Громкая Тишина

Прошло несколько дней с моего прибытия, и рутина отеля уже начала оплетать сознание — медленно, настойчиво, с почти ласковой неизбежностью. Каждый день был похож на предыдущий: утренний чай в одиночестве, приглушённые крики и смех за стенами, случайные стычки в коридорах, бесконечный фон из статического треска и далёких взрывов. Я научилась существовать в этом шуме, не растворяясь в нём — как камень в бурном потоке: вода обтекает, но не сдвигает. Сегодня я сидела в своём любимом кресле у окна — старом, продавленном, с потрескавшейся кожей, пахнущей пылью и чужими сигаретами. В руках был потрёпанный томик — сборник историй о потерянных душах, напечатанный на пожелтевшей бумаге, с запахом старой кожи и забытых чернил. Слова на страницах были знакомыми, почти успокаивающими: они говорили о падении, о сожалении, о тишине после бури. Я читала медленно, позволяя буквам скользить по сетчатке. Но тишина сегодня не пришла. Её вытеснил резкий, надрывный спор — диссонанс, который царапал нервы, как ногти по стеклу. Голоса доносились снизу, из главного зала, перекрывая даже вечный гул вентиляторов и треск старых ламп. — …это просто кошмар! Чёрт знает что, а не реклама! — Вегги почти кричала, и в её голосе слышалась не просто злость — настоящая, рвущаяся изнутри боль. Странно было слышать такую искреннюю страсть по поводу чего-то столь эфемерного, как рекламный ролик. Любопытство — холодное, аналитическое, почти научное — заставило меня отложить книгу. Уши мои, до этого расслабленно приоткрытые, резко насторожились, повернувшись в сторону лестницы. Я бесшумно встала, подошла к перилам и посмотрела вниз. Картина была хаотичной и в то же время предсказуемой, как плохо поставленный спектакль. Чарли стояла посреди зала, щёки алые от волнения, руки нервно теребили край пиджака. Вегги размахивала помятым листком бумаги, будто это было доказательство преступления. Энджел Даст развалился на диване, лениво подпирая голову одной из четырёх рук, а другой подбрасывал в воздух зажигалку. Хаск за барной стойкой методично протирал бокал — движения его были механическими, полными сдержанного раздражения. Ниффти носилась вокруг с метлой, но даже она замерла, услышав крики. И, конечно, Аластор. Он стоял чуть в стороне, опираясь на трость-микрофон. Улыбка — широкая, жёлтая, неизменная — была единственной стабильной точкой в этом вихре эмоций. Она резала воздух, как кровавый серп. — Что здесь происходит? — спросила я, и мой голос — тихий, ровный, почти без интонаций — прорезал шум, как щелчок выключателя в перегруженной комнате. Все обернулись разом. Чарли открыла рот первой, но Вегги перебила её, тыкая пальцем в Аластора с такой силой, будто хотела проткнуть его насквозь. — Мы пытаемся снять рекламу для отеля! Чтобы грешники узнали, чтобы пришли! А этот… — она запнулась, подбирая слово, — этот Радио Демон испортил всё! Сделал какую-то жуткую пародию на кровавый цирк! Аластор лишь слегка наклонил голову, улыбка стала ещё шире. — Я просто добавил… шарма, дорогуша. Современная публика любит зрелища. В этот момент зазвонил телефон Чарли — резкий, настойчивый звонок. Она взглянула на экран, ахнула, глаза округлились. — Это отец… Мне нужно ответить. Я ненадолго! Она умчалась в сторону коридора, оставив нас в зыбком, напряжённом молчании. Энджел первым нарушил тишину — лениво, томно, с наигранным безразличием. — Эй, вопрос есть. Если стрёмный улыбашка такой всесильный, то почему он не может заставить людей остаться здесь? Аластор медленно повернул голову. Улыбка не дрогнула. — Ох, поверь, я могу, — ответил он сладко. — Почему думаешь, я здесь? — прозвучал хриплый, лишенный интонаций голос из-за барной стойки. Хаск не удостоил нас взглядом, продолжая с методичной яростью начищать бокал. — Думаешь, я бы добровольно протирал бутылки и постоянно слушал, как ты трахаешься и стонешь, если бы он меня не принуждал? Пауза повисла тяжёлая, как мокрый бархат. В воздухе запахло горечью, бессилием и старой обидой. Я почувствовала, как внутри всё сжимается в знакомый ледяной комок. Эта атмосфера принуждения, цинизма, театральной жестокости была мне слишком родной. Только здесь она была приправлена адской буффонадой. — Подождите, — произнесла я, и слово это легло на стол, как холодный клинок. — Насколько я поняла из вашего недавнего… представления, вы не хотите принуждать грешников оставаться. Это должен быть их осознанный выбор. Разве не в этом суть проекта? Или я что-то упустила? — Я выбрал быть здесь, — Энджел фыркнул и повертел пальцем у виска с преувеличенным безразличием. — И я считаю, что всё это тупо. Мы в Аду, детка. Это и так конец пути. — А вдруг нет? — голос Вегги дрогнул от убеждённости. — Если никто до нас не смог — это не значит, что невозможно. Мы должны хотя бы попробовать! В этот момент из коридора донёсся почти истеричный визг Чарли — счастливый, полный надежды. — Вегги! Иди сюда! Скорее! Их последующий шёпот был стремительным, взволнованным, полным обрывочных фраз. Через мгновение Чарли выпорхнула в зал, её лицо сияло ослепительной, почти болезненной надеждой, как у ребенка, нашедшего клад. — Мне нужно спешить! — бросила она и исчезла за главной дверью, оставив за собой шлейф недосказанности. Я медленно подошла к Вегги, которая выглядела одновременно взволнованной и растерянной, словно её только что пронесло ураганом. — Вегги, расскажешь, что сейчас произошло? — спросила я тихо, останавливаясь рядом. — Ей позвонил отец, — прошептала она, — и сказал, что глава армии ангелов хочет встретиться и попросил его подменить! Пока мы переваривали эту ошеломляющую новость, Вегги, кажется, приняла внезапное, отчаянное решение. Она обратилась ко всем присутствующим, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание. — Так, внимание! Пока Чарли занята важными делами, мы переснимем рекламу! Ту, которая отразит её настоящее видение! Итак, нам нужна камера. Аластор? Тот, не меняя выражения лица, лишь слегка приподнял бровь и щёлкнул пальцами. В руке Вегги с легким хлопком материализовалась старомодная фотокамера. — Видеокамера, — поправила его Вегги, потирая переносицу с видом человека, чье терпение иссякает с катастрофической скоростью. Ещё один щелчок — и в её руках оказалась видеокамера. Её корпус покрывал странный, маслянистый блеск, а объектив подёргивался, будто живой. Хаос был предсказуемым. Хаск бубнил текст с выражением человека, читающего собственный приговор. Крылья его подрагивали от раздражения. Энджел то и дело вклинивался в кадр с непристойностями — Хаск хмурился, бокал в лапах скрипел. Ниффти, стоило объективу повернуться к ней, застывала с метлой, как кукла. — Отлично! Я всё... всё поправлю на монтаже! — голос Вегги был надломленным, истеричным. Она развернулась и почти побежала в соседнюю комнату. Я выждала короткую паузу, давая ей несколько секунд уединения, и бесшумно последовала за ней. Она сидела, сгорбившись, лицо спрятала в ладонях. Камера лежала на полу. — Могу я чем-то помочь? — спросила я, останавливаясь позади неё. Мой голос прозвучал чуть громче шепота, но не нарушил давящей тишины комнаты. — Здесь нечему помогать, — её голос был глухим. — Это всё просто ужасно. Безнадёжно. — Похоже, у тебя возникли проблемы, — из самой густой, неестественной тени в углу комнаты возник Аластор. Его статика трещала теперь от нескрываемого, почти сладострастного удовольствия. Он питался этим отчаянием. — Да почему ты вообще здесь? — выдохнула Вегги, не поднимая головы, и в ее голосе слышалась вся накопившаяся усталость и раздражение. — Забавы ради, моя дорогая! — он рассмеялся, и звук этот был похож на треск ломающегося позвоночника. — Я обожаю лицезреть, как никчёмные души стремятся свершить нечто значимое и феерично терпят крах. Прямо как ты сейчас. Молодец. Твоё присутствие снижает и без того ничтожную эффективность этого предприятия, — заметила я, глядя на него поверх головы Вегги. — Ты не участник, ты — помеха в эксперименте. — Тебя никто не приглашал давать оценки, — парировал он, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по мне с головы до ног, медленный и оценивающий, словно я была диковинным экспонатом в его коллекции. — Но раз уж ты настаиваешь... а ты всегда так защищаешь тех, кто слабее? Или у тебя просто обострённое чувство... справедливости? В его голосе на слове «справедливость» позвякивала ядовитая, уничтожающая насмешка. Мои уши, до этого настороженно подрагивавшие, резко замерли, прижавшись к голове. Шерсть на них встала дыбом от этого откровенного яда. Вегги, воспользовавшись паузой, внезапно вскочила и навела на него камеру. — Может, ты тогда... Но камера в её руках резко заискрила, затрещала и выпала на пол с глухим стуком. — Я бы не советовал, дорогуша, — сладко проговорил Аластор. — Это лицо создано для радио. Я молча наклонилась и подняла камеру. Её корпус был обожжён, стекло объектива покрыла паутина трещин, от неё шёл лёгкий дымок с запахом горелой проводки. Я сомкнула пальцы на ещё тёплом металле, позволив тонкому, почти неощутимому потоку холодной, упорядочивающей энергии — той самой тишине, что была моей сутью и моим самым острым оружием, — протечь по проводам и пластику. Трещины на стекле затянулись, словно раны на живой коже, дымок рассеялся. Я не исправляла её из сострадания. Эта истеричная девочка была моим временным щитом и инструментом в этом хаосе. Её полезность, а значит, и стабильность моего положения, должны были быть продлены. — Камера исправна, — сказала я, протягивая её ошеломлённой Вегги. Мой голос прозвучал не как утешение, а как приказ прекратить этот шум и действовать. — Пойдём. Конфронтация с тем, кто питается чужим поражением, — пустая трата ресурсов. Твоя энергия нужна в другом месте. Я взяла её под локоть — жест скорее направляющий, чем утешающий — и увела прочь, чувствуя на спине его взгляд. Он был тяжёлым, как свинец, и полным немого, но абсолютно понятного обещания. В зале я не руководила. Я направляла. Тихим словом, взглядом, я создавала вокруг себя островок принудительного порядка. Энджел, поймав мой холодный взгляд, на секунду сосредоточился. Хаск, отвечая на мою безразличную реплику, вложил в свой текст тень чего-то, напоминающего эмоцию. Ниффти я просто попросила подметать, забыв о камере, и это сработало. Мы записали несколько дублей. В них не было профессионализма, но была искренность — робкая и неумелая, но настоящая. Когда вернулась Чарли, от её утренней эйфории не осталось и следа. Она брела, опустив голову, плечи безвольно опущены, а походка тяжелая, будто она тащила на себе все грехи этого мира. — Чарли, ну, как прошло? Они слушали? — бросилась к ней Вегги, всё ещё полная надежды, выжатой из сегодняшних мучений и небольших побед. — К-конечно, слушали... — Чарли попыталась улыбнуться, но получилось жалко. — Но... — О, пошли! У нас для тебя кое-что есть! — не дав ей договорить, Вегги схватила её за руку и потащила в главный зал. — Морвен нам очень помогла, и сейчас будет показ! — Стойте, реклама? — глаза Чарли расширились от изумления, в них на мгновение вспыхнул огонёк. — Вы всё пересняли? Но увидеть её ей было не суждено. В тот миг, когда Вегги потянулась к пульту, воздух в зале содрогнулся. Из телевизора вырвался режущий слух сигнал — белый шум, смешанный с далёким колокольным звоном. На экране возникло строгое лицо диктора, и следующие слова заморозили кровь в жилах у всех присутствующих: «...поступило официальное предупреждение от Высшего совета. Годовое истребление... начнётся на полгода раньше установленного срока». В зале воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Воздух стал тяжёлым и безжизненным, пропитанным запахом страха и озона. Все усилия, вся эта возня с рекламой, все эти наивные надежды — всё это в одночасье превратилось в пыль. Слова диктора повисли в воздухе, превращая наивные декорации отеля в бумажные ширмы перед лицом настоящего Ада. Годовое истребление. Досрочно. Теперь правила игры изменились для всех — и для меня тоже.