем срастить трещины, отрастить кости, если бы только захотела. Он вспомнил своё сломанное плечо, руку, ту агонию, что длилась почти целый год. Но никто никогда не лечил его. И теперь, в одиннадцать лет, он ковылял, как сломанный старик. Когда Крауч показал отцу разбитые бокалы, тот потребовал объяснений. Драко пытался придумать убедительный ответ, но не смог выдавить из себя слова. Он сжимал челюсти от боли, пытаясь её скрыть. Не мог произнести то, что нужно, не мог преодолеть даже первый слог. Краучу это показалось ужасно смешным. Он захлопал себя по коленям и посмотрел на Яксли, с выражением злорадного веселья на лице. — Ч-ч-ч-что с т-т-тобой, мальчишка? — спросил он, его глаза сверкали. — К-к-кни-книзл язык тебе прикусил? Крауч и Яксле разразились приступом хохота, пока его отец не запустил в них обоих жестокие заклинания, заставив их замолчать. Но Люциус сделал это не ради Драко — он просто испытывал стыд. Он заставил сына встать на колени прямо в стеклянные осколки и собирать каждый из них руками, не обращая внимания на кровь, растекавшуюся по полу. А затем позволил Краучу вылить огневиски прямо в кровоточащие порезы на ладонях и коленях Драко — в наказание за его проступки в тот день. Но, по крайней мере, после этого он перестал применять к нему Круциатус. И теперь Драко оставалось всего несколько недель до побега. Он наконец-то справился. Ему удалось избавиться от заикания — он тренировался часами в библиотеке. А ещё он залечил некоторые самые заметные шрамы на лице, руках и ладонях. Те, что люди могли увидеть. Но была одна отметина, от которой он так и не смог избавиться. Его мать ударила его всего один раз — и только один раз. Она была пьяна. Драко уже собирался лечь спать после двенадцати часов, проведённых за чтением в библиотеке, когда они столкнулись в коридоре. Нарцисса остановилась по пути в винный погреб, задержалась и повернула мутный взгляд на него, невнятно позвав по имени. Когда Драко посмотрел на неё, она протянула к нему руки для объятий. Он рассмеялся. Звук почти напугал его, когда вырвался наружу, булькая. Он даже не знал, что это было — так давно он не чувствовал настоящего смеха, идущего из самого желудка. Но нелепость того, что она подумала, будто он захочет её объятий, заставила его рассмеяться по-настоящему. Её лицо изменилось в одно мгновение, и Нарцисса отвесила ему пощёчину. При этом крупный чёрный бриллиант на её указательном пальце рассёк ему щёку. В тот момент это была глубокая рана, которая то и дело кровоточила несколько дней. И когда Драко начал лечить себя, он оставил этот шрам. Небольшая бело-серебристая полоска чуть выше скулы. Он нуждался в нём как в напоминании, что на самом деле она была не лучше Люциуса. Она могла помочь ему столько раз, думал Драко, но не сделала этого. Он никогда не хотел этого забывать. На следующее утро он проснулся с крутящимся от тревоги животом. Отец собирался взять его за покупками — мантии, книги, первая палочка. Он оделся рано, но отказался от завтрака, к большому огорчению домовиков. Особенно одна эльфийка, Моддлс, пыталась заботиться о Драко. Защищала его по-своему: прикрывала, если он случайно что-то разбивал или пачкал; предупреждала, где в доме находится отец; пыталась кормить его и давала ту заботу, которой он не получал от родителей. Он это ценил, но в ней не нуждался. Сегодня утром он раздражался, потому что она всё уговаривала его поесть. Но его желудок был скован узлом, он не мог проглотить даже апельсиновый сок. Нарцисса призвала его и усадила перед зеркалом на своём туалетном столике, чтобы с помощью палочки уложить его волосы так, как ей нравилось: зализанные назад, гладкие. Настоящие волосы Драко были дикими, торчали во все стороны, но для наследника Малфоев это было недопустимо. Когда она закончила, его белокурые волосы сияли и лежали ровно, как печать — гладкие и блестящие. Она прочистила его лицо заклинанием Скорджифай, пока его щёки не порозовели, и начистила новые дизайнерские туфли. Его мантии для выхода были новыми, роскошными, кричащими о том, что у них есть деньги, что он — идеальный наследник чистокровных. Была лишь одна последняя вещь, которая ему была нужна перед выходом, сказала Нарцисса, и пошла за его отцом. Печатка. На кольце была буква «М» — Malfoy. Его отец снял его со своего мизинца и протянул ему. — Носи это, — сказал он, с тем самым знакомым выражением презрения на лице. — Все мужчины рода Малфоев носили это кольцо. Оно — символ статуса. Ты, каким бы разочарованием ты ни был, несёшь моё имя и мою кровь, и потому, выходя из этого дома в мир, ты представляешь род Малфоев. Может быть, ношение этого кольца даст тебе хоть какое-то чувство гордости, какое-то понимание того, что от тебя ожидается. Драко надел кольцо на палец и сжал кулак. Он решил, что никогда не снимет его. Он будет носить его так же, как носил шрам от матери. Как напоминание о том, через что он прошёл — и через что ему ещё предстояло пройти. Теперь у него была задача. Он собирался сделать так, чтобы все им гордились. Гермиона — май 2006 У Гермионы крутило живот, пока она одевалась на работу. Она не могла нагнуться, чтобы надеть туфли, не ощутив, что вот-вот потеряет сознание. Она не завтракала, пол-ночи её рвало, и она совсем не спала. Ей было страшно снова закрывать глаза после сна. Часами напролёт она ощущала и даже будто чувствовала запах горячей, липкой крови, стекавшей по её коже. Казалось, она до сих пор ощущала во рту металлический привкус, будто кровь попала ей на язык. Но это было не самое страшное. Куда мучительнее оказался другой след сна — ощущение глубоко внизу живота. Ощущение, которое пришло к ней, когда она смотрела на того Драко Малфоя, во сне: ужасающее влечение, жгучая, безжалостная жажда его. Обрывки его лица прокручивались в голове раз за разом: улыбка, ресницы, опущенные к щекам, цвет его глаз. Гермиона закрыла свои глаза, и от одной мысли о нём её пронзило острое желание. Она сглотнула, пытаясь подавить нестерпимую похоть, разливавшуюся по её венам. Она никак не могла избавиться от этого чувства. Ей казалось, что она знает точно, что бы он чувствовал, если бы сон продолжился, если бы она расстегнула его ремень. Картинка жила у неё в воображении так ярко, что она сжимала бёдра, тело отзывалось, даже когда разум сопротивлялся. Гермиона ощущала, что теряет саму себя. Драко Малфой не значил для неё ровным счётом ничего последние годы — кроме как быть занозой в работе Отдела и жутким напоминанием в коллективном сознании. И вдруг всего за два дня он вошёл в её жизнь и её сны. Он захватывал почти каждую её мысль. Гермиона убеждала себя, что это шок. Что её мозг не справляется с образом его жизни и смерти после Хогвартса. Слишком травмирующая картина, слишком сильное потрясение. И только это. Он был злым. Он был мёртв. Она должна была помнить это. Её взгляд упал на номер Пророка со вчерашней датой, лежавший, сложенный, на прикроватной тумбочке. Заголовок кричал: «ДРАКО МАЛФОЙ МЁРТВ». Он был мёртв, и её работа заключалась в том, чтобы выяснить — как и почему. Ей нужно было взять себя в руки. Сегодня у неё наконец-то было первое просмотривание воспоминаний, а потом она собиралась подключиться к аутопсии. Она не хотела, чтобы Блейз занимался этим в одиночку. Наконец, Гермионе удалось выйти из дома и отправиться в офис. — Господи, Гермиона, с тобой всё в порядке? Блейз посмотрел на неё со своего стола с несколько ошеломлённым выражением лица. — Прости, за то, что я сейчас скажу, но выглядишь ты паршиво. Она закатила глаза. — Очарователен, как всегда, Блейз. Я правда не понимаю, что Джинни в тебе нашла. Он улыбнулся, но тут же обошёл стол и подошёл к ней. — Серьёзно, что случилось? — Всё нормально. Просто я не сплю, вот и всё. Блейз, слишком хорошо её зная, заключил её в крепкие объятия. Он обхватил её сильными руками, окутал привычным, успокаивающим запахом и мягкостью своего синего вязаного свитера. Гермиона расслабилась в объятиях своего лучшего друга и постаралась не расплакаться. Она сделала несколько глубоких, успокаивающих вдохов, всё ещё уткнувшись в его джемпер, а потом собрала лицо в привычное деловое выражение и вышла из его рук. Блейз поставил кофе на её стол, и Гермиона села, сделав несколько глотков, используя чашку как ширму, чтобы скрыть, как её горло дергается, пока она сдерживает слёзы. Почему она снова плакала? Она опустила взгляд на свой блокнот. — Итак, у нас просмотр воспоминаний с 9 до 12, три часа с Омутом памяти, а вскрытие назначено на час дня. Блейз скривился, и она ответила ему той же гримасой. Это никогда не было приятным делом. Они вместе отправились в комнату с Омутом. Гарри нигде не было видно — он был занят совещаниями и последствиями вчерашнего дня, — но у Блейза был пароль, и он открыл дверь в тёмную комнату, где хранились воспоминания. Один из сотрудников из отдела вещественных доказательств, скорее всего Кэти, аккуратно расставил фиалы с воспоминаниями Малфоя по датам вдоль верхней полки текущего шкафа с уликами. Каждый фиал был аккуратно подписан изящным почерком Малфоя, так же, как и его книги. Гермиона вспомнила эти книги — «Жизнь Драко Малфоя» было написано на обложке каждой, только там они были пронумерованы, а не датированы, как фиалы. Она задумалась, в какую игру он играет, оставив книги, которые нельзя прочитать. Может быть, с воспоминаниями будет то же самое, подумала Гермиона — ещё одна ложная улика. Она заорала бы, если так. Ей нужны были хоть какие-то ответы, хотя бы отправная точка. Блейз выбрал фиал с самой ранней датой — март 1986 года. Тогда Малфою было около шести, прикинула она. Она была уверена, что он родился в тот же год, что и Гарри — в 1980. Блейз поднёс фиал к Омуту и вынул пробку. Вылитая в чашу мерцающая жидкость растеклась, и Гермиона наблюдала, как воспоминание формируется на поверхности. Вот оно, подумала Гермиона. Наконец-то. Они с Блейзом одновременно наклонились к Омута.

***

Поместье было таким же мрачным, как она его помнила: деревянные полы, тёмные стены, тяжёлые драпировки и массивная, перегруженная мебель. Повсюду — красное дерево и глубокие изумрудные оттенки. Портреты на стенах злобно смотрели сверху вниз, люстры поблёскивали в свете свечей. Поместье казалось неподвижным, пустым. Вдруг раздался топот бегущих ног, и из-за угла выскочил маленький мальчик. Худенький, жилистый, маленький для своего возраста, с разбитыми коленками, выглядывающими из-под твидовых шорт. На ногах — длинные серые гольфы и чёрные ботинки на шнуровке. На нём была серая рубашка с расстёгнутым воротом и жилет, всё это выглядело довольно неудобно, но мальчик, похоже, не обращал внимания. Его светлые волосы торчали во все стороны. Лицо сияло озорством, глаза горели восторгом, пока он бежал по коридору. Большие глаза, почти прозрачного серого цвета. Он был очаровательным, подумала Гермиона. Шестилетний Драко Малфой совсем не походил на бледного, жёсткого мальчишку, каким он был, поступив в Хогвартс. Он вбежал в комнату, где его родители сидели за чаем. Люциус Малфой выглядел всё так же: длинные светлые волосы, ледяные глаза, развевающиеся мантии и трость в руке. Нарцисса была в чёрном кружевном платье с высоким воротником, волосы её были высоко собраны на голове. Она вздрогнула, когда Драко ворвался в комнату, с грохотом распахнув дверь. — Мама, папа, идите скорее! — закричал мальчик, размахивая руками. — Я поймал эльфа! Он в саду, я накрыл его цветочным горшком прямо сейчас! Он был взволнован, подпрыгивал на носках. Люциус посмотрел на него, затем перевёл взгляд в коридор за его спиной. Там, на полу, были следы грязи — на подошвах ботинок Драко и на его носках. Через несколько секунд раздался резкий, оглушительный треск. Гермиона не сразу поняла, что произошло, пока не увидела, как маленькое тело взлетело в воздух. Отец наложил на него заклятие. Мальчик отлетел назад и ударился о приставной столик затылком с глухим стуком ударившись о дерево. Он остался лежать, почти оглушённый, глаза затуманились. Поднял руку к затылку — и отнял её, уже в крови. — Люциус… — начала Нарцисса. — Он не знал… Но Люциус не обратил на неё ни малейшего внимания. Он двинулся на сына, глядя на него сверху вниз. Его лицо искажала ярость, жестокая, злобная. — Сколько раз тебе говорили — не бегать по этому поместью в грязной обуви? — его голос был как лёд. Драко поднял взгляд, заикаясь: — Я… я… п-прости, папа, я хотел показать тебе мо… Его слова оборвались, когда из него вышибло воздух: Люциус ударил его ногой в живот. — Люциус — нет! — закричала Нарцисса. Но его взмах палочки — и она мгновенно замолчала, её рот продолжал беззвучно двигаться. Люциус Малфой продолжал пинать своего шестилетнего сына — в живот, по ногам, по груди. Везде, куда мог достать, пока мальчик сворачивался клубком, тщетно пытаясь защититься. Драко плакал. Он плакал и плакал, но это лишь ещё больше распалило ярость Люциуса. Когда наконец он выдохся, он перестал бить. Его волосы упали на лицо, он весь взмок от злости. Он наклонился, схватил Драко за воротник и рывком поднял его, усадив. Гермиона смотрела в ужасе. Блейз сжал её руку, пока они наблюдали за этим ужасным зрелищем. Драко был оглушён, его лицо перепачкано кровью, соплями и слезами. Он поднял взгляд на отца, один глаз уже заплыл и наливался фиолетовым. — Ты уберёшь этот беспорядок, — прошипел Люциус. Его единственный «живой» глаз был огромным, затуманенным от слёз. Он смотрел на лицо отца, и в нём ясно читались ужас и боль. Люциус наклонился ещё ниже, и на его лице заиграла жестокая улыбка. — Ты вылижешь всю эту грязь с пола поместья. До последней крошки. Если я найду хоть одно пятно — ты по-настоящему узнаешь, что такое моя ярость. Ты узнаешь, что такое боль, мальчик мой. Драко кивнул, и из его носа закапала кровь. Отец наблюдал, как он встал на колени и уткнулся лицом в грязь. Гермиона видела, как слёзы текли из глаз маленького мальчика, пока он послушно исполнял приказ отца. И тогда она больше не смогла смотреть.

***

Она вырвала лицо из Омутa Памяти, её тело содрогнулось от рыданий. Блейз поднялся рядом, его лицо отражало те же эмоции. Они стояли рядом, и шок от увиденного лишил их дара речи. Гермиона снова почувствовала, что тошнота опять подступает. Она, пошатываясь, отошла от Омута в угол, наклонилась, откинув волосы назад, и выплеснула ещё одну горячую струю рвоты прямо себе на туфли.