Аномалия

Дождь тихо шелестел по крыше храма Стихий. Его капли скатывались вниз, мешались в тонкие серебристые ручейки, стекали весенними потоками на землю. Цветущие вишни в саду впитали в себя небесную влагу. Небо было темно-серым, пасмурным, но в воздухе витало предвкушение счастья, надежды, тепла. Церемония бракосочетания должна была быть скромной, но торжественной. Ни жених, ни невеста не хотели пышности. Они оба являлись воинами и защитниками Земного Царства в первую очередь. Куай Лян шагал по каменным дорожкам сада, приветственно кивая гостям. Джонни Кейдж, Кунг Лао, Кенши, Лю Кан, Китана, Рейден и другие бойцы, как и из Внешнего Мира, так и из Земного Царства, собрались здесь. Клан Ширай Рю был в полном составе. Ниндзя бдительно следили за обстановкой. В конце концов, не каждый день дочь правящей семьи, Харуми Ширай, знаменитая Скорпион, выходит замуж. И не за кого-либо, а за Ханзо Хасаши, воспитанника рода Ширай, сироту, лишившегося в пятнадцать лет родителей. Ханзо Хасаши, сильнейшего воина Ширай Рю, носящего титул Вихря, — за скорость и непредсказуемость своих атак. Куай Лян знал миры, где Ханзо становился Скорпионом. Но носителем титула оказывались и другие. Даже он сам, а точнее, его копия. Или это он — копия? Несмотря на прожитую вечность, сам Куай Лян так и не пришел к окончательному выводу о том, что есть все эти миры, временные линии, альтернативы, разветвления. По чистой случайности ему повезло стать Хранителем Песочных Часов, когда Часы убили предыдущую Хранительницу Кронику. Он не знал, почему артефакт времени выбрал его. Возможно, он просто оказался в удачном месте в нужное время. Время… Как много всего в этом слове. Куай Ляну никогда не хватало времени. Он не мог непрерывно менять судьбы и линии событий. Даже Вселенная не имела бесконечного источника энергии. Он мог лишь направить события в нужный поток, чтобы минимизировать последствия и жертвы. Нейтрализовать темные силы. Не дать распрям погубить царства. Он должен был управлять потоком душ. Их было ограниченное количество. Потому из всех существующих религий буддизм был наиболее близок к правде. Каждая душа проживала свой путь, чтобы потом снова быть запущенной в цикл. Под другим именем, с другой судьбой. Но все же процесс повторялся вновь и вновь. Он стал богом-защитником Земного Царства, чувствуя ответственность за них, как тогда, в той первой и единственной его жизни, до того, как Часы избрали его направлять все потоки. Он знал, что Внешний Мир, Царства Хаоса и Порядка, Преисподняя также находятся под его эгидой, и он должен отвечать за их сохранность. Но, видимо, отголоски той первой жизни были слишком сильны. И сейчас он шагал размеренно, улыбаясь и радуясь. Клан Лин Куэй в черных и синих одеждах стоял у ворот. Би-Хан, а точнее, молодой грандмастер Саб-Зиро, почтительно поклонился ему. Куай Лян сердечно ему улыбнулся. Когда-то они были братьями. Они оставались братьями и во множестве других миров. Это было неизбежно, как рок. Но он выпал из общего уравнения, поднялся над всем остальным. Пусть даже это не было его волей. У него не было времени — не существовало его, чтобы подумать. Был лишь долг. И он его принял — как всегда, как всю свою первую, ту самую единственную жизнь. Он уже успел дать напутствия невесте, как бог-защитник, как наставник, как покровитель. Теперь настала очередь Ханзо. И вот здесь было сложнее. Потому что он любил Ханзо. Его любовь включала в себе все аспекты человеческой любви — любовь-дружба, самоотречение, альтруизм, любовь божества, наставника и… того человека, кем он когда-то был. А тот Куай Лян был влюблен в Ханзо Хасаши. Влюблен сильно, до безумия. Конечно, это не влияло на его нынешние решения. Но в прошлые жизни Ханзо, будь он странствующим ронином или же солдатом армии императора, или придворным пиромантом в Эдении, когда она еще существовала (увы, хоть здесь и не повлиял Шао Кан, он не смог ни при каких условиях изменить распад этого мира, только вывести жителей в большой Внешний Мир и расселить там), он не появлялся перед ним лично, однако в этой жизни поступить иначе оказалось невозможно. Шанг Цунг начинал проявлять тревожную активность, несмотря на то, что недоброй памяти колдунам Куай Лян дал цель изучать все знания ради стремления к ним, а не к власти. У людей было много различных импульсов. Они и составляли волю и желание, что направляли личность. У Куан Чи и Шанг Цунга наиболее сильными являлись тяга к власти и стремление к вечному познанию. Куай Лян старался подтасовать события так, чтобы преобладало и вело их по жизни второе. И все же, несмотря на благоприятную жизнь в призвании мага-ученого, Шанг Цунг намеревался использовать полученные знания сугубо для контроля над другими людьми. Это следовало пресечь. Он вошел тихо. Ханзо не обернулся, увидев его силуэт в зеркале. Но искренняя улыбка скользнула по его губам. — Мастер, — он закончил завязывать волосы. Повернулся. Посмотрел открыто и прямо. — Я рад, что вы пришли, — Ханзо поклонился, прижав кулак к сердцу. Глаза его сияли. — Я не мог не прийти, — Куай Лян улыбнулся в ответ. В других мирах они с Ханзо неизбежно встречались. И всегда это оборачивалось трагедией. Умирал брат Куай Ляна, умирала семья Ханзо, его клан и род. Умирали и возрождались они оба. Их мир разваливался на части, а они отчаянно пытались выжить. Даже если смерть не затрагивала момент их встречи, их всегда разделяло слишком многое. Неравенство статусов, вражда кланов, предрассудки других, противоположная сила. Казалось, они не могли бы сойтись ни при каких обстоятельствах, как не могли бы быть вместе огонь и лед. Это смешение приведет к обоюдному уничтожению элементов. Это против законов природы, против всех правил, против морали. Но они почему-то всегда тянулись друг к другу, вопреки всему, будто были неспособны противостоять роковому притяжению. Вызывая вопросы и недоумение. Или откровенное презрение со стороны своих же сородичей. За любовь им приходилось платить немалую цену. Но они не считали ее неподъемной. Иронично, что во многих случаях они буквально несли в своей крови противоположные стихии, управляли ими только для того, чтобы потом слаженно сражаться в боях вместе — как сила бури, самой природы, неизбежная и фундаментальная. Они меняли многое вместе. Но их любовь всегда была окрашена предвестием неминуемой гибели. Ханзо сжимал остывающее тело Куай Ляна в своих объятиях, умоляя очнуться. Прежде чем безумие горя и жажды мести не поглощало его душу, превращая его в демона. Только на сей раз окончательно, ибо сама надежда, сама возможность того, что может быть по-другому, что милосердие не пустой звук, безвозвратно терялась в жестокости мира. Сам Ханзо яростно боролся за Куай Ляна, подставлял свое тело вместо его, получая смертельную рану, и в его угасающем взгляде светилось сожаление, но с тем же и облегчение. Это был я, а не он. Ханзо бросал вызов всему, что знал, рискуя жизнью, репутацией и честью. Куай Лян превращался в изгоя, ненавидимого своими, ради связи с Ханзо. Трагедия всегда ходила за ними по пятам, готовая оборвать их хрупкое счастье в любой момент. Где-то у них получалось отсрочить ее. Но в конечном итоге конец всегда был один. Кто-то из них погибал, а другой вечно носил в себе печать незаживающего горя, фатальной кровоточащей раны. — Я искренне рад, что вы присутствуете на этом дне. Он важен для меня. Вы же знаете, я всегда стремился служить вам. Моя преданность безгранична. Вы спасаете жизни, заботитесь обо всех нас. Если бы не вы, мир был бы гораздо злее, — Ханзо говорил горячо и искренне, с абсолютной верой в свои идеалы. Он всегда был таким, со странной нежностью подумал Куай Лян. — Это ваша заслуга, Ханзо. Не моя, — серьёзно сказал он. И это было чистейшей правдой. Если бы не усилия воинов Земного Царства, он бы не добился ничего один. Их вера, их готовность сражаться за покой и благо остальных, их самоотверженность были его силой. Он не мог менять события так, как заблагорассудится. Это нарушало незримые законы и сводило с ума. Как сошла с ума Кроника. Но помимо неизбежной опасности, Куай Ляна останавливало и другое. Всегда должна оставаться свобода выбора. Он мог лишь мягко направлять те события, на которые способен повлиять, в надежде, что судьба окажется добрее, чем в его мире, в его первой жизни. И все же многих вещей было не отменить. Как и того, что люди порой выбирали саморазрушительные варианты, несмотря на все его старания изменить это. Ханзо, Би-Хан и Харуми были самыми преданными его воинами. Они были неразлучны. Сначала лучшие друзья, потом почти семья. Куай Лян знал, что во многих мирах Ханзо и Би-Хан оставались соперниками, врагами. Они были во многом схожи — преданностью, непоколебимостью, вспыльчивостью, но все же и во многом различались. Гнев Би-Хана выражался в холодном презрении, любовь в молчаливой, постоянной опеке. Ханзо же был воплощением яркого выражения эмоций, будь то любовь или ненависть, он отдавался этому самозабвенно, со всей душой. Би-Хан и Ханзо стали здесь лучшими друзьями. Но даже в этом мире тень соперничества лежала между ними. Кто из них лучший воин, кто сильнее, кто успешнее справился с миссией. Однако это было безобидным дружеским соревнованием, потому Куай Лян оставался спокоен. Харуми была их медиатором. Рассудительная, хитрая, добрая девушка мирила обоих, либо же могла надавать своим друзьям по шее за неосторожное поведение в самый разгар миссии. Нашли время мериться достижениями, закатывала глаза она. И все же теплая улыбка выдавала ее с головой. Они с Ханзо влюбились друг в друга почти одновременно. Однако долго ходили вокруг да около. Харуми проявляла свои чувства в подшучивании, привлечении внимания, яростной защите, если Ханзо ранили. Ханзо был почтителен и робок, выражал свою любовь в действиях — сражался рядом с ней, защищал, улыбался в ответ на ее шутки, тепло и искренне. Мог принести ей любимый цветок, но отнекивался, слыша подколки и язвительные предположения Би-Хана об очевидном романтическом значении его жеста, уверяя, что он просто таким образом выказывает свое глубочайшее уважение воительнице. Именно Харуми сделала первый шаг, и это было одним из самых счастливых воспоминаний Ханзо. Это произошло в сезон дождей, среди расцветающих гортензий, когда они прятались в саду среди листвы. Тогда они разговаривали и шутили, находясь в тихом мягком пространстве, созданном для двоих. И Харуми поцеловала его. Они смеялись от счастья, от осознания взаимности долго сдерживаемых чувств, прикасались друг к другу, пока Би-Хан ворчливо искал их в саду, желая позвать к ужину, не понимая, куда запропастились его лучшие друзья в такую отвратительную, на его взгляд, погоду. Но когда он нашел их, то понял все по светлой радости, отражавшейся в их очах, во взглядах, украдкой бросаемых друг на друга. Понял и одобрил, ибо они были созданы друг для друга. У нас все было по-другому, с горечью пришла мысль. Через боль, через преодоление барьеров. Во многих мирах именно Ханзо был инициатором их отношений. Он боролся со всей страстью против обстоятельств, против мира, против преград, против яростного неприятия Би-Хана. И даже против сомнений и страхов Куай Ляна. Его пламенная преданность сжигала все стены, разделяющие их, и на какой-то момент они сливались в единое целое. Жили друг другом. Но это неизбежно заканчивалось великой болью. Даже в тех мирах, где не было колдунов, богов или предвидения. Даже там. Возможно, их связь была проклята с самого начала сотворения Вселенной. Потому что во многих мирах, где они не встречались, они жили спокойно. И все же тень пересечения, рокового предзнания настигала их. Незнакомец в толпе, почти свершившаяся встреча, странное волнение в груди. Но не все титаны этого позволяли. Поскольку слишком хорошо знали, чем закончится все. Буря поглотит не только их, но и тех, кто окажется рядом. Потому они расходились на повороте, не коснувшись друг друга. Отчего-то Куай Лян всегда думал, что родственная душа Ханзо — это Харуми. Что она непременно должна была встречаться ему во всех вероятностях, стать любовью всей его жизни, пусть и потом была недосягаема для Ханзо из-за коварства других. Но во многих мирах они с Ханзо могли и никогда не пересечься. Харуми выходила замуж не за него, Ханзо был любящим семьянином для другой женщины, пока не терял все. Кана, Идзуми, Мэй… Имена терялись в глубине веков и прошедших жизней. Во многих мирах Ханзо оставался одиночкой, служил долгу, стране, божеству. Но здесь он наконец получил счастливую жизнь. Он снова встретился с Харуми. И они полюбили друг друга. Это было судьбой. Поскольку их души тянулись друг к другу. Он всегда считал, что его связь с Ханзо лишь результат случайности, трагичных обстоятельств. Но сам Ханзо так не думал. Он умудрялся любить его сильно, преданно, непоколебимо, даже несмотря на разбитое сотни раз сердце, что не должно было любить так, ибо слишком много потеряло, чтобы отдать искреннюю нежность. Однако в сердце Ханзо всегда было слишком много любви. Он ни словом, ни взглядом не выдавал, что жалеет об их связи. Во многих мирах они неизбежно объединялись. Ненавидя друг друга изначально, они все равно ощущали неуловимое родство, понимание. Каждый неосознанно сочувствовал другому. Ханзо становился его защитником, клялся таким образом искупить свою вину перед ним. Переходил на сторону Земного Царства, хотя изначально Шао Кан был его удачным билетом из Преисподней, ибо до того обещал не причинять вреда Куай Ляну. Не убивал его, хотя Куан Чи внушал ему видения, что это Куай Лян виноват в гибели его семьи. Приходил, чтобы забрать Куай Ляна с собой, в адское посмертие, ибо тот его об этом просил, желая защитить других от собственной силы. И сам Куай Лян никогда не убивал его. Находил, рискуя своей жизнью, чтобы рассказать правду. Очистить имя брата, дать узнать все о гибели рода и клана. Потому что был убежден в том, что Ханзо заслуживал этого. Права знать сокрытое чужой подлостью. Он не заслужил жизни во лжи. Он не мог скрыть это от него, зная, что не простил бы себе, если бы все утаил. Ведь в таком случае он бы ничем не отличался от Куан Чи, манипулировавшим его сознанием, показывая лишь то, что ему выгодно. Куай Лян не мог нанести последний удар, хотя хотел многократно. Даже будучи одержимым злыми силами. Как и сам Ханзо не наносил, хотя возможностей и причин было много. Словно чувствовал, что это станет концом всего. — Я благодарен вам за все, — Ханзо шагнул ближе. — За то, что учили нас, направляли, за то, что спасали наши жизни. Спасибо, что вы есть. Я никогда не отступлюсь от своей клятвы, защищая Земное Царство. Я всегда буду предан вам, Мастер. — Я знаю, Ханзо, — он искренне улыбнулся, взглянул в глаза, родные и знакомые по тысячам и тысячам других реальностей. Он не мог не любить этого человека. И его счастье оставалось приоритетом. Он до сих пор помнил свое сожаление, что не смог спасти родителей Ханзо. Но, по крайней мере, он повлиял на то, чтобы Ханзо нашел семью. — Я всегда это знал. Он понимал, что пора теперь произнести нужные слова, направить по-отечески в семейную жизнь, дать свое благословение. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, Ханзо неожиданно схватил его за запястье. Куай Лян замер. Что-то в нем похолодело, когда он увидел тот самый взгляд, направленный на него. Теплый, любящий, преданный. Так, как его Ханзо смотрел на него. Так, как их бесчисленные двойники смотрели друг на друга. В золотисто-карих глазах отражалась тоска и замешательство. И то самое чувство, что заставляло сердце Куай Ляна биться чаще при жизни. Нет… Этого не может быть… Часы не показывали такого исхода никогда. Он видел множество вариаций, множество взаимодействий. И всегда это оставалось безопасным. Тем, чем и должно было быть. — Куай Лян, я… — Ханзо искал слова, отчаянно вглядывался в его лицо. Куай Лян видел сомнения, разрывающие его надвое. Одна часть, идентичность преданного воина, ужасалась. Что ты делаешь? Остановись! Это высшее проявление непочтительности. Он бог. Он тот, кто всегда будет выше. Но другая жаждала найти ответы, понять. И сам Ханзо силился разрешить этот узел противоречий, разрубить, если понадобится. — Я… Куай Лян настолько был ошеломлен, что не мог найти слов. Как если бы дождь пошел в обратном направлении. Как если бы солнце встало на западе. Как если бы реки повернули вспять. Невозможно, невозможно, невозможно, билось в его голове. Часы должны были это предсказать. Часы всегда были точны. Что происходит? Ханзо не мог, не мог ничего вспомнить. Он не был способен на это. Потому что Кроника сбросила все временные линии. Сам Куай Лян исчез бы тоже, если бы не тот осколок, если бы не успел ухватиться за ее локоть. Как это возможно? Как это вообще возможно?! Ханзо никогда не знал его, не проживал эти жизни, не помнил трагедий. Он не должен был так смотреть. Не должен. Неужели душа что-то помнит? Он никогда не слышал о таком. Би-Хан не видел его иначе, чем бога. Как и Томаш, воин Лин Куэй, бывший его лучшим другом в той жизни. Почему Ханзо увидел? Почему? — Я хочу… понять… — шепот Ханзо был на грани слышимости, но даже так Куай Лян осознавал все. — Кто ты… на самом деле… — каждое слово было наполнено мучительной тоской. — Почему я вижу сны, которые… забываю на рассвете? Почему ты… — он не мог облечь все в речь. Ее не хватало. Лишь взгляд отражал все — и боль, и страсть, и тягу, и тепло, бесконечное, глубокое, грустное тепло. — Я должен… понять… пока я еще помню... пока не забыл… опять… Ты ключ… ко всему… Куай Лян должен был его остановить. Оттолкнуть. Напомнить о субординации. Отвлечь. Но он лишь завороженно слушал. В ужасе от того, что его почти увидели. От того, что тайное, глубинное, недостойное желание быть в глазах близких человеком, а не богом, могло исполниться. Нельзя, повторил он себе. Нельзя этого допустить. Но ум, привыкший за долю секунды находить выход из любых сложных обстоятельств, сейчас молчал. Белым шумом, пустыми импульсами бежали мысли. Электрический ток, холод снега, жар огня, дрожь земли. Он был готов ко всему, но оказался неспособен ничего противопоставить всего лишь самому обычному взгляду. Нет, не обычному. Тому, который значил для него все. Его пальцы, пальцы бога льда и холода, слегка дрожали. Он умоляюще взглянул на Ханзо, впервые за всю прошедшую вечность испытывая страх… и запретную, опасную надежду. Замолчи, умолял он. Прошу тебя. Не надо. — Ты… Почему я чувствую к тебе… — он не успел договорить. Дверь распахнулась, и Ханзо вздрогнул. Куай Лян увидел Би-Хана — смеющегося, улыбающего, с озорными искорками в глазах. — Эй, Ханзо, да хорош уже прихорашиваться. Харуми тебя любым примет, даже если ты не переплетешь свои косички по сотне раз. Не заставляй ее ждать, а то уши надеру. Какая же свадьба без спарринга? — он шагнул в комнату, и Куай Лян отступил на шаг. Ханзо рассеянно отпустил его руку. — Ой, Мастер, простите! — он вежливо поклонился. — Не хотел прерывать ваш разговор. — Все в порядке, — Куай Лян мягко улыбнулся. — Мы уже закончили. Вы можете идти. Я скоро присоединюсь к вам. — Но… — Ханзо наконец снова взглянул на него. Смущение и ошеломление мерцали в зрачках. — Мастер Куай Лян, я… — он явно хотел попросить прощения за дерзость, но отчего-то язык не поворачивался. — Я не знаю… что на меня нашло, — но взгляд упорно отражал зародившееся смятение в глубине золотисто-карих глаз. Он не понимал своего порыва, не понимал, чего хочет добиться, но прирожденное упрямство требовало добиться ответов, не остаться в неопределённости. Как это бывало всегда. И Куай Лян не мог этого допустить. Не в этот раз. Ибо он разрушит все. — Тебе не о чем переживать, Ханзо. Иди… Она ждет, — он продолжал улыбаться, тепло, покровительственно, как и должен был с самого начала. Ханзо беспомощно оглянулся на него, тень неосознанной боли и чистой растерянности сверкнула краткой вспышкой. Однако Би-Хан уже потянул его за собой, приобняв за плечи. — Идем-идем. Хватит паниковать перед свадьбой, Ханзо. Мне потом еще крестным ваших детей становиться. Или ты предпочтешь, чтобы им стал Джонни Кейдж? — Упаси Старшие Боги, — Ханзо покачал головой. Голос его был неуверенным, но он втянулся в привычную перепалку. — И вообще, не знал, что ты придерживаешься западных обычаев, Саб-Зиро. — Только когда мне они нравятся, Вихрь, — Би-Хан хохотнул. И они скрылись. Куай Лян взглянул в зеркало, видя себя в отражении. Голубое сияние глаз, бледная кожа, белые волосы. Его облик был когда-то другим. Шрамы на теле, на лице, черные волосы, человеческие глаза, светло-синие, но все же совершенно обычные. Лишь при использовании криомантии они становились белыми. Он чувствовал скорбь по самому себе, по той жизни, — неожиданно острую, сильную, глубокую скорбь. Порой он полагал, что выдумал себе ту жизнь, что он изначально был Хранителем Песочных Часов, неживым гомункулом, созданным для того, чтобы служить их воле, соблюдать баланс, только с ложными воспоминаниями и тоской по чему-то, что никогда не принадлежало ему. Он чувствовал и понимал, как правильно поступить, но, возможно, его сотворили с аномалией, с жизнью, которой не было, с памятью о прошлом, которого не существовало. Но теперь он знал, что это было не сном. Он получил тому живое доказательство. Он закрыл глаза, глубоко вздыхая. Так будет лучше. Баланс не нарушится. Покой важнее бури. Счастье любимого человека важнее его любви. Все так, как и должно было быть. Смятение и растерянность Ханзо не должны причинять ему боли. Потому что это пройдёт. Потому что живой любящий человек, живая любовь важнее призраков никогда не существовавших жизней, тоски по неизбежной трагедии, важнее зыбких снов, исчезающих с рассветом. Их связь всегда была проклятием. И некоторые титаны понимали это, стремясь не допустить их встречи, пусть порой это и было тщетно. Было легче, когда он оставался просто наблюдателем. Но он должен был вести их лично сейчас. Того требовал его долг, чтобы сохранить порядок. Он всего лишь выпал из общего уравнения. Он стал константой, надмировой и незыблемой. Он больше никогда не хлопнет брата по плечу, не поцелует Ханзо, не обнимет Томаша. Это все неважно. Он не мог ничего изменить. Он просто вне их контекста, отсутствующая часть, деталь, что растворилась во времени. Но механизм не будет от этого сломан. Он станет работать только лучше. Он убеждал себя, понимая ясно, что это правда, что ему следует пойти и провести церемонию, как и задумано, а затем благословить и уйти. И он знал, что сделает это. Обязательно. Ему нужно всего несколько минут на передышку. Всего немного времени. И все же тоска отчего-то не уходила. И он осознавал, что никакое время не исцелит ее. Он не хотел открывать глаза. По крайней мере, сейчас. Хотя бы еще чуть-чуть не возвращаться в тот идеальный мир, который он сам же и сотворил. В тот мир, в котором он может все, но в котором его в итоге не существует.