Громкая Тишина

Спустя два дня боль стала фоновым шумом — надоедливым, монотонным гулом, который уже не резал, а лишь тупо давил, как тяжёлая рука, лежащая на груди. Ангельская рана на животе затянулась багровым, зловеще пульсирующим шрамом: неровным, выпуклым, с тёмными прожилками, будто кто-то вшил в кожу раскалённую нить и забыл вытащить. При каждом неловком движении она отзывалась глубоким, тянущим укусом — от которого темнело в глазах и на мгновение перехватывало дыхание. Я научилась дышать поверхностно, коротко, экономя каждый вдох. Я стояла перед зеркалом — огромным, почти во всю стену, — туго затягивая свежую повязку. Ткань врезалась в кожу, сдерживая ноющую боль, но не способная унять внутренний холод. Каждое движение — от простого вздоха до попытки выпрямиться во весь рост — отзывалось глухим эхом в костях, навязчивым напоминанием о том, что некоторые раны прорастают глубже плоти, оставляя шрамы на самом нутре. Я смотрела на своё отражение — бледное, с заострившимися чертами, с тёмными кругами под глазами — и не узнавала себя полностью. Это была всё ещё я, но уже другая: с отметиной, которую не спрячешь под одеждой. Я натянула огромную, мешковатую худи тёмно-серого цвета — такую, в которой можно было утонуть, спрятать руки, скрыть очертания тела и повязку. Костюм для битвы сменился униформой для выздоровления: практичной, не стесняющей движений и не привлекающей лишнего внимания. Я потянула капюшон вперёд — чтобы он отбрасывал тень на лицо, создавая личное пространство, щит от любопытных взглядов. Ничего лишнего. Как и всегда. — Ну же, — прошептала я своему отражению. Голос был хриплым, почти чужим — словно горло всё ещё помнило вкус собственной крови. — Просто спустись вниз. Сделай вид, что ты всё ещё в строю. Отель встретил меня непривычной чистотой. После хаоса и разрушений всё было восстановлено, отполировано до зеркального блеска — но это сияние казалось слишком стерильным, фальшивым, словно театральная декорация, выставленная взамен сгоревшего дома. Запах свежей штукатурки и лака всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом кофе и выпечки — Чарли снова пыталась поднять всем настроение. Первой, как всегда, заметила меня Вегги. Её острый, сканирующий взгляд мгновенно зацепился за мою фигуру в дверном проёме. Он оценил мою скованную осанку, тщательно скрытую под мешковатой худи, нехарактерный для меня выбор одежды и ту самую тень, которую отбрасывал капюшон. Мои уши — спрятанные под тканью — инстинктивно прижались к голове, пытаясь стать ещё меньше, уклоняясь от этого пронзительного взгляда. В её руках был тяжёлый серебряный поднос с идеально расставленными бокалами — она явно несла их на очередное «утреннее собрание». — Морвен. Рада видеть тебя на ногах, — её голос был ровным, профессиональным, но в нём сквозила едва заметная тревога. Она отставила поднос на ближайший столик — едва слышный звон стекла разнёсся по холлу. — Я хотела бы тебя предупредить, — произнесла она без предисловий, приблизившись так, что наши тени слились в одну. Голос стал ниже, предназначенным только для меня. — Твоя выходка на крыше с Радио Демоном не осталась незамеченной. Некоторые восприняли это как признак… меняющегося баланса сил. Я встретила её взгляд — не моргнув, заставив себя дышать ровно и глубоко, несмотря на то, что каждый вдох отдавался тянущей болью в животе. Дрожь в пальцах — холодная и предательская — оставалась моим секретом. — Баланс сил всегда был иллюзией, Вегги, — выдохнула я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. — Красивой сказкой для тех, кто боится смотреть в глаза реальности. Есть сила. И есть те, кто пытается её оспорить. Ничего не изменилось. — Изменилось всё, — она не отвела взгляд — её единственный глаз был холодным и цепким. — Ты показала уязвимость. И силу одновременно. Это опасная, взрывоопасная комбинация. Она заставляет одних нервничать, сжимать кулаки в карманах, а других — строить несбыточные, глупые надежды. Теперь за тобой будут наблюдать внимательнее, чем за последней новинкой в баре Хаска. И не только друзья, — она сделала многозначительную паузу, — если ты вообще считаешь кого-то здесь другом. — Пусть наблюдают, — я сделала лёгкий, почти неощутимый жест рукой — и тени в самом дальнем углу зала на мгновение сгустились, зашевелились, прежде чем послушно вернуться в норму. Уши под капюшоном резко дёрнулись, синхронизируясь с всплеском магии, и так же резко замерли. — Наблюдение — это пассивность. А пассивность в нашем мире ведёт к забвению. Я не собираюсь забываться. И не позволю забыть о себе другим. Уголок губ Вегги дрогнул в подобии улыбки — которая не дошла до её глаза. — Тогда тебе стоит знать. Аластор уже интересовался твоим… состоянием. Лично. Кажется, ты произвела на него впечатление. Она сделала паузу — давая словам повиснуть в воздухе, наполненном ароматом озона и притворства. — И, как ты верно заметила, его интерес редко бывает пассивным. Это сообщение вызвало во мне странное, двойственное чувство. С одной стороны — леденящий холод предупреждения: внимание Аластора редко сулило что-то хорошее. С другой — непонятное, назойливое тепло, которое я тут же постаралась задавить. Почему мысль о том, что он лично спрашивал обо мне, заставила моё сердце учащённо биться? Это была тревога? Или что-то ещё, чего я не хотела признавать? Мои уши под капюшоном непроизвольно насторожились — словно пытаясь уловить эхо его статики в воздухе — а затем прижались, пытаясь скрыть эту непрошеную реакцию. — Его визит не остался незамеченным, — мои пальцы непроизвольно сжали складки худи, и я почувствовала, как грубая ткань впивается в ладони. Уши прижались к голове сильнее, будто пытаясь защититься от навязчивого воспоминания о его визгливой статике. — Мы обменялись… любезностями. Он убедился, что я ещё дышу, а я дала понять, что даже моё дыхание может быть опасно. На этом его интерес исчерпан. — Ты так уверена? — Вегги склонила голову — её взгляд стал ещё острее. — Когда Радио Демон лично проверяет чьё-то состояние, это никогда не бывает просто любезностью. Это разведка. Зондирование почвы. Он ищет слабину, микротрещину в броне. И, похоже, он считает, что нашёл её. — Пусть проводит свою разведку, — я позволила голосу обрести лёгкую, почти неощутимую сталь — лезвие, скрытое в шёлке. — Но некоторые территории лучше картографировать издалека. Вмешательство в мои дела — игра с высокими ставками, в которой у него нет карт, а у меня — вся колода. Вегги понимающе кивнула — её лицо вновь стало непроницаемой маской профессиональной вежливости. Она повернулась и направилась прочь — её балетки отстукивали по полу чёткий, безжалостный ритм, который долго ещё отзывался в моих ушах. Сделав неглубокий вдох — и почувствовав, как повязка на животе туго натягивается, впиваясь в свежий шрам, — я медленно, стараясь, чтобы каждый мой шаг выглядел собранным и неторопливым, направилась в сторону бара. Каждый удар каблука о деревянный пол отдавался глухим, но уже привычным эхом в теле. Я выбрала стойку, а не один из столиков в зале: сидеть спиной к комнате в моём положении было бы непростительной роскошью. Лучше видеть всех. Лучше контролировать пространство. Лучше не дать никому подойти незамеченным. Энджел Даст — уже успевший переключить своё внимание на новый, блестящий объект — тут же метнул в мою сторону томный, оценивающий взгляд из-под полуопущенных ресниц. Его ухмылка была вызовом и приглашением одновременно — той самой, отточенной годами маской, под которой пряталась смесь цинизма и искреннего любопытства. — Ну что, героиня нашего времени, — просипел он, игриво покачивая бокалом с розовой жидкостью, в которой плавали крошечные светящиеся пузырьки. — Уже на ногах и готова заткнуть за пояс кого-нибудь ещё? Или просто пришла промочить горло после тяжёлых дней… выздоровления? Голос его был ленивым, протяжным, но в нём сквозила нотка неподдельного интереса — как будто он ждал, что я сейчас либо взорвусь, либо рассмеюсь. Он наклонился чуть ближе к стойке, опираясь на локоть, и его четыре руки синхронно сложились в театральный жест «расскажи всё». Хаск — стоявший за стойкой — лишь скользнул по мне своим обычным невозмутимым взглядом. Но я уловила в нём лёгкое, почти незаметное движение бровей — одобрительное, как будто он мысленно отметил: «выжила, уже хорошо». Он протянул руку к полке — не спрашивая, не дожидаясь заказа — и поставил передо мной высокий стакан с мутноватой, дымящейся жидкостью. От неё тянуло лёгким ароматом ментола и чего-то металлического — холодного, резкого, почти лекарственного. — Для тонуса, — коротко пояснил он, и в его хрипоте прозвучало нечто вроде заботы — редкое, почти неуловимое. — Не помешает. Выпей до дна. Я кивнула в ответ — принимая этот жест молчаливого признания. Моя рука сама потянулась к стакану — и я намеренно убрала дрожь в пальцах, прежде чем обхватить холодное стекло. Первый глоток обжёг горло ледяным жжением — но почти сразу же принёс тупое, успокаивающее онемение, на время заглушив пульсацию в животе. Уши под капюшоном непроизвольно вздрогнули от резкости ощущения — а затем расслабленно прижались, реагируя на распространение прохлады по телу. Энджел Даст — томно опираясь на стойку — провёл языком по краю бокала, не отрывая от меня игривого взгляда. Его глаза блестели — смесь любопытства и лёгкой провокации. — Так-так, молчунья… Слушай, а это правда, что ты там в его укрытии чуть ли не на пороге кровью истекала? — он прищурился — наслаждаясь возможной реакцией. — Ходят слухи, будто наша местная знаменитость лично примчался тебя спасать. Ну знаешь, в стиле «принц на белом коне», только вместо коня — статика, а вместо принца… ну, ты поняла. Я отпила ещё глоток — стараясь скрыть дрожь в руке. Почему каждый раз, когда кто-то упоминал его имя в контексте того дня, внутри всё сжималось — как будто кто-то резко дёрнул за невидимую нить? Я мысленно возвращалась к тому моменту в его радиовышке: к его ране, к его сломанному микрофону, к тому, как он смотрел на меня — без маски, без ухмылки, с голой, неприкрытой болью и яростью. И затем к его рукам — сильным, холодным, но неожиданно осторожным — которые несли меня через руины. Это воспоминание было таким же ярким и жгучим, как шрам на животе. Я не хотела об этом думать — но оно всплывало снова и снова, как навязчивая мелодия, которую невозможно выкинуть из головы. — Слухи — интересная штука, Энджел, — произнесла я — и мой голос прозвучал тихо, но чётко, как удар хлыста в тишине. — Они как грязь: чем больше её размазываешь, тем сложнее отмыться. И пахнут так же отвратительно. Я сделала ещё один маленький глоток — чувствуя, как холодная жидкость смягчает сухость в горле, но не может смягчить остроту его вопросов. Хаск — протиравший до блеска уже третий идеально чистый бокал — издал короткий, похожий на покашливание звук, который на его языке означал одобрение или предупреждение. — Она права. Ты слишком много внимания уделяешь чужим историям, Энджел. Лучше бы подумал, как объяснить Валентино свои очередные опоздания. Энджел на мгновение помрачнел — тень страха и раздражения промелькнула в его глазах — но тут же, будто по щелчку, он вернул себе маску беззаботности. Хотя в его глазах оставалась искренняя, неподдельная заинтересованность. — Ладно, ладно, не буду давить, — он поднял руки в шутливой защитной позе — четыре ладони одновременно. — Просто… это впечатляет. Серьёзно. Умение растворяться в тенях — полезный навык в нашем городе. Особенно когда вокруг летают ангельские мечи. Он сделал паузу — его взгляд стал чуть более внимательным, почти серьёзным. — Если честно, приятно знать, что у нас есть кто-то, кто может действовать… тихо. Иногда громкие шоу привлекают не ту публику. Я медленно повернула стакан в руке — наблюдая, как крошечные пузырьки газа поднимаются со дна и лопаются на поверхности. — Тишина бывает разной, Энджел, — сказала я. Голос был спокойным, но в нём звучала тяжёлая, почти осязаемая правда. — Иногда она — бархатный покров, который защищает. А иногда — гробовая, которая предупреждает о конце. Главное — правильно её истолковать. А то можно ошибиться. И дорого заплатить за свою ошибку. Хаск — не отрываясь от своего бесконечного полирования бокала — вставил своим низким, налитым свинцом голосом. — На этот раз он прав. После всей этой истории с небесами, некоторые… влиятельные лица стали обращать больше внимания на то, что происходит в тихих уголках. Твои способности не остались незамеченными. Энджел кивнул — на его обычно насмешливом лице мелькнула нехарактерная, быстрая серьёзность. — Да уж… Когда такие, как ты, показывают, на что способны, даже самые высокопоставленные шишки начинают нервно оглядываться. Он снова вернулся к своему игривому тону — но теперь в нём слышалась лёгкая нота уважения, почти восхищения. — Так что продолжай в том же духе, призрак. Выглядит стильно. И… пугающе эффективно. — Я это учту, — кивнула я — и в углах моих губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Не тёплую. Не дружескую. Просто — признание, что его слова задели нужную струну. — Морвен? — голос Чарли прозвучал тихо и осторожно прямо за моей спиной. Я медленно обернулась. Она стояла — обнимая себя за локти — а её взгляд с явным беспокойством скользнул по моему стакану, а затем вернулся к моему лицу. Она выглядела так, будто не спала всю ночь — под глазами лёгкие тени, волосы чуть растрёпаны, но улыбка всё равно была искренней, почти болезненно искренней. — Я… я видела, что ты спустилась, и это замечательно! — начала она быстро, словно боялась, что я сейчас исчезну. — Но… — она сделала маленький шаг вперёд — понизив голос почти до шёпота. — Мне кажется, после такой раны и потери крови… может, тебе не стоит пить что-то крепкое? Это может помешать заживлению, ослабить тебя. Позволь мне лучше сделать тебе чай? С мёдом и лимоном? Или что-нибудь тёплое и безалкогольное? Её забота была такой оголённой, такой искренней, что на мгновение стало неловко. Она не пыталась командовать или читать нотации — в её глазах читался чистый, неподдельный страх за меня. Мои уши — всё это время находившиеся в напряжённом, нейтральном положении — дрогнули и слегка развернулись в её сторону — улавливая дрожь в её голосе, лёгкое дрожание дыхания. Инстинкт требовал прижать их от нахлынувшей смущающей заботы — но я удержала их в положении лёгкого, настороженного внимания. Я смягчила свой взгляд — сделав его менее колючим — но голос оставила твёрдым. — Не стоит, Чарли. Искренне спасибо за заботу, но я могу позаботиться о себе сама. Уже много лет успешно это делаю. Я слегка повернула стакан в руке — и стекло издало тихий скрежет о столешницу. — И мой организм уже давно привык к вещам и покрепче адского пойла Хаска. Поверь, я знаю свою меру. И свои пределы. На её лице — таком открытом, таком беззащитном — мелькнула быстрая, как вспышка, тень разочарования — но она тут же кивнула — принимая мой ответ как данность, как непреложный факт. — Хорошо… Я понимаю. Конечно. Просто… — она обернулась — глядя на сияющий, стерильно чистый, восстановленный зал — и её голос снова стал тише, наполненным грустью. — После всего, что случилось, после всего этого ужаса и потерь… я просто не хочу никого ещё потерять. Особенно тебя. Эти слова — такие простые и такие тяжёлые — повисли между нами. Она видела во мне не просто союзника или силу — а человека, которого можно потерять. И в этом была её самая большая слабость. И, возможно, её самая большая сила. Я молчала мгновение — чувствуя, как что-то внутри дрогнуло. Не от боли в шраме. От её слов. — Никто никого не теряет, — ответила я — и в моём голосе впервые прозвучала не просто вежливость, а нечто вроде обещания. Тихого. Небольшого. Но настоящего. — Пока мы здесь стоим — мы всё ещё в игре. А я… — я сделала паузу — подбирая слова. — Не из тех, кто легко сдаёт свои позиции. Но если тебе… если тебе действительно захочется поговорить — не как принцесса с Оверлордом, а просто… ты всегда можешь ко мне обратиться. Чарли медленно кивнула — и её плечи немного расслабились. В её глазах всё ещё читалась тревога — но теперь к ней добавилась и тёплая благодарность. — Спасибо, — прошептала она — и её голос дрогнул. — Я… я запомню. Спасибо, Морвен. Она ещё мгновение постояла — словно желая что-то добавить — но вместо этого лишь улыбнулась — немного дрожащей, но искренней улыбкой — и, развернувшись, пошла прочь — оставив меня наедине с моими мыслями и наполовину пустым стаканом. Я наблюдала — как она удаляется — и осознавала странность только что произошедшего. Я — Оверлорд, который предпочитает тишину и дистанцию — только что добровольно предложила поддержку. Не из расчёта. Не как часть сделки. А просто потому, что… так вышло. Это было непрофессионально. Опасная слабость. Я допила последний глоток — чувствуя, как холодная жидкость проливается внутрь, но на этот раз не принося ожидаемого успокоения. Жжение в горле было приятным — но оно не могло заглушить того, что поднималось внутри: тихое, но настойчивое осознание, что я начинаю привязываться. Не к месту. Не к идее. К здешним обитателям. Решив, что достаточно общественных мероприятий на сегодня, я медленно поднялась со стула. Движение отозвалось лёгкой вспышкой боли в шраме — но уже не острой, а привычной. Я направилась к лестнице — ведущей в жилые покои. Коридор на верхнем этаже был погружён в полумрак и тишину. Сюда почти не доносился шум из зала — только приглушённый гул голосов и редкий звон посуды. Я уже почти дошла до своей комнаты — когда воздух вокруг внезапно сгустился и зарядился знакомым электрическим напряжением. Тихий, но настойчивый треск статики заполнил пространство — исходя, казалось, из самой тени у стены. Я остановилась — не поворачиваясь. — Полагаю, в твоём словаре нет слова «приватность», — произнесла я в пустоту — голос ровный, но с лёгкой сталью. Из тени — отбрасываемой арочным проёмом — материализовался он. Аластор. Его улыбка была на месте — но сегодня она напоминала оскал. Статика вокруг него вела себя беспокойно — порывисто — выплёскиваясь короткими, рвущими слух всплесками. В узком коридоре его присутствие ощущалось в десять раз сильнее — почти физически давя на плечи, на грудь, на раненый живот. — Приватность — роскошь для тех, у кого нет секретов, моя дорогая, — его голос прозвучал приглушённо, без привычного эха, но оттого казался ещё более опасным. Каждое слово падало медленно, как капля кислоты на металл. — А у тебя, как выяснилось, они появились. Он сделал несколько шагов по ковровой дорожке — абсолютно бесшумных, но каждый из них ощущался физически: пол под ногами будто сжимался, воздух густел. Пространства между нами теперь оставалось всего ничего — меньше вытянутой руки. Его алые глаза впились в меня — и в них плясали не просто искры любопытства. Там были молнии. Настоящие. Гневные. И ещё что-то — глубоко спрятанное, почти неуловимое, но от этого ещё более тревожное. — Башня VoxTek, — произнёс он мягко, почти ласково — но каждое слово было отравленной иглой, медленно входящей под кожу. — Очень интересный выбор для послеобеденной прогулки. Особенно для той, что едва стояла на ногах два дня назад. Не находишь ли ты, что это демонстрирует поразительную… прыть? Или отчаянную глупость? Я не отступила ни на дюйм. Шрам на животе запульсировал в такт учащённому сердцебиению — резкая, тянущая боль, от которой на мгновение потемнело в глазах. Но я не позволила себе даже моргнуть. В замкнутом пространстве коридора его статика вибрировала прямо в костях — мелкая, неприятная дрожь, как будто тысячи крошечных иголок одновременно касаются нервов. — Я не обязана отчитываться о своих передвижениях перед тобой, Аластор, — мой голос прозвучал ровно, холодно, без единой трещины. — Ты — не мой надзиратель. — О, но я — заинтересованная сторона! — он парировал мгновенно — и голос внезапно стал громче, резче, заставив статику взвизгнуть, как перегруженный динамик. — Когда моя… союзница — он выдержал паузу, намеренно насыщая слово ядом, растягивая его, как резину, — отправляется в логово моего заклятого врага, это перестаёт быть личным делом. Это становится политическим жестом. Жестом слабости. Или вызовом. Он наклонился чуть ближе — и я ощутила слабый, но отчётливый запах озона, смешанный с чем-то металлическим, горелым. Его дыхание — едва заметное — коснулось моей щеки. — Так что же это было, Морвен? — прошептал он — голос опустился до опасного шёпота. — Ты побежала жаловаться на моё плохое обращение? Или предложила ему свои услуги? Может, тебе прискучила наша маленькая игра, и ты решила сменить партнёра? Его слова дышали гневом — но сквозь гнев пробивалось нечто иное. Оскорблённое самолюбие. Почти ревность. Он воспринял мой уход к Воксу как личное предательство — как будто я принадлежала ему. Как будто между нами уже существовал какой-то договор, который я нарушила. Я почувствовала, как внутри закипает ответная волна — холодная, кристально чистая ярость. — Твоя параноидальная мания величия застилает тебе глаза, — ответила я — голос ледяной, режущий. — Я не твоя собственность. Не твоя союзница. И уж тем более не твоя игрушка. Я — самостоятельная сила. И если я решу провести разведку на территории твоего врага — чтобы оценить его потенциал — это моё право. — Разведку? — он фыркнул — и звук был похож на короткое замыкание, резкое и злое. — Ты называешь это разведкой? Идиотский риск! Он мог бы уничтожить тебя там, в его цитадели, где я бы не смог… Он резко замолчал. Словно поймал себя на слове. В коридоре повисла звенящая тишина — нарушаемая лишь треском его статики, который теперь звучал неровно, рвано, как будто внутри него что-то сломалось. «Не смог что?» — пронеслось у меня в голове — быстро, остро, как вспышка. — «Не смог вмешаться? Не смог защитить?» Я воспользовалась этой минутной слабостью — как ножом, вонзая его в самую уязвимую точку. — Боялся, что останешься без своей полезной пешки? — вложила я в голос всю возможную ядовитость — каждое слово падало медленно, как капля кислоты. — Не беспокойся. Я достаточно сильна, чтобы позаботиться о себе. Вокс предложил информацию. Я выслушала. Всё. Никаких сделок. Никаких предательств. Просто… сбор данных. — Информацию? — он рассмеялся — но смех вышел сухим, злым, безрадостным. — Какую информацию может предложить этот шут? Данные рейтингов? Последние сплетни? Его знание — это фастфуд для умов, дешёвый и бесполезный! — А твоё знание? — парировала я — не повышая голоса, но каждое слово било точно в цель. — Ты держишь его при себе — как дракон, охраняющий сокровище. Ты делишься лишь крохами — когда это служит твоим целям. Вокс — при всей своей поверхностности — хотя бы готов предлагать. Он понимает, что в нашем мире информация — это валюта, а не музейный экспонат. — И ты — такая проницательная — веришь его обещаниям? — он снова сделал шаг вперёд — и теперь между нами не было и полуметра. Его статика щекотала кожу — мелкими, неприятными разрядами. Взгляд был тяжёлым — пытаясь проникнуть в самое нутро, вывернуть наизнанку. — Ты действительно настолько наивна? Или тебя так ослепила его мишура? Блестящие экраны и громкие слова? — Меня не ослепляет ничего, — прошипела я — чувствуя, как гнев поднимается во мне ответной волной. — В отличие от тебя, я не позволяю личной неприязни закрывать возможности. Если твой враг обладает чем-то полезным — глупо этим не воспользоваться. — Личной неприязни? — он повторил эти слова медленно — и его ухмылка стала ещё шире, ещё неестественнее. — О, это куда больше, чем неприязнь, моя дорогая. Это принцип. И твоя готовность «воспользоваться» его предложениями говорит мне лишь о том, что твоя верность — понятие гибкое. Слишком гибкое. — У меня нет к тебе верности! — выпалила я — наконец теряя самообладание. Голос сорвался — стал громче, резче. — Никогда не было! Ты просто очередная сила в этом Аду, не более того! Внезапно он замолк. Ухмылка исчезла. Сменилась холодной, изучающей маской. Статика стихла — стала едва слышным фоном, почти неощутимым. — Ошибаешься, — тихо произнёс он. Голос почти очистился от помех — стал низким, опасным, почти человеческим. — Я — не «очередная сила». И ты это прекрасно знаешь. И то, что произошло на крыше… — его взгляд на мгновение скользнул по моей повязке — задержался там, как будто видел сквозь ткань, — …и после, в моей радиовышке, это подтвердило. Ты ввязалась в игру, правила которой до конца не понимаешь. И теперь твои попытки играть в другую игру с другим партнёром… — он покачал головой — медленно, почти печально. — …выглядят не просто глупо. Они выглядят отчаянно. Он выпрямился — снова отдаляясь — и его улыбка вернулась. Но теперь она была холодной. Безжизненной. Как маска, надетая второпях. — Хорошо. Играй в свои игры. Ходи к Воксу. Собирай его «информацию». Он развернулся — чтобы уйти. Его тень удлинилась по стене — стала огромной, угрожающей. — Но помни, Морвен. Некоторые двери, закрывшись, уже не открываются вновь. И некоторые союзы, будучи расторгнуты, не восстанавливаются. Ты сделала свой выбор. Надеюсь, ты готова заплатить за него цену. Он растворился в тени в конце коридора — так же бесшумно, как и появился. Статика стихла — полностью. Оставив после себя оглушительную, давящую тишину. Я осталась стоять одна — прислонившись спиной к прохладной стене. Пульс стучал в висках. Шрам на животе горел — как будто кто-то приложил к нему раскалённый уголь. Его слова висели в воздухе — отягощённые скрытой угрозой и… чем-то ещё. Обидой? Разочарованием? Он был прав в одном — я ввязалась в игру, не до конца понимая правила. Но он ошибался — думая, что я играю с Воксом. Нет. Я играла с ним. А Вокс был всего лишь очередной фигурой на доске. Но теперь — после этого разговора — я понимала: игра усложнилась. В ней появился личный, опасный элемент. И ставки стали пугающе высоки. Я зашла в свою комнату — закрыла дверь — пытаясь отгородиться от давящей тишины, которую оставил после себя Аластор. Но она просочилась внутрь. Поселилась глубоко в сознании — вместе с вопросом, на который у меня не было ответа: Какую именно цену мне придётся заплатить? И — главное — готова ли я её заплатить?