Аномалия

— Тебе так повезло, — слышит Харуми всю свою жизнь. И верит в это неотъемлемо, неотвратимо. Ее клан силен. Ее отец безмерно любит ее, утверждая, что она невероятно схожа со своей покойной матерью — столь же милосердна и мудра, столь же ослепительно красива. Ее сердце велико. Ее дружелюбие и обаяние бесподобно. Ей нет равных. — Мы так тебе завидуем, — повторяют подруги, улыбаясь и переглядываясь друг с дружкой, прежде чем бросить лукавые взгляды Харуми. Они часто проводят время вместе на тренировках, смеются и болтают обо всем на свете, оттачивая и без того острые клинки о точильный круг. — Нам кажется, сами боги милостивы к тебе. Ты носишь почетный титул Скорпиона; многие были бы счастливы, обрати ты на них свое внимание, да и твой любимый на тебя не нарадуется. Как же тебе повезло! Харуми выслушивает их слова с молчаливым достоинством и легкой улыбкой. Везение? Та вещь, в существование которой она не верит. Сам бог Куай Лян повторял неоднократно, что на везение никогда не стоит полагаться. Оно — ненадежный союзник. Его речи Харуми запомнила навсегда. Она старается сделать все возможное, чтобы успех миссий как можно меньше коррелировал с везением. Тщательно прорабатывает она детали планов, стремясь не упустить ничего. Но победы приносит Ханзо. Его интуиция и скорость принятия решений оказываются тем, что действует эффективнее и эффектнее любых ее стратегий. Она может тратить время — много времени и сил, — но импульсивная смелость и порывистость Ханзо в нужный момент — и их бог смотрит с восхищением на него, а не на нее, несмотря на все ее скрупулезное планирование. Харуми не обижается. Она знает, как важно для Ханзо признание их бога-защитника. Как ревностно он желает его впечатлить. Она не хочет отбирать у любимого человека триумф победы. И все же порой она задумывается, а правилен ли вообще ее метод? Отец учил ее подходить ко всему со строгостью и точностью. Куай Лян, их бог, повторял то же самое. Би-Хан, ее названный брат, все решения принимает взвешенно. Он прагматичен и серьезен. Иной раз ей кажется, что он понимает ее гораздо лучше, чем собственный возлюбленный, который стремится в первую очередь сделать все красиво. Он мечтатель, он пылок сердцем, он так не уверен в себе. Харуми не нравится это. Она надеется на то, что Ханзо будет больше верить в себя со временем и перестанет отчаянно искать внешние источники одобрения. Ее любимый так силен и так хрупок одновременно. Он не стремится этого показывать, но она видит, что за угрюмой оболочкой скрывается нежное сердце. Его искренняя радость, его мягкость, его благоговение перед ней. Никому другому не откроет он эту сторону своей души. Она знает, что он всегда ее любил. Ни разу не повысил он на нее свой голос, хотя вспыльчив сверх меры. Но только не с ней. И все же ее это скорее тревожит, чем радует. Она хотела бы, чтобы он знал, что в безопасности с ней, что может выражать все свои эмоции — даже плохие. Но он лишь уходит в себя или молча разбивает доски на тренировках, пока прежняя улыбка не заставит появиться теплым мимическим морщинкам вокруг глаз. Его взгляд, полный обожания, греет ее душу. — Он так тебя любит, — умиляются подруги. Харуми лишь пожимает плечами. Ее отношения с Ханзо — это то, что она хотела бы оставить личным. Но все же сложно утаить от клана его отношение к ней. Он не прячет своего влюбленного взгляда, он приносит ей цветы, он заботится. Это трогательно и мило. И все же Харуми испытывает некоторое смущение, быстро пряча очередную безделушку от любопытных чужих глаз, что он сделал для нее собственноручно в одной из одиночных миссий. Она не стыдится, конечно же, нет. Но все-таки не хочет, чтобы другие видели это. Ей порой неловко за излишнюю открытость его эмоций, за то, что он не знает меры в их выражении и тем самым невольно привлекает чужие взоры. Он не смотрит на других девушек, ни разу не бросил на них взгляда. Для него существует только она. Она это знает. Она абсолютно уверена в его любви. Годами он находился рядом с ней. Как же может быть иначе? Ханзо, конечно же, не интересует мнение окружающих. Он не пытается быть дружелюбным или терпимым. Его сила в его умении выполнять миссии. Его сила в том, что он один из лучших воинов клана, наравне с Харуми. Но поскольку именно его безрассудство приносит победы в решающие моменты, он за глаза зовется лучшим. Хотя Харуми будущая правительница. Она принимает это как простую превратность судьбы. Она не соревнуется с любимым человеком. Важна в первую очередь эффективность их команды. И все же неприятная нотка задевает ее настроение, когда она видит, как бог Куай Лян раскрывает первоначальные детали именно Ханзо, а не ей или Би-Хану. Ханзо светится от счастья, легкая улыбка превосходства сияет на губах, и Харуми улыбается ему в ответ. Но слова отца всплывают в памяти невольно: — Ты и Би-Хан возглавите кланы Ширай Рю и Лин Куэй. Вы самые доверенные лица Мастера Куай Ляна. На вас он будет полагаться в первую очередь. Ханзо сирота, воспитанник их семьи. Он не чужой. Он ее муж. И все-таки она чувствует, что это неправильно — то, что бог слушает его планы с предельным вниманием, будто именно Ханзо наиболее компетентный из всех троих, будто он главный. Она держит свои сомнения при себе. Это Би-Хан соревнуется с Ханзо за звание лучшего. Она же должна быть благоразумна. Она пытается предостеречь Ханзо, прося его общаться вежливее со старейшинами Ширай Рю, со старшими воинами, проявить уважение. Он молод и силен, он служит Куай Ляну лично, но авторитет в клане строится через связи. Необходимо ладить с окружающими. А недругов у Ханзо из-за его нрава и так достаточно. — Глупости, — Ханзо отмахивается. — Я и так им не грублю. Это не мои проблемы, если я указываю на недостатки их планов или техник. Ты сама говорила, что эффективность — это все. То, что они обижаются, неправильно. Я лишь хочу помочь им. Мастер Куай Лян считает, что… И Харуми понимает, что спорить бесполезно. Но все же она старается донести свою мысль, мягко и осторожно. — Мастер Куай Лян бог, а мы живем среди людей. Ханзо, они влиятельные воины, из влиятельных семей. Ты не можешь игнорировать их мнение. Тебе необходимо балансировать, проявлять восхищение, где-то согласиться с ними, и тогда они помогут тебе. Все строится на сотрудничестве. Прояви уважение, и они сами возвысят тебя. Улыбнись дружелюбно, не смотри так хмуро. Они этого не простят. Они очень горды. — Я и так кланяюсь им. Я не понимаю, Харуми, — Ханзо кажется озадаченным. — Какой смысл хвалить их, если во мне нет восхищения? Разве это не лицемерие? — он осторожен и почти робок, опасаясь обидеть ее. Но Харуми не обижается. — Это не лицемерие. Это всего-то банальное умение общаться, налаживать связи — самая обычная дипломатия, — она пожимает плечами. И тут же сожалеет, видя, как мрачнеет лицо возлюбленного. Она невольно задела его больное место. Ведь именно легкость общения с другими — это то, что дается ему тяжелее всего. — Прости, — она обнимает его, и он льнет к ней доверчиво, забывая обо всем. Он до сих пор не верит тому, что она тоже влюблена в него. Он говорит, что не может нарадоваться их счастью. — Ты поцеловала его сама? — подруги округляют глаза. — Вот это смелость! А я все жду, когда же Томаш из Лин Куэй обратит на меня свое внимание. А он, кажется, ничем не интересуется, кроме боевых искусств и приказов своего грандмастера. — Я бы никогда на такое не решилась! А если бы он тебя отверг? Это же ужасно! Я бы этого не вынесла. Слишком болезненно было бы получить разбитое сердце от отказа любимого. Харуми снова пожимает плечами. — А что такого? Мы воины, и мы равны. Я поняла, что нет смысла больше скрывать свои чувства. Его робость и почтительность меня не устраивают. Он годами ухаживал за мной, весь клан ждал, когда же мы наконец станем парой, я ждала и поняла, что устала ждать. Если он отказал бы, то было бы больно, но это было бы его решением, а неопределённость бы исчезла. Отказ в отношениях не равен концу света. Наша дружба не испортилась бы, я уверена в этом. Риск же оказался стоящим того. — Ну, все-таки было очевидно, что он в тебя влюблен. Ты знала это с самого начала. А вот мой столь загадочен… Я его не понимаю. Тебе очень повезло, что Ханзо не такой. Харуми испытывает растущее раздражение, но отвечает спокойно, в процессе аккуратно меняя тему. Однако ее поцелуй явно волнует подруг, потому что они расспрашивают, дают советы. — Тебе не стоило целовать его в гортензиях, — заявляет Мин. — Это плохой знак. — Почему? — Харуми закатывает глаза. — Это цветок скорби. Памяти и боли. Он двойственен. Он о смерти и о любви, которую не забывают. Тебе нужно было выбрать что-то более благополучное. Чтобы небеса благословили ваш союз. Харуми ввязывается в спор с неудержимым весельем, доказывая, что сам бог проведет их свадьбу, а в суеверия она не верит. Она вновь смеётся от абсурда, думая, что ей бы еще выбирать кусты, в которых она решится поцеловать того, в кого влюблена. И лишь потом понимает, что нарушила свое же правило. Она не хотела делиться личной жизнью. Тем, как глаза Ханзо распахнулись от изумления, или тем, как губы перехватили ее инициативу, и его глаза смотрели нежно-влюбленно, словно она чудо во плоти. Это было тем, что принадлежало только им двоим. А теперь она обсудила все с посторонними. И Ханзо этому не обрадуется. Но тот на удивление мирно относится к ее поступку. — Тебе нужно было высказаться, — говорит он. — Я понимаю. Я не сержусь, — в глазах его отражается легкое самодовольство. Словно ему приятно, что она об этом рассказала. Он насмешливо фыркает на упоминание о языке цветов, уверяя, что пока с ними бог, им не следует бояться ничего плохого. А он всегда ее защитит. Харуми хмурится, и он тут же поправляется, что они будут сражаться вместе. Эта формулировка ее устраивает больше. В один из вечеров, листая альбом Ханзо, она находит новый рисунок. Странное изумление охватывает ее душу, когда она видит, что это портрет их бога-защитника. Детали очень бережны: светлые ресницы и волосы отражены с точностью, как и точеные грани его лица. Но взгляд его… слишком мягкий, он улыбается с робостью, что совсем несвойственно ему — тому, кто холоден и отстранен, чье милосердие беспредельно и безразлично, как бескрайняя тундра. Она слегка хмурится. Ханзо рисовал многое вечерами. Цветы, пейзажи, ее саму, ледяные кристаллы и снежные пустоши под бездонным глубоким космосом в последнее время, но бога — никогда. Ханзо замечает ее озадаченность и слегка улыбается. Но сам он кажется слишком нервным, даже взволнованным, пусть и пытается не выказывать этого. — Я решил изобразить Мастера Куай Ляна, — сбивчиво уточняет он. — Как считаешь, это не будет проявлением неуважения? Просто я подумал, что его красота вдохновляет и радует душу. Я понимаю, что мои руки недостаточно искусны для этого, но разве тебя не завораживает его облик? Мне кажется, на него можно смотреть часами, как на звездное небо. Ты же тоже это заметила? Я же не один это чувствую? Он отражение той мудрости, которую дарит нам, — глаза его сверкают, он выглядит смущенным. Харуми рассеянно проводит пальцами по контурам лика бога и останавливается на секунду, заметив взгляд Ханзо, почти ревнивый, словно этот рисунок он не хотел ей показывать, словно ему не нравится то, что она его нашла. Глупости, она отмахивается от нелепой мысли. У Ханзо нет от нее секретов. Она задумывается над словами Ханзо. Бог… красив? Она никогда не замечала его красоты. Она признает гармоничность его облика. Однако он слишком отчужден, слишком отличается от живых людей. Его красота — это красота мраморной статуи. Это не то, что могло бы заворожить. Взгляд его отражает тепло, но оно безлико. Он как отец, как хранитель, как воплощение льда и зимы, величия вечного холода. Она никогда не пыталась увидеть красоту в боге. Ибо зачем? Его сила в другом. Она не понимает Ханзо, совершенно. А на этом портрете Куай Лян более очеловечен. Он кажется хрупким, печальным, уязвимым. Он совсем не похож на себя. На какой-то момент поступок Ханзо кажется ей откровенно неправильным, кощунственным. Но она не может объяснить даже себе, что же конкретно не так в этом рисунке. Почему ей не по себе от этого образа. — Я не думаю, что тебе стоит показывать этот портрет Мастеру, — она закрывает альбом и протягивает его Ханзо. — Здесь он слишком человечен. Он вряд ли будет этому рад. Он сочтет это за неуважение. Ханзо забирает альбом слишком быстро. Он молчит, не пытается с ней спорить. Он просто крепче прижимает альбом к груди и уходит. Впервые за все время их отношений он не старается сам загладить неловкую атмосферу, не смотрит на нее тревожно-ласково и вопросительно, не извиняется панически за все, пусть бы даже и не был виноват в конфликте, — лишь бы сохранить ее расположение и не потерять их связь — то, к чему он стремился годами. Он явно обижен — и, судя по всему, сильно. Но Харуми не понимает, на что здесь обижаться. В конце концов, она только сказала правду. Отец бы согласился с ней. Сам Мастер Куай Лян бы согласился, хотя, возможно, не стал бы показывать негативной реакции из природного чувства такта. Его невозможно вывести из себя. Его спокойствие заземляет. Она лишь указала Ханзо на его ошибку. Он же сам боится потерять расположение бога! Она знает об этом. Она всего-то защищает его от боли, прекрасно понимая, что он более неловок в социальных ситуациях. Она не сказала ему ничего плохого. Он наоборот должен быть благодарен, ведь уважение бога льда и холода для него драгоценно. Впрочем, это происшествие забывается быстро. Они не говорят о нем, и возлюбленный ведет себя как обычно. И не рисует больше ничего, связанного с божеством. Сны Ханзо становятся первой трещиной в их идиллии. Порой она просыпается от того, что он зовет ее, и в его голосе столько боли, что сердце ее сжимается от сочувствия. В эти ночи она крепче обнимает его, стараясь дать ощущение тепла своего присутствия, чтобы ему было спокойнее. А иногда она слышит, как он повторяет имя Куай Ляна, с тоской и надеждой, видимо, пытаясь найти спасение в вере, когда разум захлестывают кошмары. Она с беспокойством наблюдает за ним, но молчит, зная, что Ханзо, ее милый Ханзо, так ненавидит чувствовать себя уязвимым. И все же он сам рассказывает ей про сны. Отчего-то она чувствует холодный и липкий страх, когда слышит его тихий голос. — Мне снится… кто-то. Я ищу его во снах. Но не нахожу. Я тону и не могу выбраться. Я не понимаю, почему, но когда мне это снится, я ощущаю столь сильную тоску, что не знаю, что мне делать. Харуми, скажи, ты сталкивалась с подобным? Это редкий момент полного, абсолютного доверия с его стороны. Она знает, что должна поддержать, показать, что готова на все, чтобы ему помочь. Но она впервые не находит слов. Она чувствует лишь растерянность и тревогу. Такие сны… Никто ни разу не говорил о подобном. Ни ее подруги, ни Би-Хан, ни отец. Что она должна сказать? Она видит боль в глазах Ханзо и берет его руки в свои. — Ханзо, — осторожно произносит она. — Это ненормально. Тебе нужна помощь целителя. Мой отец может подсказать что-то. Или мы можем обратиться к Мастеру Куай Ляну. Я уверена, что вместе мы придумаем выход. Но вопреки ее ожиданиям, Ханзо отстраняется. Не физически, он по-прежнему держит ее ладони. А эмоционально. Лицо становится каменным, взгляд — пустым. — Мы не будем вмешивать Мастера Куай Ляна, — резко отвечает он. — Все в порядке. Это пройдёт. Это не имеет значения. Она не пытается настаивать, испытывая впервые в жизни беспомощность. Она лишь кивает, принимая его решение. Она уважает его волю. Если он попросит помощи, она поможет. Однако сейчас он не готов раскрыться. Она это знает. В последующие месяцы она вовлечена в дела клана. Она спит без сновидений, а Ханзо отвечает, что сны прошли, и ей не о чем беспокоиться. Он ведет себя так же, как обычно, замечает любые проявления ее настроения, ее усталости, и заботится о ней с неизменной нежностью и чуткостью, как и делал это раньше, желая угодить ей. Она успокаивается, понимая, что то было временной аномалией. Все более чем хорошо. Когда Мастер Куай Лян вызывает их для помощи в поимке Шанг Цунга, она спокойна. Они сделают все, что от них потребуется. Ханзо рад и взволнован, но Харуми лишь усерднее прорабатывает детали плана, не испытывая восторга от вероятных опасностей. Она должна привести их к успеху. Хотя какое-то горькое чувство шепчет ей о том, зачем вообще заранее стараться, если одобрение встретит не ее подход. Но она отгоняет это. Она осознает, что порой испытывает небольшую ревность. Ханзо так стремится угодить богу, так всепоглощающе ищет его одобрения, что ей становится не по себе. Но она знает, что у Ханзо другие отношения с Мастером. Тот его спас, привел в их клан, когда родители Ханзо погибли. Естественно, что он боготворит его. Естественно, что он так признателен. Но ей, пусть такие мысли и эгоистичны, так хотелось бы, чтобы все внимание Ханзо всегда принадлежало только ей. Глупости, она улыбается своей нелепой ревности. Он любит меня, а его отношения с богом — это духовная сторона его жизни. Я должна гордиться тем, что мой муж так предан ему, что он разделяет наши идеалы, пусть и не является Ширай Рю по праву рождения. Он преданный сторонник того, кому род Ширай служил испокон веков. Снежный Ангел всегда был нашим покровителем. Ханзо, как часть нашего рода теперь, лишь следует древней клятве. Ханзо полностью верен ей и клану. Лучше мужа и желать нельзя. Но когда они прибывают в храм, ее беспокойство усиливается. Ханзо не отрывает горящего взора от бога, и ей снова становится неловко. Он будто не замечает ее в такие моменты. Она не обижается, зная, что все остальное время ее, и все же по какой-то причине сердце ее сжимается в тревоге. Это неуместно. Ей нужно сказать Ханзо, что ему стоит быть осторожнее. Богу может не понравиться такое пристальное внимание. Тем более, что он сейчас практически и не смотрит на Ханзо, обращаясь по большей части именно к ним с Би-Ханом. И это тоже вызывает ее напряжение, потому что она предчувствует то, что Ханзо неизбежно расстроится. И она оказывается права, потому что Ханзо вступает в конфликт с богом. Спорит, предлагает рискованный план и не встречает одобрения. Она впервые видит его таким. Обычно он проявлял уважение, доверял решениям их лидера. Но сейчас он как будто злится. И Харуми понимает, что Ханзо на грани срыва. Какое-то непонятное знание подсказывает ей, что сны не прекратились. Потому что она замечает периодически темные круги, дрожь в пальцах, отстраненный взгляд. И понимает, что должна была настоять на помощи. Если бы она это сделала, публичной вспышки бы не случилось. Она понимает это. И испытывает чувство вины. Но с тем и решимость поговорить, чтобы он обратился за помощью. Она хочет сжать руку Ханзо, взглядом просит успокоиться, но он не смотрит на нее. Харуми беспокоится. Однако бог на вспышку гнева Ханзо даже не отвечает выговором. Наоборот, все заканчивается замечательно. Он предлагает свою личную помощь в миссии, свою защиту. Он не злится на Ханзо. Все хорошо. Но сам Ханзо мрачен. Они с Би-Ханом находят его на веранде. И Харуми, получая подтверждение своих худших опасений, понимает, что пора действовать лично. — Тебе нужна помощь. Пойдём. Раз уж мы здесь, то нет смысла больше это откладывать, — она тянет его за руку, и Ханзо послушно подчиняется. Он выглядит подавленным и расстроенным. Харуми первой начинает сложный разговор с богом, зная, что Ханзо и так тяжело это сделать. Бог кажется обеспокоенным, но выглядит так, будто прекрасно понимает, о чем Ханзо говорит. На какой-то момент Харуми испытывает громадное облегчение. Она вверяет своего мужа в надежные руки. Мастер обязательно поможет, и Ханзо больше не будет страдать. И все же ей отчего-то не хочется оставлять возлюбленного одного в такой критический момент. Ей хочется услышать весь их разговор, чтобы она имела больше информации о том, как лучше оказать свою поддержку мужу. Она знает, что нужна Ханзо, что должна быть рядом с ним как его верная возлюбленная. Но Ханзо сам подтверждает, что действительно готов поговорить с богом наедине. И Харуми выходит вместе с Би-Ханом. — Как думаешь, Мастер Куай Лян поможет ему? — спрашивает она у друга детства. Тот пожимает плечами. — Надеюсь, — он выглядит встревоженным. — Возможно, мне стоило не отмахиваться от его снов, когда он ими делился. Но я верю, что Мастер Куай Лян сделает все, чтобы ему помочь. Харуми понимает, что слова Саб-Зиро звучат логично. Но все же тревога не покидает ее. Что скажет ее мужу бог? Станет ли ему лучше или хуже? Ханзо возвращается сияющим, даже окрыленным. Он улыбается и на все вопросы отвечает спокойно. — Это отражение моих прошлых жизней. Мне снится друг, которого я потерял. Мастер Куай Лян подтвердил, что я не схожу с ума. Мне стало намного лучше теперь, когда я понял, откуда все пошло. Думаю, с новой ясностью все будет по-другому. Би-Хан кивает, хлопает по плечу. Харуми улыбается, но ощущение тревоги не покидает ее. Она видит, что Ханзо счастлив. Эйфория так и лучится на его лице. Но отчего же она совсем не рада, если объяснение его состоянию найдено? В конце концов, раз бог сказал так, то значит, так оно и есть. Однозначно, хорошо, что Ханзо обрел свою ясность. Теперь ему будет легче. Но кровь в ее жилах взволнованно бьется. Будто что-то изменилось. Безвозвратно. Ничего не будет так, как прежде. И ей отчего-то страшно. Глупости, в очередной раз говорит она себе. Это же ее Ханзо. Надежный, даже предсказуемый в своей любви к ней, в своей нежности. Она может предвидеть любые его действия. Она знает его как облупленного. Он ее рыцарь, ее верный муж. Он годами любил ее, готовый безответно защищать. Ей даже казалось, что его любовь к ней чуть сильнее, чем ее собственная к нему. Потому что он всегда старался угодить ей, он отступал при малейшем намеке на ее недовольство, он чувствовал малейшие оттенки изменения ее настроения. Его обожание работало как чуткий радар. Он как будто знал, что стоит сделать. Она иной раз испытывала вину, что сама она так его не чувствует. Ей легче, когда он прямо говорит, что ему от нее нужно. Она знает его. Конечно же, знает. Когда они оказываются наедине, Ханзо неожиданно обнимает ее. Он прижимает ее к себе так сильно, что она невольно вздрагивает. Сердце его бешено колотится. Его руки скользят по ее телу, собственнически, жадно, и Харуми испытывает изумление. Он никогда так себя не вел с ней. Никогда. Его прикосновения слишком интенсивны. Будто он стремится впитать ее в себя через контакт. В этом есть какой-то голод, удушающий и тем пугающий, ведь он никогда не был таким. Харуми слабо обнимает в ответ, но она не понимает его. Взгляд его лихорадочен. Он целует ее страстно, и она снова испытывает не радость, а ощущение, будто вместо Ханзо чужой человек. Его движения, касания, жесты — ни разу в жизни не были такими. Это больше похоже на одержимость. Он целует ее шею, пальцы впиваются в спину. Прижимает ее к стене. И все же Харуми не может отделаться от ощущения того, что что-то здесь не так. Ее сердце колотится быстро не от ответной страсти, а от тревоги. Все слишком внезапно. У нее странное ощущение, будто Ханзо хочет поглотить ее, и ей неютно. Если его любовь ко мне на самом деле такая, то я не хочу быть ее объектом. Эта мысль холодна, как лед. Она окутывает ее голову с ледяной безжалостностью, лишая иллюзий. Даже теплу и жару объятий не заглушить этот парализующий укол. — Я так жажду тебя. Мое сердце бьется сильнее всякий раз, когда я вижу тебя. Я схожу с ума по тебе, — шепчет Ханзо. — Во мне так много любви. Ты моя вселенная. Я хочу, чтобы мы стали одним целым. Мир, в котором этого нет, чудовищная ошибка. Он кусает ее плечо, и Харуми стискивает зубы. Ей не больно. Но это та черта, которую она переступать не готова. Странное ощущение грызет ее нервы, будто все эти ласки и признания лишь искажение, что-то совершенно аномальное, пугающее. Она отталкивает его, глядя в глаза пылко-смело. И все же она не испытывает прежней уверенности в себе. Ханзо в их ночи страсти был совсем другим. Он никогда не вел себя так. Его прикосновения, его поцелуи были иными. Она просто чувствует это. Нежность, а не голод. Радость, а не тоска. Восхищение, а не слияние. Будто она в объятиях незнакомца. И ей не по себе. Он никогда еще не был так слеп к ее эмоциям, как сейчас. — Что с тобой не так? — спрашивает она, и это слишком резко. Ханзо, вопреки ее ожиданиям, не выглядит тревожным. Не пытается извиниться, не в ужасе от ее вспышки. Он просто смотрит на нее, молча, ничего не объясняя. И отступает. — Прости, — его голос слишком отрывистый. Тело напряжено. Глаза горят. — Я не должен был. Он не стремится к ней прикоснуться. Выражение его лица отчужденно. Харуми боится, что это точка невозврата. Она чувствует собственное напряжение, болезненным узлом сжимающее мышцы. Ее руки сжаты. Ногти впились в ладони. В глазах Ханзо появляется что-то похожее на стыд. Он отступает на шаг, будто очнувшись от транса. Харуми чувствует, будто целая пропасть разделяет их. Его объятия, прикосновения, болезненный страстный шепот были чуждыми, неестественными. Что-то не так, мысль стучит в висках. Что-то сильно не так. Ханзо отворачивается и идет к двери. Его спина прямая, шаги звучат ровно. Харуми ощущает, будто что-то в ней безвозвратно обрывается. Какая-то нить, связывавшая их. Ей хочется догнать его, схватить за руку, развернуть к себе. Она подсознательно понимает, что именно это Ханзо сейчас и нужно. Если она это сделает, то все получится исправить. Сказать, что она все еще любит его и примет его любым. Попросить поделиться своими страхами, своими мыслями. Показать свое небезразличие, свою всепоглощающую любовь. Если она сделает это, она победит. Но в чем победит, рациональный ум не понимает этого. В чем? Разве есть какое-то соревнование? Она знает, что если это сделает, то он не сможет воздвигнуть стену. Он сломается. Он признается во всем. Ему необходимо это, до дрожи, потребность в сильной, интенсивной связи. Он любит ее и он поверит ей, он зацепится за это, у них есть шанс стать по-настоящему близкими. Раскрыть друг другу темные стороны. Ей нужно всего лишь показать свой страх потерять его. Вскрикнуть отчаянно его имя, взглянуть с болью и тоской, со всей любовью. Обнять до хруста костей. Вцепиться в его спину. Не дать ему уйти сейчас. У двери он оборачивается. Взгляд его отрешенный, рассеянный. — Я прогуляюсь, — голос звучит слишком механически. Харуми делает шаг вперёд. И останавливается. Потому что она не готова дать ему это. Потому что она не готова обнимать того незнакомца, чуждого, жадного, с горящими глазами. Она не готова раствориться в этой связи. Не готова принять его любым. Это будет ложью. Это будет предательством по отношению к себе самой. Она навсегда превратится в тень Ханзо, если сейчас поступит так. И она не двигается. Позволяет ему уйти. Ощущение пустоты в груди слишком сильно. На следующее утро она просыпается одна. Она не понимает, спал ли Ханзо этой ночью. Его половина кажется нетронутой. Она с тревогой выходит, не понимая, как реагировать. Ханзо встречает ее в саду, протягивает пиалу с вишнями. Харуми вспоминает их свадьбу в этом храме, полгода назад. И принимает ее. Это жест примирения. Ханзо ведет себя как обычно, преданно заглядывает в глаза, на его лице отчетливая тень вины. — Прости, я сам не понимаю, что на меня нашло. Я не сделал тебе больно? Я не хотел тебя напугать, — он опускает голову. — Я вчера был так взволнован после нашего разговора с Мастером Куай Ляном о снах и… — Все в порядке, — она мягко прерывает его. Отчего-то ей не хочется слышать о Мастере сейчас. Откровенно говоря, это последнее, что она хочет слышать в их личном разговоре. Ханзо испытывает облегчение, видя, что она не обижается. Харуми на какое-то мгновение успокаивается. Она берет его за руку и целует, показывая, что не сердится. Они оба вчера были взвинчены. Произошло недоразумение. Ее вчерашнее настроение было всего лишь преувеличением. В конце концов, что плохого в страсти Ханзо? Его слова звучали так пылко и искренне. Это же ведь было проявлением максимальной любви к ней? Все его слова, касания, сбивчивое дыхание — все говорило об этом. Возможно, она неправа, что так резко оттолкнула его? Вероятно, он этого давно хотел, но стеснялся выразить, боясь, что она не примет. Может, ей стоит сейчас сказать, чтобы он выражал свои желания? Он живой человек, это вполне нормально и естественно. Она же ведь сама хотела, чтобы он проявлял с ней все эмоции. И вчера его страсть казалась неконтролируемой, а значит, настоящей. Однако Ханзо резко отстраняется, и Харуми испытывает недоумение. Это столь неожиданно, что подобно тому, будто ее сбросили в воду. Однажды товарищи в детстве подшутили над ней так. Скинули с лодки в открытое пространство огромного озера, чтобы научить ее плавать. Она добралась до берега, конечно, но то были самые неприятные воспоминания в ее жизни. Она вздрагивает, испытывая странную боль. Но Ханзо смотрит не на нее, а куда-то за ее спину. Он выглядит напряженным и смущенным одновременно. — Мастер Куай Лян, — он говорит тихо, на лице его болезненное восхищенное внимание. Харуми скрещивает руки на груди, отступает от Ханзо. Что-то в ней разбивается на мелкие осколки. — Простите, я не хотел вам помешать, — бог-защитник отводит взгляд. Его тактичность отчего-то лишь еще больше раздражает Харуми. Хотя она осознает, что злится именно на Ханзо. Это его фанатичное преклонение перед богом порой доходит до полного абсурда… Она вздыхает, пытаясь сохранить спокойное выражение лица. Ничего плохого не случилось. Он же не оттолкнул ее. Он просто отстранился. Просто смутился. Это нормально. Ничего страшного. Все хорошо. Но это так странно. Потому что он никогда не отстранялся от ее прикосновений. Это она могла испытывать стеснение. Но он всегда держал за руку гордо или смотрел спокойно, если их заставали за поцелуем. А сейчас… — Вы никогда не мешаете, — на лице Ханзо улыбка, глаза сияют. И Харуми ощущает сильную обиду. Она демонстративно отворачивается от Ханзо, но следует за ними. Вишня так и остается не попробованной. Они идут по коридорам к порталу. Тьма окутывает их. Лишь ледяные кристаллы светятся голубым, служа источником света. Это магия Куай Ляна. Это его храм. Его источник силы. Его энергия, его суть — все здесь отражает это. Это пространство вечной мерзлоты и одиночества. Харуми внимательно слушает разговор о тактике, однако в обсуждении не участвует. На самом деле по большей части говорят лишь Ханзо и Куай Лян. Их разговор негромкий, нейтральный, о деталях миссии, но Харуми испытывает все большую и нарастающую подобно снежному кому обиду, шагая наравне с Би-Ханом. Свет выхватывает предельное внимание со стороны Ханзо. Его глаза блестят. Голова обращена к богу-защитнику. Вся его поза говорит о желании находиться еще ближе к божеству. Язык тела Ханзо слишком прост. И он даже не пытается ничего скрыть, потому что не видит в своем поведении ничего предосудительного. Харуми с ядовитым раздражением думает, видит ли бог-защитник это обожание, и не надоедает ли ему оно. Ей хочется сказать Ханзо, что его внимание слишком навязчиво и неуместно, смешно выглядит со стороны, и что его поведение бог терпит лишь из милости и жалости. Или из собственного тщеславия. Ей хочется задеть его, потому что невыносимо видеть все это. В ее груди словно скребется какой-то зверь. Ревнивый, жадный, желающий причинить такую же боль, какую причиняет ей поведение Ханзо. Она знает, что его это бы ранило. Ей хочется, чтобы он прекратил так смотреть на бога. Навсегда. Потому что странное ощущение того, что земля под ее ногами рушится, не покидает ее, когда Ханзо глядит так преданно на него. Она непроизвольно сжимает кулаки. Ханзо ее муж. Его сердце принадлежит ей. Почему она вообще сомневается в этом? Ее сегодня все неимоверно злит. И странные, смутные мысли, едва осознаваемые прежде, обрели голос и плоть, стали навязчивой мантрой. Она знает, что никогда не скажет про неуместность его действий вслух, ибо она сама не хочет делать Ханзо еще более неуверенным в себе, чем прежде, не хочет причинять ему боль, и ее гнев схлынет все равно, но мысли крутятся как заевшая пластинка. Она знает, что позже будет стыдиться своих мыслей, но сейчас ей хочется что-то разбить. Хотя бы скинуть кунаем бесчисленные ледяные кристаллы со стен, выглядящие столь хрупкими и прозрачными. Чтобы Ханзо обернулся, разозлился на нее, отвлекся; чтобы их бог сделал им двоим замечание; чтобы ее кощунственный проступок разорвал эту невидимую связь, потому что ей больно-больно-больно... А супруги одна плоть, как говорится, и ее дискредитация станет дискредитацией Ханзо. Она пытается подавить дурацкие импульсы, ведь всегда была хорошо воспитана. Она лишь шагает резко, поджав губы, не пытается заговорить с Би-Ханом. Но и друг детства напряжен. Он хмурится, будто бы неодобрительно. Харуми осторожно касается его руки, взглядом спрашивая, в порядке ли он. Тот моргает, стряхивая странное выражение лица. Кивает коротко. Харуми косится на Ханзо. Она знает, что ее муж ревнив. Она никогда не пыталась флиртовать с другими, даже ограничила дружеские объятия, хотя и знала, что ее не интересует никто, кроме Ханзо. Но ей не хотелось, чтобы ее любимый человек чувствовал неуверенность. Она слегка задерживает прикосновение, беря криоманта за руку, чуть сжимая его ладонь. Прикосновение холодное, чужое, и ей максимально неуютно. Потому что она хочет, чтобы за руку ее держал Ханзо, ее любимый человек, тот, чьи ладони согревали, давали опору, радовали. Она никогда не любила холод. Би-Хан выглядит недоуменным, но не отстраняется. Ханзо оборачивается, замечает жест. Не мог не заметить. Но в его взгляде не вспыхивает знакомая ярость или тоска. Он просто удивлен, будто не понимает, с чего вдруг Харуми держит их общего друга за руку, окидывает взглядом пол, видимо, полагая, что жена споткнулась, но когда Куай Лян говорит что-то, он тут же поворачивается к нему, что-то отвечает, и нить его внимания окончательно теряется в негромком голосе бога. Харуми отстраняется от Би-Хана. Тот смотрит вопросительно, взглядом указывает на Ханзо. Вы что, поссорились? Харуми качает головой. Это не похоже на ссору. Они не кричали, не спорили. И все же чувство того, что все неправильно, не так, гложет ее лишь сильнее. Когда они вторгаются в крепость, когда она настигает Шанг Цунга, она совершает роковую ошибку. Она опережает Ханзо и Би-Хана, своих товарищей. Монахи Шаолинь сражаются с прислужниками колдуна. Харуми отчаянно хочет выделиться, чтобы Ханзо снова посмотрел на нее восхищенно, будто она для него целый мир, или беспокоился о ней отчаянно; чтобы доказать Мастеру Куай Ляну, что и она может быть безрассудной и смелой, как Ханзо, а потому эффективной. Она сражается яростно, и это становится ее проигрышем. Шанг Цунг ловит ее в ловушку, его ухмылка слишком снисходительная. — Воительница Ширай Рю. Дочь грандмастера. Харуми Ширай. Или нет, госпожа Хасаши теперь. Удивительно, как сильна твоя любовь к безродному супругу, раз ты взяла его фамилию, а не наоборот. Харуми сжимает челюсти, отчаянно пытаясь высвободиться. Но путы магические. Она не пиромант, как ее любимый. И не криомант, как Би-Хан. Она обычный воин. Тренированный и дисциплинированный. И это совершенно бесполезно против колдуна. — Тебе недолго осталось, предатель, — шипит она. — Скоро мои товарищи настигнут тебя. Ты в меньшинстве. — Возможно, — Шанг Цунг потирает подбородок. — Но сейчас ты в моих руках, дорогая Скорпион. Воистину жалишь под стать своему титулу. — Чего тебе не хватало? — кричит Харуми. — Ты был придворным магом при дворе Коталь Кана. Ты имел доступ ко всем библиотекам мира. А ты пошел против защитника Земного Царства, строя свои козни. Я презираю тебя всем своим сердцем. — Чего мне не хватало? — задумчиво повторяет Шанг Цунг. — Скажи мне, Харуми, у тебя не возникало такого чувства в жизни, что все хорошо, но ты знаешь откуда-то, что все идет не так, как должно? Тебе все говорят, как же тебе повезло, но ты ощущаешь ложь на их языке. Ибо понимаешь, что заслуживаешь большего. Скажи, разве тебе не досадно, что твой муж получает признание, в то время как ты остаешься в его тени? Пылкий Вихрь, сильный воин Мастера Куай Ляна, — он усмехается. — Тебе не обидно, что тебя, наследницу знатного рода, ставят ниже, чем безродного сироту? И все лишь потому что сирота любимчик бога. Это… несправедливо, — он цокает языком. — Я не соревнуюсь за внимание, — сквозь зубы произносит Харуми. — Мы на одной стороне. И мой муж будет в ярости, когда увидит, что ты меня поймал. Он от тебя не оставит и пепла. — Конечно, — Шанг Цунг разводит руками. — Ханзо Хасаши известен своей влюбленностью в тебя. Настоящий рыцарь, добившийся своей принцессы. Но не возникало ли у тебя чувства, что он любит не только тебя… — он медлит, явно наслаждаясь реакцией на лице воительницы. Харуми вздрагивает, потому что эти слова невольно задевают в ней что-то болезненное. — ...Но и твой статус? Не думала ли ты, что его преданное поклонение всего лишь часть его амбиций? Твой род воспитал его. Что может быть лучше, чем закрепиться в нем еще и с позиции жениха, породниться через обожаемую дочь грандмастера. — Улыбка его становится сладко ядовитой. — Особенно, если дочь столь красива и обаятельна. Это же легко — говорить в нужный момент слова обожания, показывать свою надежность, ставить другого на пьедестал. Я вижу коллегу, — он присвистывает. — Своего статуса он достиг через твое покровительство, он надежно защищен влиянием твоей семьи. Но… — глаза его загораются. — Что будет, если он надумает метить выше? Его преданность самому богу. О, я это понимаю, вершина что надо, не так ли? Харуми не понимает, почему она вообще слушает этого проклятого манипулятора. Ханзо не такой. Он искренний, он не идет по головам, он любит преданно, он презирает тех, кого волнует только положение. Что-то в ней сжимается, когда она вспоминает его взгляд на бога. Болезненное обожание, предельная концентрация. Ее внимания ему стало мало, да? Ядовитая обида, что далеко не прошла, поднимает голову. Но это глупости. Ханзо ведь ни разу не смотрел на других девушек или даже парней. Ревновать его к богу все равно как если бы он ревновал ее к отцу. Нелепо, абсурдно и эгоистично. — Ты несешь бред, — шипит она. — Тебе не настроить меня против Ханзо. Только не против человека, которого я люблю. — Любишь? — Шанг Цунг щелкает пальцами. — Это трогательно. Но уверена ли ты, что все действительно хорошо, и ваш брак не чей-то расчетливый план? Точно ли тебе повезло? Он достает кристалл, и Харуми понимает, что он готовится уйти. Из коридора слышатся крики, и дверь ломается под натиском пламенем. Ханзо и Мастер Куай Лян врываются в комнату. Взгляд Ханзо беспокоен, направлен на жену. Бог поднимает руки, готовясь к атаке. Шанг Цунг испускает зеленый луч в сторону Харуми, и она зажмуривает глаза. Она не успевает ничего понять, потому что слышит отчаянный крик. Она даже не узнает голоса, в нем только страх, мука, отчаяние. — Ханзо, нет! — кричит кто-то, и она с ужасом открывает глаза. Ее путы исчезли. А вместе с ними и колдун, воспользовавшись суматохой. Ее муж лежит на полу. Недвижимый. Бог-защитник бросился к нему, его глаза испуганы. — Нет, нет, нет, — он проверяет его пульс. Харуми чувствует оцепенение. Ханзо… принял этот луч за нее? Телепортировался, чтобы защитить ее? Она идет на шатающихся ногах. Тяжелый ком стоит в горле. Сердце разрывается на части. Она не верит происходящему. Она опускается на колени, глядя на непривычно бледное лицо своего возлюбленного. Он не мог умереть. Не мог, бьется в ее голове. — Ханзо, пожалуйста, ты не можешь умереть снова, не можешь, — голос бога слишком сбивчив, слишком человечен. Он слегка похлопывает его по щекам. Харуми замирает на месте, видя хрупкость бога, которую отразил Ханзо когда-то в своем портрете. Но на его лике не улыбка, а слезы, которых он не замечает. Они застывают инеем на щеках. — Я не позволю тебе, — шепчет он лихорадочно. — Ты заслуживаешь всего. Я всегда хотел, чтобы ты был счастлив. Я всегда любил тебя, всю свою вечность. Харуми отчего-то не плачет сама. Только испытывает странное оцепенение. Этого не может быть. Это нереально. Это кошмар. Она проснется, и весь этот дурацкий вечер в храме, сегодняшняя миссия окажутся неправдой. Когда она проснется, она первым же делом обнимет Ханзо, крепко-крепко, никогда больше не будет делать ему замечаний, никогда не будет стыдиться его эмоциональности, будет носить все его подарки с гордостью и напоказ в клане, а став правительницей, осуществит его принципы правления, где заслуживает уважения тот, кто достоин, как они и хотели. Лишь бы все было как прежде. Лишь бы его руки не были такими холодными. Ей не стоило обижаться, если бы она не дала волю эмоциям, все было бы хорошо, если бы не рванула одна, стремясь что-то доказать, его сердце бы все еще билось. Они должны были быть вместе в бою, как сражались прежде, столько лет. Ладони бога льда и холода светятся голубым, прижимаются к груди Ханзо. И Ханзо делает резкий вдох. Открывает глаза. Пульс бьется слабо, но все же бьется. Харуми опускается рядом, совсем близко. Куай Лян смотрит внимательно на Ханзо, его взгляд не отрывается от его лица. — Ты плачешь? — Ханзо спрашивает хрипло. Его руки обхватывают ладони бога. — Из-за меня? Тебе не нужно плакать, Куай Лян. Я здесь, — он слегка улыбается. — Ты же знаешь, я всегда был здесь. Харуми, родная, светлая… — его взгляд лихорадочно-ищущий. — Ты в порядке, — он вздыхает с немалым облегчением. — Ты жива. Хорошо. Это самое главное. Харуми не касается его. Она лишь молчит, чувствуя неимоверную тяжесть на душе. Она не знает, как жить дальше. Она чувствует чудовищную, неподъемную вину перед ним. Собственную недостойность за тайное недовольство, за мысли, лишенные тепла и полные раздражения. Пока она злилась на него, он без колебаний пожертвовал своей жизнью ради ее безопасности. Она не знает, как вернуться к прежнему, простому прошлому. Где они были счастливыми молодоженами, влюбленными, чья жизнь только начинается. — Ты выглядишь уставшим, — голос Ханзо кажется тихим, но в нем сквозит невиданная нежность. — Что ты отдал, чтобы исцелить меня? — он говорит так, будто Куай Лян человек, а не бог. Будто он знает его давно. Будто они близкие люди. Харуми лишь сжимает пальцы. — Это неважно, — тихо отвечает Куай Лян. — Я справлюсь со всеми последствиями. Тебе не о чем беспокоиться. Только теперь по щекам Харуми струятся слезы. Она смахивает их как досадную помеху. Ханзо поднимается при помощи Куай Ляна, и они идут к порталу. Харуми обеспокоенно смотрит на Ханзо, и тот отвечает ободряющей улыбкой. — Ты не виновата ни в чем, милая, — шепчет он. — Все будет хорошо. Все должно быть хорошо теперь, соглашается с ним она. Бог-защитник спас ее мужа. Ханзо любит ее настолько, что отдал свою жизнь ради нее. Это ли не высшее проявление его любви? Ее ревность к богу мелочна и нелепа. Ведь этот бог спас его. Сомнениям не должно быть места в ее сердце. Она счастливый человек. Ей невероятно везет. Дыхание Ханзо тому пример. Но глядя на то, как обмениваются бог и ее возлюбленный взглядами, словно общаясь в немом диалоге, понятном только им двоим, она чувствует всепоглощающее, острое одиночество. Ей хочется разрыдаться, будто ничего уже не будет прежним. Будто она все же потеряла Ханзо. Будто он никогда не обнимет ее так, как обнимал раньше, не посмотрит с теплой и искренней нежностью, не будет обращаться ласково и эмоционально, с незабвенной заботой, где в его руках она чувствует себя как дома. Чувство вины бьется в сердце, будто она должна была сделать больше, все исправить, а теперь поздно, слишком поздно. И эту иррациональную скорбь не может вытравить никакое рациональное объяснение. Она стискивает зубы, все смахивая и смахивая навязчивые капли с тихим горем. Ей так хочется сделать все по-другому. С самого начала. Отдать больше, чем она давала, любить иначе, с нечеловеческой самоотдачей. Но странное чувство, будто это уже ничего не изменит, гложет ее, как разъедающая металл ржавчина. Несмотря на возрождение возлюбленного, она испытывает лишь безнадежность, ощущение какой-то точки невозврата к прошлому. Которое было таким счастливым и светлым. Глупости, с яростью повторяет она мысленно. Я все сделаю как надо. Я буду ласковой и нежной. Он мой возлюбленный, моя судьба, мой муж. Я все исправлю, чтобы он простил меня за свою смерть. Я буду защищать его и любить. Я отдам ему все. Я буду любить его так, как он этого и хотел. Самоотверженно и беззаветно. Он все еще любит меня. Ничего не изменилось. Ничего не изменится. У нас все хорошо. И все будет хорошо. Но в ее голове неотвязно стучит лишь одна мысль, одна фраза, сказанная проклятым колдуном: Уверена ли ты, что все действительно хорошо, Харуми? И на это она не находит никакого ответа. Ни честного, ни ложного.